Как это было (Анисимов) — ДО

I.

Съ того самаго дня, какъ присяжный повѣренный Брагинъ принялъ на себя въ первый разъ въ жизни защиту предъ военнымъ судомъ девяти каторжанъ, обвиняемыхъ, по 279 статьѣ, карающей смертной казнью, имъ овладѣла совсѣмъ особое, неизвѣстное ему раньше, душевное состояніе. Въ него вселилась смутная, но большая тоска отъ страха за ихъ жизнь, и такая же смутная, но страстная надежда, что они будутъ спасены.

Пять дней пути къ тому сибирскому городу, гдѣ долженъ былъ состояться судъ, онъ думалъ только о нихъ и о нелѣпой жестокости казни.

Получивъ пропускъ, Брагинъ на шустрой извозчичьей лошадкѣ отправился въ тюрьму.

Пока простыя санки двигались по городскимъ улицамъ, его не покидало обычное теперь для него состояніе тоскливаго безпокойства за жизнь его девяти кліентовъ. Но когда, продолжая путь къ стоявшей за городомъ тюрьмѣ, онъ выѣхалъ на просторъ сверкающихъ бѣлизной снѣжныхъ полей, а потомъ пересѣкъ и старую сосновую рощу, съ могучими деревьями-великанами, усыпанными хлопьями снѣга, отъ которыхъ вѣяло неземнымъ спокойствіемъ непреходящей вѣковой красоты, онъ вдругъ весь встрепенулся, расправилъ въ шубѣ плечи, вздохнулъ всей грудью и заговорилъ самъ съ собой:

— Что за вздоръ!? Висѣлицы — среди этой красоты лѣсовъ и полей?.. Вздоръ!..

Онъ бодро, даже весело соскочилъ съ санокъ, подошелъ къ воротамъ тюрьмы и дернулъ заржавленную ручку звонка. Раздался протяжный, переливчатый звонъ, и все стихло.

Бѣлая стѣна тюрьмы съ угловой башней, на снѣгу у нея едва замѣтный, закутанный, недвижимый, какъ кукла, часовой, кругомъ снѣжная равнина, тишина и яркій свѣтъ морознаго зимняго полдня — повѣяли на него полнымъ душевнымъ покоемъ и ясностью какого-то будто вновь родившагося въ душѣ чувства жизни. Забывшись и отдавшись этому новому настроенію, Брагинъ стоилъ у воротъ, безсознательно повторяя про себя навязавшіяся слова:

— Не можетъ быть! Не можетъ быть!

— Баринъ, звоните крѣпче, — посовѣтовалъ извозчикъ. Они, черти, сразу никогда не откроютъ.

Брагинъ нетерпѣливо позвонилъ. Воротный надзиратель медленно зашевелился, посмотрѣлъ въ глазокъ маленькой калитки, отперъ ее и пропустилъ защитника.

На большомъ тюремномъ дворѣ лежалъ такой же бѣлый покровъ, и грудь дышала тѣмъ же морознымъ воздухомъ.

Такъ какъ «смертниковъ» не приказано было выводить изъ камеры, то послѣ долгихъ перезвоновъ по телефону въ конторѣ тюрьмы, послѣ подозрительныхъ оглядываній искоса — Брагина повели въ помѣщеніе, въ которомъ находились его подзащитные.

Они провели въ тюрьмѣ уже два мѣсяца. За этотъ срокъ къ нимъ заходили только слѣдователь и прокуроръ, и еще однажды посѣтилъ ихъ губернаторъ, желавшій лично видѣть этихъ важныхъ преступниковъ, совершившихъ, какъ онъ говорилъ и думалъ, звѣрское, неслыханное по своей дерзости нападеніе на военный конвой съ цѣлью побѣга, вслѣдствіе чего губернаторъ и передалъ это дѣло въ военный судъ.

По отношенію къ себѣ начальствующихъ лицъ, по взглядамъ и разговорамъ караулившихъ ихъ солдатъ, по строгостямъ режима, по постоянному опасенію за ихъ побѣгъ начальника тюрьмы, его помощниковъ и надзирателей, по внезапно возникшему прозвищу ихъ «смертниками», а ихъ камеры «смертной» — они знали, что всѣ считаютъ ихъ обреченными на казнь. Они сознавали это до такой степени ясно, что ихъ никогда не покидало чувство очевидности предстоящей имъ судьбы. Отъ этого у нихъ вытравились изъ сознанія всякіе расчеты на избавленіе отъ смерти, но вмѣстѣ съ тѣмъ развилась обычная черта всѣхъ смертниковъ — мечтать, что какъ-нибудь случайно, какимъ-то чудомъ, но они въ концѣ-концовъ ускользнутъ отъ висѣлицы…

Всѣ девять содержались вмѣстѣ въ одной камерѣ, такой тѣсной, что они едва размѣщались на ея полу. Ни стола, ни наръ въ камерѣ не было. Грязное окно съ рѣшеткой было такъ высоко и такъ мало, что они не видѣли ни клочка неба. Для всѣхъ отправленій и днемъ и ночью стояла «параша».

Ни одного изъ нихъ ни разу не выпускали изъ камеры даже въ коридоръ, а въ глазокъ двери они постоянно видѣли слѣдившіе за ними глаза часового-солдата. Они были закованы по рукамъ и ногамъ, причемъ наручники были соединены такой короткой цѣпью (всего въ шесть вершковъ), что ни лежа, ни сидя, ни стоя, никакъ нельзя было найти для рукъ такого положенія, чтобы они не отекали и не ныли. И эта непрестанная боль въ рукахъ также непрестанно напоминала о казни, спугивая съ души всякій проблескъ осмысленной надежды. И дни и ночи они проводили большею частью лежа на полу, точно живые трупы въ общей, такъ сказать, предварительной могилѣ. Лишь временами они отчаянно шумѣли, ругались или спорили въ нѣсколько голосовъ подъ пронзительный лязгъ кандаловъ. Въ эти періоды казалось, что отъ нихъ отлеталъ неразлучный съ ними ужасъ смерти, но онъ напоминалъ о себѣ остальной тюрьмѣ, и она вся сразу вспоминала о своихъ девяти «смертникахъ». Потомъ они затихали, и тюрьма какъ будто забывала о нихъ… Ужасъ смерти снова безраздѣльно водворялся лишь въ ихъ камерѣ… Хотя они, какъ всѣ сбитые судьбой въ одну кучу, отрѣзанные отъ всѣхъ впечатлѣній человѣческой жизни, но люди, жили въ постоянномъ каждый противъ всѣхъ и всѣ противъ каждаго раздраженіи, но, когда это чувство особенно обострялось, то, крича, ругаясь, лязгая кандалами, они избавляли въ такіе моменты другъ друга отъ навязчиваго представленія объ ожидавшей ихъ участи. И это было ихъ общимъ спасеніемъ среди ихъ общей смертельной тоски.

Когда старшій помощникъ ввелъ Брагина въ пропитанный густой тюремной вонью коридоръ, и надзиратель, гремя желѣзомъ, быстро отперъ и распахнулъ дверь «смертной» камеры, заключенные моментально вскочили съ пола, и въ тотъ же мигъ раздался такой рѣзкій и страшный лязгъ сразу восемнадцати паръ кандаловъ, что Брагинъ отъ неожиданности и жуткой боли въ душѣ въ первую минуту совсѣмъ растерялся. Заключенные же сгрудились въ кучу, и всѣ придвинулись къ нему, ища взглядомъ его глазъ. Осмотрѣвшись въ полутьмѣ, онъ впервые въ жизни увидѣлъ предъ собой людей, знающихъ, что имъ навѣрное не избѣжать казни. Онъ увидѣлъ ихъ сверкающіе глаза, смотрѣвшіе съ блѣдныхъ, отечныхъ, тюремныхъ лицъ, какъ темная, холодная вода прорубей на рѣкѣ зимою, и вдругъ понялъ, какой ужасъ кроется въ этихъ стеклянныхъ взглядахъ, привыкшихъ въ долгіе дни и ночи сверлить лишь холодную бездну по ту сторону жизни.

Ихъ страшныя въ своей неподвижности лица и дико блестѣвшіе глаза всѣ уперлись въ растерявшагося защитника, стараясь уловить, есть ли у него какая-нибудь надежда? У Брагина же почти остановилось сердце, и онъ закрылъ на секунду глаза. Но, сдѣлавъ надъ собою усиліе и вспомнивъ свое настроеніе по дорогѣ чрезъ сосновую рощу, онъ овладѣлъ собой, и вдругъ сознательно, спокойно и ясно улыбнулся имъ и дружески сталъ здороваться съ ними.

— Вы первый человѣкъ, котораго мы здѣсь видимъ, — почти закричалъ одинъ изъ нихъ.

И всѣ они сразу, перебивая другъ друга, забросали Брагина вопросами, залязгали цѣпями, заговорили, не слушая ни его, ни другъ друга, быстро переглядываясь съ нимъ и между собой радостными взглядами. Они вдругъ прочли въ его лицѣ, въ его глазахъ, во всей его фигурѣ и жестахъ надежду на жизнь, о которой онъ не смѣлъ, не могъ или не умѣлъ сказать словами. И Брагинъ видѣлъ, какъ мгновенно сползла съ ихъ лицъ роковая неподвижность, и быстро исчезла та особая, покрывавшая ихъ уже тѣнь, которая бываетъ лишь на лицахъ приговоренныхъ къ казни. Среди смерти какъ бы пронеслось дуновеніе жизни…

Съ этого свиданія съ защитникомъ для заключенныхъ наступилъ новый періодъ ихъ существованія, — періодъ напряженной борьбы съ судомъ за свою жизнь.

II.

Побѣгъ, за который грозила казнь всѣмъ девяти заключеннымъ, произошелъ такъ:

По старому сибирскому тракту шелъ этапъ. Стояла поздняя сибирская осень, сухая, морозная, когда снѣгу еще нѣтъ, а уже все мертво, оголено и лишено покрова, когда вѣтеръ такъ рѣзокъ, земля и небо такъ мрачны, а людямъ всегда такъ холодно, что кажется, будто бы и въ самой природѣ ничего не осталось, кромѣ злобы.

Арестанты, какъ полагается, т.-е. каждое утро на разсвѣтѣ, выступали изъ этапнаго помѣщенія и шли затѣмъ часовъ пять-шесть подрядъ, дѣлая верстъ двадцать до слѣдующаго этапа. Шли вереницей вперемежку съ солдатами, изнемогая отъ холода, отъ усталости, отъ долгаго голоданія, отъ плохой, неудобной обуви, отъ неуклюжей, тяжелой арестантской одежды, а главное отъ точившаго душу чувства безнадежности. Слабые и больные ѣхали на подводахъ. Послѣ полудня добирались до слѣдующаго этапнаго зданія, входили въ него и заставали тамъ обычно дымъ, угаръ и холодъ, такъ какъ этапныя помѣщенія топятся только въ дни прохода партій два раза въ недѣлю. Грѣлись, какъ могли, у огня или прижимаясь другъ къ другу, готовили себѣ пищу, кричали, ссорились, бранились и только къ вечеру затихали. Спали въ повадку на нарахъ и на полу тревожнымъ, тяжелымъ сномъ съ кошмарами, съ нытьемъ въ душѣ и въ тѣлѣ, со стонами, вздохами, хрипами, въ полутьмѣ коптящихъ лампъ, въ духотѣ и вони. А на утро опять вставали и шли дальше по старой «Владимиркѣ», по замерзшей дорогѣ среди обнаженнаго лѣса и пустыхъ паскотинъ.

Партія состояла изъ 33 арестантовъ и 18 конвойныхъ солдатъ. Ни женщинъ, ни дѣтей не было.

Когда этапъ вытягивался длинной вереницей, то впереди всегда оказывался каторжанинъ-аграрникъ Гуржій. Онъ твердо шагалъ по замерзшей землѣ и все какъ будто присматривался къ небу, къ молочнымъ, сѣрымъ облакамъ, къ унылому, пустому лѣсу. Это былъ молодой крестьянскій парень, сильный, здоровый, съ русскими усиками и чистыми, смѣлыми глазами. Ему шелъ всего только 20-й годъ.

Гуржій былъ добрый, мягкій человѣкъ съ жаждой творческаго земледѣльческаго труда. Идя межъ широкихъ паскотинъ, онъ мысленно глазами распахивалъ ихъ и радовался, какъ ребенокъ, рѣдкимъ полосамъ почернѣвшаго жнивья по дорогѣ. Въ этапѣ онъ непрерывно переживалъ смѣну двухъ острыхъ настроеній: то его наполнялъ порывъ почти молитвеннаго восторга предъ красотой и просторомъ полей и лѣсовъ, по которымъ онъ истосковался въ тюрьмѣ, то горько сокрушался объ убитыхъ имъ двухъ молодыхъ солдатахъ-башкирахъ изъ усмирявшаго его родную деревню отряда, и тогда его вдругъ одолѣвали приступы сильнѣйшей злобы къ начальству, къ своему помѣщику, къ пропагандистамъ, къ полиціи, — вообще ко всѣмъ людямъ, доведшимъ, какъ онъ думалъ, его, скромнаго парня, до того, что онъ сталъ каторжникомъ и убійцей. И онъ изступленно проклиналъ ихъ.

— Я еще покажу себя! — кричалъ онъ и грозилъ какою то страшною местью.

Въ партіи онъ сторонился уголовныхъ каторжанъ, образовавъ около себя отдѣльную группу, ловко и хозяйственно устраивалъ ее при ночлегахъ, при распредѣленіи подводъ. Онъ покупалъ для нея пищу, возился съ варкой обѣдовъ, чая, закускою, хлѣбомъ по пути.

Другой каторжанинъ партіи изъ крестьянъ — Синяковъ — новобранцемъ попалъ въ такъ называемое возстаніе, которое заключалось въ томъ, что рота, куда онъ былъ зачисленъ, отказалась повиноваться офицерамъ, и вышла со двора казармы на улицу съ краснымъ флагомъ. За это Синяковъ и еще семь человѣкъ, такихъ же, какъ онъ, новобранцевъ, судились военнымъ судомъ, который осудилъ его къ смертной казни «за явное возстаніе въ числѣ болѣе восьми человѣкъ», какъ значилось въ статейномъ спискѣ Синякова. По конфирмаціи Синякову казнь была замѣнена безсрочной каторгой. Въ тюрьмѣ Синяковъ сталъ считать себя эсъ-эромъ и вѣрилъ, что скоро будетъ общее возстаніе, которое всѣхъ освободитъ. Въ противоположность Гуржію онъ всегда былъ въ ровномъ, ясномъ настроеніи.

Около Гуржія держался еще одинъ каторжанинъ — Абрамъ Машурьянцъ, совсѣмъ юный, красивый кавказецъ, сынъ грегоріанскаго священника. Машурьянцъ учился въ гимназіи. Въ 4-мъ классѣ, семнадцати лѣтъ отъ роду, онъ убѣжалъ изъ пансіона и примкнулъ къ шайкѣ экспропріаторовъ, называвшихъ себя анархистами. По ихъ порученіямъ онъ цѣлый годъ возилъ бомбы изъ города въ городъ. Машурьянцъ такъ привыкъ къ этому занятію, а чувство постоянной опасности такъ поднимало его въ собственныхъ глазахъ, что онъ испытывалъ почти тоску и скуку, когда въ его ручной багажной корзинкѣ не было снаряда. Съ бомбами же онъ былъ и арестованъ на вокзалѣ въ Одессѣ. Отстрѣливаясь при арестѣ, онъ убилъ городового, былъ судимъ и осужденъ судебной палатой на 20 лѣтъ каторги. Общительный, веселый нравъ Машурьянца, сохраненный имъ даже въ тюрьмахъ и на этапѣ, вызывалъ къ нему общую симпатію и арестантовъ и конвойныхъ солдатъ. Онъ жилъ минутными настроеніями, непрестанно острилъ и пѣлъ, жаждалъ только свободы и мечталъ объ удалой разбойничьей жизни на Кавказѣ. Случалось, что смѣлый и откровенный Машурьянцъ, обнимая солдатъ, разсказывалъ имъ о планѣ своего будущаго, необычайно отважнаго побѣга или мечталъ вслухъ о чудесномъ освобожденіи, и ему каждую минуту казалось, что вдругъ неожиданно это счастье освобожденія для него настанетъ и унесетъ счастливаго Абрама Машурьянца на Кавказъ къ его милымъ горамъ, къ яркому солнцу.

— Смотри, Абрамъ, не сваляй дурака, — говорилъ ему иногда строго старшой въ конвоѣ, унтеръ-офицеръ Лабановъ, природный сибирякъ, необычайно крѣпкій и плотный блондинъ съ рѣшительнымъ лицомъ. — Придется тебя подстрѣлить, какъ зайца. Хорошій ты малый, а раздавимъ тебя, какъ червяка на дорогѣ.

Самую яркую и рѣзко отдѣленную группу въ этапѣ составляли восемь человѣкъ старыхъ уголовныхъ каторжанъ, осужденныхъ за разбои, убійства, грабежи, изнасилованія и т. л. Это была уголовная аристократія этапа, командовавшая всей партіей. Ихъ власть въ этапѣ была почти неограничена, и основаніемъ этой власти служилъ необузданный терроръ этихъ людей, которымъ нечего было терять. Они всегда имѣли деньги, взысканныя съ остальныхъ арестантовъ. Ежедневно по вечерамъ пили они водку, играли въ карты, неистово ругались, дрались и били или грозили побоями всѣмъ нарушителямъ ихъ обычаевъ. На этапное передвиженіе они смотрѣли, какъ на своего рода праздникъ въ своей однообразной каторжной жизни, и старались его по своему использовать.

Было въ партіи три крестьянина, возвращавшихся этапомъ на родину «за безписменность», т. е. за неимѣніе при себѣ паспортовъ. Всѣ трое бородатые мужики шли вмѣстѣ въ одно село. Совсѣмъ случайные люди въ тюрьмахъ и этапахъ, они держались особнякомъ, опасливо сторонясь каторжанъ. Они разговаривали между собою только о хозяйствѣ и о своихъ домашнихъ дѣлахъ, а къ неожиданному аресту и неволѣ относились съ истинно-крестьянскимъ терпѣніемъ и выдержкой.

Десять арестантовъ были назначены въ ближайшую губернскую тюрьму для отбытія наказаній за кражи по приговорамъ мировыхъ судей.

Четверо «слѣдственныхъ» шли на допросъ къ слѣдователю по дѣлу объ убійствѣ въ дракѣ.

Пять человѣкъ уголовныхъ ссыльно-поселенцевъ пересылались за самовольную отлучку въ мѣста ихъ приписки.

Былъ еще въ партіи худой, длинный 16-лѣтній мальчикъ, гимназистъ, единственный сынъ матери-вдовы, полякъ-католикъ Стась, какъ звали его всѣ въ этапѣ, высланный съ родины административно временнымъ генералъ-губернаторомъ «за участіе въ разнаго рода революціонныхъ организаціяхъ». Высылка была предпринята массовая, и Стась попалъ подъ нее только потому, что одинъ изъ филеровъ зналъ его имя и фамилію, когда-то и почему-то записанныя въ его записную книжку.

Несмотря на большой ростъ, Стась имѣлъ еще совсѣмъ дѣтскій видъ, и постоянно носилъ на лицѣ выраженіе какого-то недоумѣнія. Онъ былъ религіозенъ до экстаза и никогда не разставался съ маленькой карманной книжкой молитвенника и Евангелія въ лиловомъ бархатномъ переплетѣ съ тисненымъ золотымъ крестомъ на крышкѣ. Замкнутый въ себя, онъ восторженно изливалъ свою душу только въ молитвѣ, и въ этапныхъ помѣщеніяхъ ежедневно подолгу горячо молился, стоя гдѣ-нибудь въ углу на колѣняхъ съ своей завѣтной книжкой въ рукахъ, неслышно шепча обращенныя къ Богу слова, среди невѣроятнаго гама, отвратительной брани, лязга кандаловъ, криковъ, отчаянной картежной игры. Вообще, этапъ доставлялъ ему невѣроятныя нравственныя страданія, безпощадно разрушая и издѣваясь надъ его дѣтскими экзальтированными представленіями о людяхъ, о жизни и о мірѣ. Стась занималъ въ партіи совершенно исключительное положеніе общаго любимца.

Въ тайникахъ всякой самой озлобленной и цинично-жестокой человѣческой души, какъ извѣстно, всегда остается потребность нѣжности. И Стась, этотъ свѣтлый, чистый ребенокъ, среди преступныхъ или изстрадавшихся до отчаянія людей, былъ единственнымъ существомъ, на котораго эта нѣжность должна была излиться. Какъ бываютъ у арестантовъ голуби или котята, которыхъ кормитъ, бережетъ и ласкаетъ вся тюрьма, такъ ласкали и Стася. Во время одного изъ его долгихъ вечернихъ моленій былъ случай, что этапъ, захваченный зрѣлищемъ его молитвеннаго экстаза, вдругъ весь затихъ, и, пока онъ стоялъ на колѣняхъ, всѣ говорили шопотомъ, ходили на цыпочкахъ, чтобы не помѣшать Стасю въ его горячей молитвѣ.

III.

На одиннадцатый день по выходѣ изъ послѣдней пересыльной тюрьмы, въ субботу 28-го сентября, партія прибыла на этапъ въ деревню Богандинку. Здѣсь ей полагалось сдѣлать дневку и выступить дальше лишь утромъ въ понедѣльникъ. Всѣ нетерпѣливо ждали этого отдыха.

— Ничего, этапщикъ въ Богандинкѣ хорошій мужикъ, — сообщилъ старшой Лобановъ, — онъ топитъ на совѣсть. Дровъ общественныхъ не воруетъ.

Когда вошли во дворъ, Лобановъ заперъ ворота и пропустилъ всѣхъ арестантовъ въ помѣщеніе этапа мимо себя по одному, громко считая и трогая каждаго рукой за плечо или спину, чтобы не сбиться въ счетѣ.

Арестанты заняли двѣ заднихъ камеры съ желѣзными рѣшетками въ окошкахъ, пробитыхъ подъ самымъ потолкомъ: лѣвую — меньшую заняли Гуржій, Синяковъ, Машурьянцъ и Стась и другіе, правую — большую захватили каторжане съ состоявшими при никъ уголовными арестантами.

Въ передней камерѣ, предназначенной для конвоя, солдаты составили свои ружья въ пирамиду, развѣсили зарядныя сумки и шинели.

Въ четвертой камерѣ-кухнѣ, гдѣ были навалены полѣнья сосновыхъ дровъ, былъ разведенъ огонь въ плитѣ, и тамъ тотчасъ собрались въ кучу солдаты и арестанты. Мирно шумя и слегка перебраниваясь, они кипятили чайники, сушили пимы, варили пищу, грѣлись.

Когда размѣстились, старшой роздалъ кормовыя деньги до мѣста назначенія за четыре дня впередъ. Затѣмъ во дворъ были впущены крестьянки-торговки съ творогомъ, молокомъ, яйцами, пшеничнымъ хлѣбомъ.

Пришелъ на этапъ и единственный, жившій въ Богандинкѣ ссыльный политикъ — Черницкій, бывшій солдатъ изъ крестьянъ, сосланный на поселеніе по приговору военнаго суда за чтеніе въ казармѣ нелегальныхъ книгъ.

Это былъ человѣкъ небольшого роста, съ бѣлымъ лбомъ, съ яснымъ выраженіемъ глазъ, съ грустной улыбкой на концахъ губъ, съ особымъ настроеніемъ дѣятельной доброты, заставлявшей его заботиться о каждой проходившей партіи. И теперь Черницкій доставилъ на этапъ заготовленный имъ пудъ мяса. Лобановъ встрѣтилъ его у воротъ, какъ стараго знакомаго и своего человѣка, бывшаго солдата, съ которымъ видѣлся при каждомъ движеніи этапа черезъ Богандинку. Онъ принялъ и послалъ съ солдатомъ мясо.

Приказавъ затѣмъ часовому пропустить Черницкаго на свиданіе къ Гуржію, старшой пошелъ на село, гдѣ были знакомые. Съ дороги онъ обернулся и весело крикнулъ:

— А жиганы, — то уже гамять. — Чрезъ стѣны слышно. Какъ мухи въ бутылкѣ.

Когда часовой пропустилъ Черницкаго въ полутемный коридоръ этапа, его сразу оглушилъ смѣшанный, страшный для каждаго человѣка съ воли гулъ голосовъ и лязгъ цѣпей. Оказалось, что староста уголовныхъ каторжанъ — по прозвищу Савка, бѣлый, пухлый, съ ассиметричнымъ лицомъ и сѣрыми холодными глазами, арестантъ, осужденный за то, что вырѣзалъ при грабежѣ цѣлую семью съ женщинами и дѣтьми, собиралъ со всѣхъ на общую выпивку изъ розданныхъ кормовыхъ денегъ, и всѣ были вынуждены отдавать почти все, что получили, подъ страхомъ жестокихъ побоевъ. И всѣ давали, — одни покорно, другіе ругаясь.

Кончивъ сборъ, Савка тотчасъ послалъ въ монопольную лавку на село бывшаго въ этапѣ на побѣгушкахъ сына этапщика, мальчугана лѣтъ 14-ти, Степу, купить три четверти водки. Едва же Степа принесъ въ мѣшкѣ на спинѣ три четвертныхъ бутыли съ водкой съ казенными ярлыками, Савка овладѣлъ ими и сталъ одѣлять всѣхъ водкой. Арестанты толпились, подходя къ нему, а Савка, покрикиваетъ:

— Пей! Не задерживай! Не напирай! Разобьешь. — Убью!

Потомъ Савка вмѣстѣ со Степой зашелъ съ бутылью въ камеру Гуржія и тамъ также всѣхъ угостилъ водкой. Всѣ пили за исключеніемъ Стася. Одни съ жадностью, крякая послѣ глотка обжигавшей ротъ и горло влаги, другіе — сосредоточенно и молча. Для каторжанъ Савка отдѣлилъ особую порцію, и они распили ее, усѣвшись въ кружокъ на нарахъ вмѣстѣ съ солдатами.

Когда всѣ три большія, зеленыя бутылки опустѣли, арестанты начали гонять Степу за водкой въ розницу. Степа прибѣгалъ, запыхавшись, приносилъ бутылки и полубутылки, смотрѣлъ изумленными глазами, съ какой они жадностью, а иные съ изступленіемъ на лицѣ выпивали «вино», получалъ мѣдяки, гривенники, двугривенные и опять, что было духу, по морозу несся въ валенкахъ и ситцевой рубахѣ и приносилъ новыя бутылки, полубутылки и сотки съ водкой.

Передъ вечеромъ часа въ четыре зашелъ на этапъ старшой Лобановъ, тоже выпившій на селѣ, справляться, все ли благополучно.

Когда же и ему здѣсь предложили водки, и одинъ, совершенно пьяный солдатъ по фамиліи Карасевъ, ласково и весело протянулъ ему налитый стаканъ, Лобановъ, вообще неустойчивый въ настроеніи, вдругъ вспыхнулъ, самъ смутившись повальнаго пьянства арестантовъ. Онъ ударилъ наотмашь кулакомъ по стакану. Водка расплескалась, стаканъ, треснувшись въ стѣну, разлетѣлся въ куски. Лобановъ разругался и раскричался на пьянаго солдата. Тотъ обидѣлся. Съ кровяными глазами, съ георгіевскимъ крестомъ на разстегнутомъ старомъ мундирѣ, онъ сталъ бить себя кулакомъ въ грудь и дико кричать:

— Я георгіевскій, кавалеръ! Хоть ты начальство, а я не позволю! Ты старшой, а я нѣтъ!.. Не позволю!

Лобановъ сорвалъ съ него крестъ, оттолкнулъ, подбѣжалъ къ дверямъ, открылъ ихъ и, размахнувшись, забросилъ крестъ черезъ «пали». Карасевъ совсѣмъ озвѣрѣлъ и неистово порывался драться, но его удержали. Черницкій и Гуржій увели старшаго, и Лобановъ такъ же быстро успокоился, какъ раньше внезапно, вспыхнулъ.

Между арестантами тоже не разъ въ теченіе дня возникали ссоры, брань и драки. Возня же, гамъ, крики, тяжелыя, нудныя тюремныя пѣсни не прекращались цѣлый день.

Когда стемнѣло, Лобановъ приказалъ настрого пятерымъ, державшимся на ногахъ солдатамъ, оставаться въ этапѣ, а самъ ушелъ ночевать на село, гдѣ уже гуляли или спали остальные конвоиры.

Послѣ его ухода каторжане отправили черезъ Степу къ старухѣ-корчемницѣ два казенныхъ халата, пріобрѣли у нея взамѣнъ еще три бутылки водки и наскоро роспили ее своимъ кружкомъ. Степа получилъ за работу еще двугривенный и ушелъ домой къ отцу довольный и веселый.

Вечеромъ вѣтеръ упалъ. Сильно подморозило. Землю и крыши запорошило снѣгомъ. Настала тихая безлунная ночь. Темное небо надъ этапнымъ зданіемъ вызвѣздѣло, ушло глубоко въ высь и посылало оттуда землѣ, словно неясный шелестъ вѣчности, — мерцающій свѣтъ звѣздъ. Бодрый воздухъ влеталъ съ дыханіемъ, казалось, въ самую душу и рождалъ упоительныя, неясныя надежды. Въ этапѣ же, послѣ страшнаго шума въ теченіе всего дня, брани, пѣсенъ, возни, и даже нѣсколькихъ дракъ, часамъ къ девяти тоже все успокоилось, стихло. Въ духотѣ и вони, въ туманѣ, стоявшемъ отъ дыханія, испареній человѣческихъ и пыли, въ полумракѣ жалкихъ керосиновыхъ лампъ, на нарахъ и на полу, въ раскрытыхъ камерахъ и въ коридорѣ, всюду почти на всемъ пространствѣ пола, лежали спящіе арестанты.

Въ камерѣ, помѣщеніи для конвоя, гдѣ стояли въ козлахъ ружья, и висѣли сумки и одежда, спали у стѣны лишь двое солдатъ, а посреди ея, на полу, вокругъ тусклой жестяной лампы, пятеро каторжанъ и двое конвойныхъ, босые, въ ситцевыхъ рубахахъ, играли въ карты, въ польскій банчокъ. Выигрывали и проигрывали другъ другу все, что имѣли — деньги и вещи. Игроки напряженно слѣдили за картами, за серебряными деньгами, лежавшими посрединѣ кона, за руками сдатчика. Игра шла отчаянная, азартная, страстная, сосредоточенная и нелѣпая, ибо всѣ были пьяны. Однако, часовъ до 11 ночи все было спокойно. Слышались только храпѣніе, сонные вздохи, стоны изъ коридора, шлепанье картъ и сдержанные возгласы скверной брани среди игравшихъ. Одинъ изъ игравшихъ солдатъ, худой блондинъ съ мальчишескимъ лицомъ, по фамиліи Любихинъ, страстно и нелѣпо дѣлалъ ставки, то въ пятачокъ, то въ полтинникъ, и, желая отыграться, проигрывалъ уже казенныя вещи. Пьяный Савка все болѣе и болѣе обыгрывалъ его и ругался. Вдругъ у Любихина не хватило полтинника, уже поставленнаго на конъ и проиграннаго Савкѣ. Тогда Савка, ни слова не говоря, придвинулся къ блѣдному солдату и изъ всѣхъ силъ ткнулъ его кулакомъ подъ носъ. Солдатъ брякнулся на полъ. Раздалась неистовая брань, крикъ, поднялась драка.

Часовой, спавшій, сидя съ ружьемъ въ коридорѣ, очнувшись со сна съ испуга, далъ выстрѣлъ. Потомъ еще и еще… Отъ выстрѣловъ погасли лампы, и въ темнотѣ мгновенно поднялась невообразимая паника и свалка, въ которой всѣ били, и всѣ отбивались отъ своихъ сосѣдей, хватали ружья, лѣзли къ дверямъ, чтобы вырваться изъ этого страшнаго ада, чтобы перевести духъ отъ изступленнаго страха и злобы. Когда, наконецъ, выскочили на дворъ, всѣ на минуту успокоились… Но вдругъ изъ открытой настежь двери коридора донеслись отчаянные, раздирающіе слухъ вопли: кричалъ и вылъ конвоиръ Тараненко, тотъ самый, что спалъ на часахъ и стрѣлялъ. Онъ оказался раненымъ штыкомъ въ животъ, съ разрывомъ печени и желудка… Всѣ тотчасъ вернулись въ коридоръ, зажгли лампу, увидѣли, въ чемъ дѣло, и паника возобновилась, — сосредоточенная, молчаливая, страшная, та, когда люди застываютъ отъ ужаса. Всѣ четверо бывшихъ въ этапѣ солдатъ, схватили ружья и побѣжали въ деревню, бросивъ среди арестантовъ и раненаго Тараненку и пьянаго Карасева, спавшаго на дровахъ въ кухнѣ. За воротами этапа они тотчасъ подняли тревогу, давъ десятка три выстрѣловъ.

Рѣзко и страшно прорѣзалъ сухой трескъ выстрѣловъ покой звѣздной зимней ночи въ глухой деревнѣ, дремавшей въ тишинѣ подъ легкимъ снѣжнымъ покровомъ. Выстрѣлы эти сразу взвинтили арестантовъ до безумія.

Поднялся плачъ, рыданія, визгъ, упреки, брань.

Машурьянцъ, непрестанно лелѣявшій мечту о чудесномъ бѣгствѣ, моментально схватилъ въ козлахъ солдатскую винтовку и, какъ былъ, въ однихъ штанахъ и черной рубашкѣ выскочилъ за ворота, оглядѣлся кругомъ и, что было силы, молніей понесся къ лѣсу, чернѣвшему узкой полоской за бѣлымъ полемъ въ верстѣ отъ этапнаго помѣщенія. Не чувствуя подъ ногами кочковатой земли, не ощущая собственнаго разгоряченнаго тѣла, обжигаемый морознымъ воздухомъ, ничего не соображая, летѣлъ онъ прыжками, упиваясь внезапнымъ счастьемъ свободы, ощущая это великое счастье съ восторгомъ всѣмъ тѣломъ и всей душой, безъ всякой мысли о томъ, кто онъ, что онъ, гдѣ и зачѣмъ бѣжитъ, какъ ощущается всегда всякое истинное счастье внѣ времени и мѣста.

Стась забился въ уголъ наръ, упалъ на колѣни съ лиловой книжкой Евангелія въ рукѣ и горячо молился, чтобы внезапно исцѣлился Тараненко, и всѣ успокоились и помирились. Губы Стася шептали страстные призывы къ Богу, а его открытые, наивные, сіяющіе вѣрой глаза, съ набѣгающими невольными слезами, упирались кверху, въ толстыя, почернѣлыя бревна, гдѣ могло быть распятіе, пронизывали ихъ взглядомъ и, казалось, видѣли за ихъ тупой деревянной преградой что-то чудесное и великое.

Каторжане кричали и дико, неистово мыкались по камерамъ. Савка съ отвратительной бранью требовалъ, чтобы всѣ бѣжали, злобствовалъ, что убитъ «духъ», т. е. конвойный солдатъ, и готовился съ товарищами къ побѣгу. Они разувались и раздѣвались, снимали кандалы, переобувались и переодѣвались въ вольную одежду, сорванную и отнятую у испуганныхъ, оторопѣлыхъ пересыльныхъ арестантовъ, имѣвшихъ свое платье, дрались и грозили убить при всякомъ намекѣ на сопротивленіе.

— Передушатъ васъ всѣхъ, какъ паршивыхъ котятъ, — свирѣпо оралъ Савка. — Туда вамъ, сволочи, и дорога!

— Шпана! Законныя вши! — хрипѣлъ басомъ другой каторжанинъ, алкоголикъ Коврыга, измученный въ тюрьмѣ долгимъ воздержаніемъ отъ водки почти до сумасшествія, всегда злобный, а теперь совсѣмъ озвѣрѣвшій отъ выпивки.

Гуржій и Синяковъ, одѣтые въ солдатское платье въ поясахъ съ подсумками, съ ружьями въ рукахъ, переходили отъ одного къ другому и убѣждали и умоляли всѣхъ итти всѣмъ вмѣстѣ въ деревню требовать мировой отъ конвойныхъ и Лобанова, а если тѣ будутъ нападать, драться съ ними до послѣдней крайности. Но ихъ никто не слушалъ и не понималъ.

Потерявшись до невозможности кого-либо слушать, понимать или что-либо сдѣлать для своего спасенія, одни изъ нихъ метались по этапу, въ ужасѣ требуя отъ кого-то, чтобы ихъ спасали, другіе падали въ отчаяніи ничкомъ на нары, снова вскакивали, опять падали, и опять кричали и рыдали.

Всѣ восемь уголовныхъ каторжанъ по одному, по-двое, по-трое, выскакивали на дворъ и, осмотрѣвшись, быстро, безшумно, большими прыжками, убѣгали — кто черезъ калитку, обѣгай зданіе этапа по улицѣ, а болѣе осторожные перелѣзай черезъ высокія «пали». Очутившись въ полѣ, они тотчасъ же направлялись къ лѣсу, мимо котораго партія проходила утромъ по дорогѣ въ Богандинку.

Послѣ побѣга каторжанъ, гамъ и хаосъ звуковъ въ этапѣ замѣтно ослабѣлъ, и опять явственно послышались изъ кухни стоны раненаго Тараненко.

Оставленный всѣми, онъ лежалъ въ кухнѣ навзничь на полу у стѣны, рядомъ съ пьянымъ, нешевелившимся Карасевымъ, и вылъ отъ боли, то вытягивая шею и ворочая затылкомъ по грязному полу, то вбирая голову въ плечи и стуча оскалившимися зубами.

Одинъ изъ пересыльныхъ крестьянъ, пожилой сибирякъ, съ прямыми, длинными, свѣтлыми волосами, въ синей рубахѣ, въ пимахъ съ розовыми, свѣтлыми разводами по фамиліи Сѣдыхъ, очень замкнутый и тихій въ обыкновенное время человѣкъ, мыкался съ горящими глазами изъ камеры въ камеру и визгливымъ и плачущимъ голосомъ умолялъ всѣхъ замолчать, послушать его, итти всѣмъ сообща искать старшого Лобанова, арестоваться, объяснить ему, что они всѣ стоятъ за одно съ солдатами, будутъ свидѣтелями, оправдаютъ ихъ своими показаніями. Потомъ и Сѣдыхъ ослабѣлъ, усѣлся на краюшкѣ наръ, схватился руками за голову, закачался и заскулилъ, какъ при невыносимой зубной боли.

Отъ выстрѣловъ, данныхъ солдатами, тревога быстро передалась всей мирно спавшей деревнѣ. Крестьяне — мужики, бабы, дѣвки, дѣти, подростки, всѣ поднялись на ноги, всѣ догадались о несчастьѣ на этапѣ, но рѣдко кто рѣшился выйти на улицу изъ боязни и нежеланія вмѣшиваться въ чужое страшное дѣло. Во всѣхъ домахъ засвѣтились окна, но никто не двинулся къ этапу, только бабы и дѣвки неслышно перебѣгали въ тѣни заборовъ изъ дома въ домъ изъ страстнаго любопытства узнать, что случилось.

Отъ первыхъ же выстрѣловъ вскочилъ и сѣлъ на постели Черницкій. Мысль о бѣдѣ на этапѣ въ ту же минуту освѣтила его сонное сознаніе. Выстрѣлы повторялись еще и еще: заволновавшись, весь дрожа, онъ подкрутилъ вверхъ фитиль притушенной слегка на ночь лампы, наскоро одѣлся и вышелъ на улицу. Прислушался — все было какъ будто тихо, но чуялось въ тиши звѣздной ночи что-то страшное и злое. Вдругъ вдоль по улицѣ раздались опять выстрѣлы, и къ этапу пробѣжали солдаты.

Черницкій опять весь задрожалъ отъ холода внутри тѣла. Не давая себѣ ни минуты подумать, зачѣмъ и что онъ дѣлаетъ, онъ быстро сталъ пробираться къ этапному помѣщенію. Крадучись, держась въ тѣни домовъ и заборовъ, перебѣгая отъ дома къ дому, легко безшумно, Черницкій приближался къ этапу. Но чѣмъ ближе онъ былъ къ нему, тѣмъ все больше и больше у него пропадало самообладаніе, и, несмотря на то, что Черницкій зналъ и былъ твердо увѣренъ, что долженъ туда итти, что это важно и необходимо для нихъ, для арестантовъ, для него самого, имъ овладѣло то стихійное чувство страха, надъ которымъ человѣкъ не воленъ.

— Надо! Надо! — шепталъ себѣ Черницкій, удерживая изъ всѣхъ силъ челюсти и противную дрожь въ тѣлѣ, и въ то же время самъ былъ готовъ каждую минуту бѣжать, стремглавъ, назадъ, укрыться въ своемъ углу, въ своей избѣ внѣ этой страшной бѣды.

Черницкій обогнулъ съ угла пали этапнаго двора, и, забѣжавъ съ поля, прильнулъ грудью къ обиндевѣвшимъ бревнамъ этапа. Чрезъ нихъ въ аршинѣ отъ себя онъ услышалъ приглушенные толстыми бревенчатыми стѣнами стоны, вопли, плачъ, причитанья. Чей-то голосъ жалобно, протяжно вылъ.

Въ тотъ же мигъ на дворѣ этапа опять затрещали выстрѣлы одинъ за другимъ разъ пятнадцать. Пули ударились въ стѣны… Мелко зазвенѣло стекло. Плачъ и вой въ этапѣ, усилились. Послышался на дворѣ голосъ Лобанова:

— Молчи! Становись на крыльцо! Держи двери! Никого не пускай! Убью!

Открылась дверь… На секунду Черницкому врѣзался въ уши чей-то визгливый, какъ бы дѣтскій или женскій плачъ… Вошли… дверь снова закрылась… Раздались глухіе выстрѣлы внутри… Погасъ свѣтъ въ окнахъ…

Черницкому было такъ жутко, что не хватало ни силъ, ни рѣшимости шевельнуться, только съ безумной пытливостью напрягая слухъ, и заработало воображеніе. Мгновеніями ему казалось, что стѣны нѣтъ, что онъ видитъ всѣхъ и все, всѣ ихъ раны и страданья, ихъ ужасъ, искаженныя страхомъ смерти лица… Но видѣніе исчезало, въупоръ предъ нимъ протягивалось обиндевѣвшее бревно, а изъ-за бревна неслись стоны и сдавленные крики ужаса. Все затуманивалось въ его головѣ. Онъ былъ готовъ сойти съ ума, грызть стѣну, у которой стоялъ, бить себя кулаками, лишь бы только очнуться.

А тамъ за стѣною опять раздавались выстрѣлы, слышались возня… удары… неистовые крики… мольбы… стоны… всхлипывающій плачъ… Затѣмъ все притихло… Зажгли свѣтъ… Снова раздались выстрѣлы внутри… Опять погасъ свѣтъ… Опять зажгли… Задвигали чѣмъ-то… Опять раздались выстрѣлы… потомъ все покрыли стоны, стоны и стоны… Снова показался свѣтъ въ окнахъ… Снова раздались выстрѣлы… Снова погасъ свѣтъ… Опять все стихло… Солдаты вышли на дворъ…

Свершилось страшное дѣло.

IV.

Старшой Лобановъ спалъ въ домѣ знакомой вдовы. Услышавъ выстрѣлы, перепуганная ими женщина вскочила и разбудила его. Еще Лобановъ не успѣлъ обуться, какъ прибѣжали четверо солдатъ съ этапа, блѣдные, съ растерянными лицами, безъ шапокъ, въ растрепанной одеждѣ. Когда Лобановъ увидалъ ихъ и догадался сразу, въ чемъ дѣло, онъ мгновенно представилъ себѣ, что теперь не миновать ему острога, этаповъ, кандаловъ, долгой, темной неволи. Въ приступѣ бѣшенной злобы, въ одномъ сапогѣ, съ босой другой ногой, онъ бросился на солдатъ съ бранью и ударилъ кулакомъ въ лицо того самаго тщедушнаго блондина Любихина, изъ-за котораго началась драка въ этапѣ, и который теперь плакалъ и причиталъ по-бабьему о своей загубленной жизни.