Первобытное верование и буддизм

Первобытное верование и буддизм

L'homme n'est pas injuste par le fait de sa nature, mais par l'infirmité d'une nature déchue. J. B. Vico*

Человек не лишен справедливости по своей природе, но он неустойчив из-за своей немощи (фр.).

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

I. Предания о нарушении первобытного закона

II. Арьяварта и первобытное верование

III. Сущность сиваизма — тримурти

IV. Триединство божества — первобытное верование всех народов

V. Арийцы итураны

VI. Отступничество от триединства — буддизм

VII. Буддизм материальный и буддизм мистический

VIII. Ефиопы и египтяне

IX. Пришлецы-египтяне водворяются в Нижней Фиваиде противниками верования туземцев

X. Буддизм Халдеи и буддизм Египта

XI. Пропаганда вавилоно-египетского буддизма

XII. Касьяпа

XIII. Гора жизни и гора смерти

XIV. Изгнание абаритов-египтян из Фиваиды

XV. Три Зороастра

Предисловие

1. На существующие предания о первобытном всемирном веровании до сих пор никто не обращал внимания.

2. Ученые — индологи и хинологи ограничили любознательность свою в отношении буддизма, или отступничества от первобытного верования, только изучением реформированного, монастического буддизма, существующего поныне на Востоке; между тем как это только оспины того эпидемического буддизма, который под различными именами колонизировал заразу по всем набережным Азии, Африки и Европы и, в сущности, был во все времена злым противником истины и естественного здравого быта и смысла человеческих обществ.

Вот два положения, которые излагаются в предлагаемом сочинении на основании исторических данных.

«C’est surtout un enseignement philosophique, qui doit ressortir de cette étude du Bouddhisme. Ce qui a manque au Bouddha, ce qui manque aux systèmes de nos jours, с est de connaitre exactement l’homme».

Если современные философские понятия о человеке сродни понятиям буддизма, то вопрос о значении буддизма современен и важен.

Но заметим, что упрек Сент-Илера как буддизму, так и современной философии, выражен неопределенно.

Нет сомнения, что под словами «connaitre exactement l`homme» он подразумевает познание не собственно человека, а того высшего закона, перед которым каждый человек есть подсудимый и без применения к которому сам по себе непонятен.

Буддизм, отвергнув закон, данный Брамой, создал свой закон; но человеческий закон без опоры есть произвол, ибо самому на себя нельзя опираться.

Если образованные народы стремятся к преобразованиям общественных учреждений сообразно истинному духу христианства и желают сложить с себя путы язычества и в условиях гражданства, то нет сомнения, что и высшие науки — философия и история — должны подчиниться соответственным преобразованиям и, разложив амальгаму понятий, отделить мнимое от истинного.

Обратим внимание на древнюю историю.

До сих пор только одной хронологии предоставлялось приводить в порядок весь архив преданий, в стройный организм истории древних народов.

Положив в основание всему семиустный Нил, где, по сказанию египтян, солнце, сочетавшись с болотными испарениями, произвело на свет первого египтянина, хронология распорядилась колонизацией младенчествующего человечества, в заключение своего труда поставила «nec plus ultra» и решила, что далее ничего нет, кроме пучины времен и существ, которых природа не успела доносить к эпохе создания известного древним мира.

Труды хронологии по части строя древних народов и труды мифологии по части минеральных веков и династии богов, полубогов и вообще мифов, которых существование подвергалось вычислениям, были постоянным предметом споров, и, наконец, надо же было сознать все неосновательное несостоятельным.

С новыми данными нельзя было уже смотреть на древний мир глазами каббалистов и посредством «nombre et raisonnement» открывать только материальную сторону жизни народов. Необходимо было уже взглянуть и на духовное их состояние.

Этот взгляд и составляет цель моего опыта.

Полагая в основание дух вместо форм, верование вместо чисел, я изложу вкратце некоторые соображения, которые должны были невольно зародить вопросы, развиваемые в предлагаемом сочинении.

Мы знаем мифологию египтян, хананеян или финикиян, эллинов и римлян, но не знаем религии этих великих древних народов; следовательно, мы знаем только баснословие о штатах Олимпа, Геликона и Парнасса.

Но была ли у этих народов религия — просвещение духа, закон духовного союза с божеством и с подобными себе, на котором основан союз части с целым, а следовательно, и с прочими частями того же целого?

Ни один из этих народов не оставил по себе не только следа духовного закона, которому он следовал, но даже упоминания о нем. Разумеется, мы исключаем упоминания о законах Менеса, Менона или Миноса (Μήνο) и Нумы. Законы Менеса принадлежали фиваитам, а не египтянам: при самом водворении на Нил египтяне их уничтожили. Законы Нумы принадлежали савинам, а не римлянам. Покорив савин, они уничтожили и законы Нумы. В заменившей царство и гражданскую власть республике явился главой Rex sacrinculus, тот же буддический и египетский Rex-pontifex, со своим иерократическим глаголом, заменявшим все законы: «Ne quis in administratione reipublicae nisi augurate fieret».

Что такое были patres или patricii? — жреческий род, санхедрин совета, суда и правления.

Что касается до юридических законов, то они неоспоримо существовали и имели свое действие даже за гробом: «Выпотрошив, просолив и начинив труп покойника ароматическими снадобьями, — пишет Диодор, — египтяне (а следовательно, и прозелиты их) не предоставляли рассмотрение жизни, пороков или добродетелей умершего судилищу невидимому, но совершали суд над ним сами, торжественно и всенародно. Честный человек, то есть исправно плативший свои долги, не терял цены и по смерти. Мумия его, смотря по оценкам достоинств, служила потомкам лучшим залогом в случае займа; покойника же, оставшегося в должниках по предьявленным заимодавцами документам, лишали погребения до уплаты долга родными его».

У египтян и прозелитов их были, однако же, боги, жертвы и поклонения богам, были храмы с тайнами Изиды, с додонскими, елевзинскими и иными тайнами. Но эти мистии ведал только мистагог и особый род мистиров, посвященных в таинства лабиринтов, лабораторий и иероглифов.

Для ежедневно изрекаемой оракулами прихотливой воли богов законы и не могли быть писаны. Профанам же, в числе которых были даже и философы Эллады, внушалось, что «истина есть солнце; слабые глаза простого смертного не в состоянии выносить его блеска: для него тьма полезнее».

Тайны вели естественным путем к суеверию, а суеверие разрешилось неверием.

Суемудрие, сбросив с себя духовное обуздание веры, сбросило потом и вещественные путы суеверия и явилось в торжественном лике полной свободы на стогнах Вавилона. Здесь и эллины, прозелиты промышленной религии, обратились в прозелитов промышленной науки. Кощунство дошло наконец до того, что и громовержец Зевс, и «furax Hermes» занялись также торговлей и продажей с публичного торга всех философов начиная с Пифагора1.

От Египта остался ливийский гранит, изузоренный иероглифами, от Вавилона не осталось праха; финикияне как будто не существовали; на развалинах Эллады возникла Византия. Римская империя испустила дух в Риме. Но кто бы думал, что после этого рушения языческого мира и свободная вера, и свободная наука (science a vendre), спасенные каким-то Ксизутром, завезенные на крайний север Европы и скрытые в таинственном Туле2, явятся в первой европейской академии, где председательствовал «pontifex in praedicatione, philosophus in liberalibus studiis»3.

Древние народы, образцы нашего сомнительного просвещения, оставили по себе только мифологию и борьбу различных философских систем, заменявших поочередно религию. Между тем как древние варвары, живущие по сие время, вынесли из глубины времен душу свою, верования и законы.

Значит ли это, что религия могла существовать только у непросвещенных народов, а просвещенный народ, как, например, эллины, в таком уже были возрасте, что могли ходить сами, без помочей? Но инды были не дети в науке; познание естества входило у них в религиозную обязанность; они были уже старцы и в науке любомудрия, когда эллины еще ползали и играли книгами, верили в оракулов, чародеев и шарлатанов египетских и халдейских.

При всем богатстве туземных материалов для истории, и особенно для верований Индии, the primitive religion of the brahmans не получила еще определительного значения в понятиях индологов. Тут они видели то единобожие, то трехбожие, то пятибожие, то семибожие и, наконец, многобожие; потому именно, что не на догматы и символы верования обращено внимание, а на картину обрядов и на толкование значения тысячи наименований Сивы.

Не решено также, как понимать буддизм: за «прекрасную ли отрасль религии Индии», по Клапроту, или за «un système hideux, semi-philosophique et semi-religieux», по Сент-Илеру. Сам Будда является то благочестивым лицом ортодоксальным, то злым еретиком.

В настоящее время более, нежели когда-нибудь, в науке, как и в жизни, владычествуют и свои моды, и свои пристрастия, и свои партии с исключительными воззрениями.

О нашествии хинологов на Китай в прошедшем столетии миссионер Ко заметил следующее: «Jamais l’Europe па été si riche en mémoires sur la Chine, et jamais la Chine n’y a été calomniée si sottement».

Той же участи может подвергнуться в настоящее время Индия. Туран для нас сторона; изучение его удовлетворяет только любопытство. В изучении же арийского языка, ведических письмен и верования просвечивает уже заря смысла на всю древнюю историю, над которой стоял египетский мрак.

Потушить эту зарю уже невозможно, но враждебные духу света магизм и каббала снова надвигают на Восток своего Luna-Lunus, снова подводят под числа незапамятные времена и замышляют посредством хронологии и колониальной системы затмить тучей сомнения и древность, и самобытность просвещения Индии. Они уже трудятся над эскизами высших взглядов на первобытное брожение человечества и на осадку его; заботятся отыскать Меру, горняя Брамы, в горах Тибета; смело утверждают, что до 1500 года до Х. Р. Индию населяли еще допотопные дикари и что если Индия что-нибудь знает, то этим обязана она колонии иафетидов, пришедших туда под именем арийцев. Откуда же? Судя по легкому намеку, вероятно, из Туле и Скандии, откуда, по сказаниям готфа Горнанда, вылетел первый рой пчел просвещения в Европу, а по Вестергарду — отделил от себя два отроя в Иран и Индию.

Если ловкая кисть изобразит вам хаос и если вы не имеете понятия о довременном состоянии вселенной, то игривый вымысел заменит в ваших понятиях истину.

По всем преданиям, на первой странице истории человечество является уже в цветущем возрасте и с книгою закона в руках.

В исконных преданиях Востока, признаваемых и христианством, сохранилась память о первобытной религии, бывшей достоянием всего человечества. По сказаниям же Египта, мудрецов Эллады, историков и поэтов Рима, человек, случайный по их понятиям, продукт сочетания стихий, прожил весь золотой век Сатурна законно без закона и впоследствии, уже для взаимных житейских расчетов, в различных странах, сочинил себе различные законы.

Но какой же смысл можно извлечь из теогонии и мифологии эллинов, где ничего нет, кроме обессмысления исконных преданий с явной целью кощунства над первобытным верованием и отрицания его?

Не следует ли давно обратиться к древним верованиям Востока и понять, в котором из них явно еще видны следы источника истины первобытной.

Но для этого прежде всего необходимо сознать основы истины и соответственные ей условия, и лик в догматах и обрядах; иначе историк не обличит лукавого духа отрицания под его лаврами и смешает начала веры с началами неверия и суеверия, материлизма и мистицизма, двуличия и безличия.

Из трех начал возникают три различных духа верования. Один развивает здравое, взаимно действующее состояние души и тела; другой развивает чувственные силы за счет психических; третий — психические силы за счет чувственных. Следовательно, здравый дух бытия один, а болезненных увлечений или уклонений к небытию два, с их различными степенями напряжения и расслабления. Один из них питает гордую мысль самообожания: «Я иной, я не от Брамы»; как говорит Веда про не сознающих Бога и уподобляющихся животным, обреченным на службу человеку. Другой в самоуничижении сознает Бога во всем и не сознает только в самом себе.

Из духа верования истекают и наши понимания о вещах, и наши действия.

Обратим внимание на это различие начал или основ при изучении истории и взгляде на нее при исследованиях. Здесь также только один путь истинный, в котором аналогия, синтезис и анализис составляют взаимных деятелей соображения.

Аналогия, как высший деятель соображения, требует объема обширных и глубоких сведений и созерцательных способностей. Синтезис требует знания условий, или теории механизма, анализис — практического разложения механизма для понимания его составных частей.

Если последовать верованию каббалистов, то на чем будут основаны соображения? По халдейским понятиям, божество En-Soph раздробилось в бесчисленные формы материи и живет в них. На этом основании, скажет изыскатель-аналитик, необходимо подробно исследовать каждую из этих форм, сложить все исследования вместе и по итогу решить, что такое En-Soph.

Но по этому способу исследований, чтобы понять на примере Сиву по тысяче его имен, составится только каталог тысячи особенных богов, и вместо Сивы, третьего лица тримурти, и Сивы тройственного мы придем к халдейскому Ен-Софу, двуспастному Сиве материальной природы.

Опыты односторонних и не вникающих в сущность взглядов, созерцание в телескопы того, что простыми глазами видно, нарушило с первого приема смысл древней религии Индии.

Каждое верование имеет свое собственное название по значению его; правоверие Индии называется сива-самайам, т. е. поклонение Сиве, как лику Брамы. Европейские индологи прозвали сиваизм брахманизмом, в угоду ли первому впечатлению или в угоду своим понятиям — неизвестно. Казалось бы, что это все равно и не может вести ни к какой смуте понятий. Напротив, неправильное прозвище сбило самих индологов с толку. Не зная, куда отнести гласно существующий сиваизм, они устроили из него особенную религию, и явился неизбежный вопрос: предшествовал ли брахманизм сиваизму или сиваизм предшествовал брахманизму?

Этот спорный вопрос существует по сие время неразгаданным.

Едва только приступили к переводу священных писаний Индии — Веды, заключающей в себе книги богословия и богослужения, и Пуранны4, заключающей в себе книги священных преданий, нераздельные с первыми и образующие с ними единый организм религии, как уже явились ученые вопросы: которые из этих сочинений древней литературы индийской древнее прочих? Кто был сочинителем Веды и Пураны, а следовательно, и основателем ведической философии (the founder of the Vedanta philosophie)?

Подобные задачи были равносильны требованию решить: который из членов человеческаго тела родился прежде других?

Несмотря на то что Вьяса5, олицетворение излияния истины, выразилось в Ведах и Пуранах как святое слово Брамы, оглашающееся и распространяющееся во времени, Колеброку угодно было утвердить за поэтом Вьяса, как автором всего священного писания Индии, неоспоримую личность, существовавшую и совершившую свой труд в несколько миллионов слоков (двустиший), по ведическому календарю, около 1400 лет до Х. Р. Девис же (Davis) определил время деятельности Вьяса под 1391 годом, а Джонс (Jones) — под 1180 годом до Х. Р.

Ведический календарь, следовательно, состоит в полной зависимости от толкователей, положивших за прочную точку отправления хронологических исследований нарождение еретика Буддга именно в 622 году до Х. Р.

Насколько определенно название Буддга (учитель), нисколько не определяющее его учения, настолько же определенна и европейская хронология, вводящая определенность в неопределенные времена, но и в неопределимые.

Что такое учение Вед, по смыслу Вед? — Учение познанию срути — божественной премудрости, духа закона, и смрити — священных преданий этого закона.

Не вникая в дух закона и не постигая смысла его, нельзя понимать и его преданий.

Что такое учение Буддга Сакья? — Отступничество от срути, или духа закона, воспользовавшееся плотию его и мертвой буквой, как трупом, которого тенью можно было только пугать воображение прозелитов.

И, несмотря на это, для индологов-мистиков буддизм казался прекрасной, возникшей отраслью из устарелого ведического древа; а для материалистов — низложителем каст и освободителем человеческого рода от Бога и закона.

С подобными основами собственных понятий индологи не сойдутся с браминами чистого учения Вед. Одних брамины примут за последователей буддического понтификата, других — за последователей учения Капила, и ни тем, ни другим не поверят духа своего учения именно потому, что первые явятся к ним не учениками, а учителями и проповедниками, а вторые будут требовать от них не духа слова, а осязательных форм и значений его в уверенности, что дух они поймут сами лучше необразованных браминов.

С запасом форменного знания языка экскурсы в глубину смысла напрасны. Например, содержание каждого слока закона Ману, как духа Вед, в правилах и обрядах жизни, прообразовательностью каждого слова. Как древний, маститый старец, он говорит уже намеками. Для постороннего язык его непонятен; для европейца, допрашивающего, сколько ему лет от роду, и торопящегося снять фотографически черты его, он таинствен. Но надо же как-нибудь объяснить, что он говорит. На это есть туземные ученые комментаторы, и очень естественно, что в комментаторах, последователях материального учения Санкия, западные индологи находят более и логики, и осязательного смысла. И вот знаменитый индийский схоласт Куллука-Бгатта толкует Ману «suivant des idées empruntées au système philosophique Sânkhia». Он «le plus précis, le plus lumineux, le moins fastueux, le plus savant, le plus profond et encore le plus agréable». Ему следуют и Колеброк, и Вильям Джонс, а за ними и прочие, хотя и с некоторыми оговорками. «Il faut convenir toutefois que Koullouka-Bhatta, pour ramener le texte de Manou à son interprétation, est forcé de le torturer singulièrement, et il serait sans doute possible d’expliquer la cosmogonie métaphysique de Manou d’une manière toute différente».

Но для чего же следовать мнимому толкователю, распространять ложные понятия, обманываться самому и уверять других, что в Ману нет слова о тримурти, что Ману знал только одного Браму, а о Вишну и Сиве не имел еще и понятия, что ему известны были только три Веды, а Пураны при нем еще не существовали?

Для чего все эти сведения дополнять предположением, когда редактировал Ману свои законы, в 1280, или 880 году до Х. Р. — раньше или позже? — и положением, что «les dogmes religieux y présentent toute la simplicité antique: un Dieu unique, éternel, infini, principe et essence du monde, Brahme ou Paramâtmâ (la grande ame), sous le nom de Brahmâ, régit l’univers, dont il est tour à tour le créateur et le destructeur»?"

Таков вывод понимания Ману по руководствам индийских современных буддгов. В Ману, по этим толковникам, нет следа сиваическаго тримуртизма, а между тем Ману начинает свою книгу словами «Аум, нама Ганнесайя!» что значит: «Аум, имя господа сил», т. е. Сивы, или проще: «Во имя тройственнаго господа сил».

Но исчисление подобных ложных понятий мало принесет пользы. Необходимо исследовать, из какого Меридова озера они истекают и, впадая в поток истины, нарушают его чистоту и ясность.

Первобытное верование и буддизм

Прошедшее не стоило бы ни мысли, ни слова, если бы не из него истекали и настоящее, и будущее, если бы можно было создать и новый исток бытия, и старую истину заменить истиной новой. Но вещественный мир превратен, а свет один и тот же и для древнего мира, и для нового.

И вещественное солнце, и солнце духовное не в разное время созданы, не тьма же дана была человеку, чтобы он выработал из нее свет. Но как для вещественного зрения можно затмить солнце, так и для духовного зрения можно затмить истину. Можно ослепить человека и вещественно, и нравственно, и для сознания веры ему останется только чувство осязания.

Мы видим теперь истину в полном ее свете; не иная была она и при восходе своем, и в те времена, когда ее заволокла туча лжи. Истина была дана в достояние и наследие всему человечеству, а не исключительно какой-нибудь общине с заветом таить ее от людей, по апофегме: «τό ράστον καταγελάσεται ό δήμος, δεϊταιγαρ τερατείας»6. Какой же дух отрицания ослеплял взоры магическим блеском и мороком, а сущность заменял призраками?

Если истории памятен потоп вещественного мира, то она должна помнить и переворот, который совершился в нравственном мире, когда истина замкнулась от простых смертных и вместе с наукой законов и явлений природы перешла из общего достояния в наследственную монополию, как тайны Изиды — в исключительный род египетских пеанов7. Обратимся же к едва ощутительным временам для памяти человеческой, с полной верой, что все, что сбылось, то неизгладимо отразилось светописью на ее скрижалях.

I. Предания о нарушении первобытного закона

В начале времен единство верования и языка. — Закон. — Нарушение и отступничество. — Первый религиозный переворот в Индии. — Изгнание отступничества в лицетворении Бали и сына его Ванна. — Хам и сын его Ханаан. — Египет и Финикия

Основа всех преданий заключается в коротких словах: «Вначале вся земля была устне едине и глас един всем».

Строгая обдуманность историка не может сознавать истину в красноречивом выражении поэта, что в продолжение золотого века человечество, не имея закона, соблюдало веру и правду: «sine lege fidèm rectumque colebat»8. Если первобытное человечество соблюдало веру и правду, которые и составляют всю сущность закона, следовательно, оно имело закон. Иначе не могло и быть: предвечен Творец, предвечен и закон Его. Всесовершенен Творец, всесовершенно и творение Его. Отступая от предвечного закона природы своей, человек, высшее существо творения, мог только нарушать свое первобытное совершенство.

История и не знает человека в диком состоянии, в состоянии животного, которому нужно было постепенно добиваться до высшего значения своего призвания к бытию, но знает его падшим, нарушившим закон.

Всемирный потоп был следствием нарушения закона о браках, воспрещавшего «сынам Божиим сочетаться с дщерями человеческими»; закон предвидел, что плодом этого сочетания будут титаны9, нарушители человеческой природы.

Предания Индии в своем смысле упоминают о распадении единства в мире от нарушения того же закона10, который воспрещал двиджам11 сочетаться браком с дочерьми судров, или породою отверженных от закона за преступления.

Отступничество12 от первобытного верования, как следствие нарушения закона, также сохранилось под различными образами в сказаниях народов.

Первый, в сущности, совершившийся в Индии религиозный переворот, в незапамятные времена, есть собственно отступничество науки от религиозного учения Вед, или, говоря просто, миропознания от богопознания. Новое учение и приняло название научного — бауддга1Ъ. В иносказании восстание дайтьян, или титанов, на девас-богов и относится к пропаганде и восстанию буддизма. То же событие олицетворяется также в Бали, главе титанов, которого Вишну низверг в преисподнюю — патала14.

Нет сомнения, что поэма Гезиода о происхождении богов и о восстании титанов имеет в основании своем эти иносказательные предания Индии и есть пародия в отношении их.

В Сирии Бали является под именем Бела и Нимруда15, основавшего Вавилон и поднявшего мятеж на бога. По преданиям Востока ему приписывается столпотворение и начало магизма. Иосиф Флавий, по сказаниям Эстия, пишет, что после рушения столпа Вавилонского, смешения языков и рассеяния по земле некоторые из спасшихся (?) жрецов похитили священные утвари у Зевса Эниалия16 и пришли в Сеннаар Вавилонский.

Сказание о святотатстве, нераздельное с катастрофой мира и смешением языков, принимает также различные формы и в мифах, и в истории.

У эллинов оно скрывается в мифе о Прометее, похитившем небесный огонь. Зевс повелевает приковать святотатца к кавказским скалам и истребляет преступный человеческий род потопом.

В иносказательных аватарах17, или подвигах Вишну, закон похищен главой духов тьмы, или титанов: "Глава титанов, Хайягрива — Семивыйный18, похитив священные Веды, скрыл их в глубине вод. Человечество, оставшееся без законов, впало в пороки и преступления и в наказание было истреблено потопом. Вишну, воплотясь в рыбу Майю, спас благочестивого Сатьяврата19 и, преследуя Хайягриву, скрывшегося от него на дне моря в виде рогатой рыбы, поразил его и возвратил священные книги Вед, исключая одной, которую Хайягрива успел пожрать. Это была книга Агни20.

В историческом смысле эта первая аватара относится прямо к буддизму, отрицавшему догматы Вед (срути), но воспользовавшемуся обрядною частью учения (смрити).

Как еретический буддга (учитель, учение), Капила21, отрекшись от духа, принял формы Капила ортодоксального, буддга Джайна22 явился в лике Джайна истинного, так и Тот (Thauth), Гермес или буддга Египта, воспользовался познаниями первого Гермеса, который получил премудрость и книгу закона от самого Бога23.

Как Тот в подражание Небу — «μιμησάμενος τὸν Ούρανόν» — творит кумиры и присваивает им поклонение и обряды божественные, так и Гермес-Прометей24, похититель небесного огня, замышляет при помощи науки (Минервы) добыть силы творчества и создать искуственного человека из стихий.

Таким образом, и в прямом, и в иносказательном смысле преданий мы видим в отступничестве от закона не одно отрицание закона, но и посягательство на права божественные, на права природы, а следовательно, и на общее достояние людей — истину.

К каким же временам отнести первобытный закон, в каком веровании искать его и когда совершилось отрицание? Предмет ли это истории или только обширное поприще для предположений и гаданий?

На последний вопрос должна отвечать сама история: что же касается до хронологии, то мы принимаем ее в буквальном, общем смысле, а не в численном. Для исконных времен существует только последовательность эпох по неизбежному закону развития их. Здесь хронология в числах берется не за свое дело и только затмевает предания, перенося одно и то же событие в различных видах в различные эпохи. По собственным именам невозможно определять время. В письменных сказаниях, как в изустной исконной песне, имена древних героев заменяются часто новыми. Подвиги мифов легко смешиваются с подвигами соименных героев; например, имя божества войны, Сканда, занесенное на запад Азии, переобразуется там в Скандар, Ель-Скандер, Исскендер, и все подвиги его могут приписаться Александру Македонскому.

Для эллинских теософов и историков только и было света, что Египет — страна Хама, и Хананея — страна сына его. По сказаниям эллинов со слов египтян следовало бы здесь искать не только древнейший мир, но и начало мира. Но отсюда в едва памятные, одиссеевские времена шли в Элладу фармакевсы с ящиками чудес, возвращающих старцам юность, безобразию красоту, а бессилию — силы; шли учители-каббалисты с правилом, что «истина есть солнце, яркий свет которого невыносим для слабых очей смертных; для них тьма полезнее».

Нельзя же считать первобытным верованием суеверие, чары, упоение чувств, омрачение разума, учение светобоязни и наставление прозелитам «беречь истину про себя, а другим рассказывать басни».

В таинствах ли Изиды искать первого закона? — Но родоначальники Египта и Вавилона прокляты отцом за обнаружение тайных его на рабство со всем потомством своим.

Обречение на рабство со всем потомством, без сомнения, совершено по закону. По закону же, на котором основаны и уставы Ману, наказание преступных состояло именно в обращении в судры, или в рабство со всем потомством (дасья).

Но по этому закону божественных сил три, и все три, выражаясь единым символическим словом, составляют единое божество — Отца творения25; а символ хамонитов, или хаманеян, есть таммушь и двуполая, самотворящая природа — тот же лингам, как увидим ниже, отступников саманеян. Во главе хамонитов жрецы, «их же главы и брады обриты», как выражается Иеремия.

Какое же верование до зарождения отрицания, водворившегося в устьях Нила, Тигра и Евфрата, признавало началом всего духовный, а не вещественный свет, с сознанием, что «солнце в руках Бога подобно светильнику в руках человека»?

II. Арьяварта и первобытное верование

До позднейших времен Индия была вне истории. — Предания о сиваизме как первобытном веровании. — Сабеизм магометанских писателей есть сиваизм

Арьяварта, страна горняя, страна праотцов, страна нарождения человека, словом, Индия — праматерь народов и языков, почти от начала времен до времен позднейших, существовала, можно сказать, вне всемирной истории.

Что же такое были инды в отношении египтян, хананеян или финикиян, эллинов и иных народов, которые по сие время стоят во главе истории, как источники и образцы всякой премудрости и умственного продовольствия просвещенной Европы? — Грифоны, стерегущие сокровища, варвары за пределами известного древним мира, про которых рассказывали только басни. Но «насколько уже положительно решено, — говорит Пани26, — инды есть древнейший из всех народов, когда-либо существовавших на земле. Их просвещение стояло если не выше современного нам просвещения, то наравне с ним в те еще времена, когда Европа, по всей вероятности, была болото и лес, населенный дикими зверями».

И несмотря на это, Индия для известных нам древних народов была как заповедный край для изгнанников. Геродот упоминает только об Индии Кавказской27, подвластной Дарию; Ктезий осмеливается назвать индов обширнейшим и справедливейшим из всех народов и упоминает только о пигмеях, о чудесах магнита и железных громоотводах и градоотводах. Сопутники и историки Александра Великого заставляют его сражаться с мифами Индии. Только добросовестный Страбон, описывая Индию, сознается, что он не верит всем вообще сведениям об этой стране, а сопутникам и историкам Александра Великого не верит в особенности.

Во всяком случае, инды, варвары в отношении просвещенных эллинов, имели искони свои предания и письмена, но не тайные, как иероглифы; имели свои законы, верования и гражданство; имели науки высших человеческих познаний и мудрецов, изучавших природу, время и времена. Чтоб промышленные хананеи не знали этой сокровищницы, это невероятно; а что они почерпали из нее свой ум и разум, таили источник своего обогащения и выставляли свое собственное имя на трудах производителя — это вероятно. Только около XVI столетия добились европейские промышленные фактории до волшебного мира Голконды, и только в настоящем столетии подошли европейские ученые мужи со своими светочами к солнцу, затемненному прохождением луны. И теперь, когда уже есть достаточное количество сведений, чтобы познакомиться с историей и бытом древней Арьяварты, надо опасаться, чтобы не сбылось с изучением ее того же, что случилось с изучением Китая в прошедшем столетии: «Jamais L’Europe n’a été si riche en Mémoires sur la Chine, et jamais la Chine n’y a été calomniée si sottement»28.

Духом и смыслом верования обуславливаются быт29 или гражданство и язык народа. Это просто; это то же, что взаимность мысли, слова и дела. Слово есть выражение мысли, действие есть олицетворение, совершение мысли. Сверх того, слово есть посредник между мыслью и действием, его правдой сохраняется взаимность.

Если мысль, слово и действие составляют единое в трех видах, то по одному члену понятны другой и третий. Точно то же и в веровании, гражданстве и языке, зависимых друг от друга и определяющих друг друга. Признавая первоначалие верования, должно признать и первоначалие истекающих из него условий гражданства и языка.

Филология начинает уже сочувствовать значению арийского языка и соглашаться на исконное его первенство; но до сих пор изучались только формы языка; на дух же его, в котором, собственно, и заключается история жизни и верований народа, мало обращали еще внимания.

В исследованиях о богопознании индов то же отсутствие понимания духа религии и изучение только форм и тысячи проименований божества, с толкованиями по применению к эллинской и латинской бессмысленной мифологии.

«Наше несчастье состоит в том, — говорит Амиот, — что мы смотрим на древний мир глазами греков и римлян и видим в нем только пастухов и дикарей».

Отсюда мнимая бесчисленность божеств и мнимый пантеизм, которому обрекла ученая Европа религию (1а religion orthodoxe) Индии. Отсюда те неопределенные понятия о каком-то брахманизме и подобные определения, как, например, извлеченные Гинье из толкований Крейцера: «Следовательно, эта древняя религия браминов есть некоторый род пантеизма (une sorte de panthéisme), по-видимому, привитого к господствовавшим и основным понятиям народной религии, которая, по всему вероятию, в начале своем была не что иное, как поклонение Сиве-Махадеве, великому Бахусу (le grand Bachus), или Бахусу Индии»30.

Как применить эти гадания к какому-нибудь смыслу и что можно из них вывести, когда ни один еще из трех членов этой пропорции не известен?

Один говорит, что брахманизм, или некоторый род пантеизма, привился к какой-то народной религии (religion populaire), которая, по всему вероятию, была сиваизм или вакхизм (?), а другой утверждает, что сиваизм есть древнейшая секта брахманизма31.

Таким образом, в готовых выводах нет ничего определительного не только в отношении первобытной религии, но даже в отношении сущности так называемого брахманизма. А потому невольно надо обратиться к преданиям и источникам.

По всем восточным преданиям, можно сказать без исключения, первобытной и повсеместной религией был сабеизм, т. е. поклонение Сиве. Эта повсеместность подтверждается и всеми преданиями Европы.

Первоначальное поклонение Эллады было Сиве, и имя его сохранилось в названиях: Xeßo, Xeßoc, Sdoè, Çeuè, и значило, по Диодору, живой. «К нему относилось и главное жертвоприношение».

Название savini коренных жителей Италии происходило, по Катону, от имени божества Sabus, или Savus.

Плиний также упоминает, что «Sabini a religione et deo-rum cultu Sevini appellati».

По Иосифу Флавию, по-македонски бог-жизнедавец назывался Zipa.

По Тациту, suevones прославляли бога Tristonem32 и сына его Мано как своих родоначальников.

Все божества древних славян относятся к сиваизму и тройственности. Сива вполне сохраняет свое имя, называясь Сива, Сева, Ziwie. Изображение триглавого Сивы, трикалавид (триобразный, тривременной), у славян — триглае; светавас — Индра световидный, белоконный, у славян — Сеетоеид; васула — Вишну, хранитель живота (дживату) — Волос, Белее; парьяния33 — божество грозы, благодати (дождя) — Перун, и пр. и пр.

По всем верованиям арабов, пишет Гербелот,34 инды, древние персы, хананеи или ассириане, египтяне и греки до принятия иудаизма, христианства и исламизма были сабея-не или сивиане (sabi, sabioun, sabian). По преданиям восточных христиан, Константин Великий до принятия христианства следовал религии савиан35.