Щедрин - сотрудник «Русских Ведомостей» (Розенберг) — ДО

Щедринъ — сотрудникъ «Русскихъ Вѣдомостей».

(Изъ переписки восьмидесятыхъ годовъ.)

I.

Начало сотрудничества М. Е. Салтыкова въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ. — Къ характеристикѣ времени. — Кіевская исторія. — Тверской анекдотъ. — Студенческія волненія въ Москвѣ въ 1884 г. — «Пестрыя письма» и «Сказки» Щедрина. — Цензурныя мытарства. — Что такое фельетонъ? — «Разоблаченія по телеграфу». — Поздравленіе съ «именинникомъ». — Сказка «Чижиково горе». — Въ совѣтѣ по дѣламъ печати. — Персій и Ювеналъ. — «Имѣть въ виду». — Сановная критика «Чижикова горя». — «Сидѣть и ждать?» — «Какія нынче условія ставятся и принимаются?» — Сказка «Недреманное око». — «Не тотъ Ѳедотъ» и «совѣщаніе 4-хъ». — «Презрѣнное время». — Сказка «Дуракъ». — Равнодушенъ ли читатель?

«Чижиково горе. Сказка», — такъ называлось первое изъ напечатанныхъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» произведеніе Щедрина. Оно появилось въ рождественскомъ нумеръ 25-го декабря 1884 года. Время было тяжелое, для печати въ особенности. Созвѣздіе гр. Д. Толстого, Каткова и Побѣдоносцева находилось на высшей точкѣ своей силы и вліянія. «Временный» режимъ «усиленной охраны» былъ возведенъ въ систему. Контръ-реформы въ откровенномъ крѣпостническомъ духѣ начались, причемъ, какъ водится, въ первую голову разгрому подверглось то, что ближе лежало и больше глаза мозолило. Университетамъ данъ новый уставъ въ томъ же 1884 году. А съ печатью расправились еще. раньше. Можно сказать, что первымъ дѣломъ гр. Д. Толстого но возвращеніи его къ власти въ 1882 г. было зажатіе рта печати. «Временныя» правила 27-го августа, съ ихъ «карательной» цензурой послѣ трехъ предостереженій и съ прекращеніемъ изданій навсегда по приговору четырехъ министровъ, положили начало системѣ цензурнаго террора, которая въ теченіе 20-ти лѣтъ, безъ преувеличенія, терзала русскую печать. Такъ-называемая «безцензурная» пресса, появившаяся у насъ въ 60-хъ годахъ, была фактически уничтожена: немногія изданія, перестрадавшія эту 20-тилѣтнюю каторгу, высвободились еле живыя изъ двойной петли запретительныхъ циркуляровъ и «карательной» цензуры лишь въ 1905 году. Значительное большинство газетъ и журналовъ задохнулось въ этой петлѣ задолго до недавней освободительной эпохи, а новыя «безцензурныя» изданія все это время не разрѣшались въ видѣ общаго правила, еще со временъ Толстого. Наконецъ, съ частью старыхъ «безцензурныхъ» изданій, признанныхъ особенно зловредными, на первыхъ же порахъ толстовско-катковскаго торжества покончено однимъ ударомъ обуха.

Одной изъ жертвъ такой скорой расправы были «Отечественныя Записки», во главѣ которыхъ тогда стоялъ М. Е. Салтыковъ. Послѣ закрытія его журнала Салтыковъ замолчалъ. Онъ возобновилъ свою литературную дѣятельность лишь черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Возвращаясь къ ней, онъ писалъ В. М. Соболевскому, редактору «Русск. Вѣд.», что собственно «слѣдовало бы совсѣмъ бросить писать. Этого требовало бы чувство собственнаго достоинства. Нелестно отдавать свое имя на поруганіе Катковымъ… Можетъ-быть, такъ и случится. Во всякомъ случаѣ, конецъ моей карьеры не изъ веселыхъ, и, какъ признакъ времени, настолько характеренъ, что, быть-можетъ, историкъ не оставитъ его безъ вниманія» (письмо отъ 14-го октября 1884 г.). Но «такъ» не случилось. Человѣкъ, «званіе литератора предпочитавшій всякому другому», не могъ замолчать, какъ ни скорбенъ былъ избранный имъ путь.

По первоначальному плану М. Е. долженъ быть выступить въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» со статьей, составившей позднѣе первое изъ его «Пестрыхъ писемъ». 27-го сентября 1884 г. онъ писалъ Соболевскому: «Посылаю вамъ небольшую статейку. Извините, что замедлился: все время такъ былъ боленъ, что только это и успѣлъ написать. Печатать или не печатать, — 'Совершенно на вашу волю. Можетъ-быть, для васъ покажется нѣсколько неудобнымъ, — не стѣсняйтесь, только не утеряйте и возвратите. Мѣста, обведенныя карандашомъ, можно и по печатать совсѣмъ. Я хотѣлъ сначала занумеровать письмо I, но потомъ подумалъ, что такъ безъ No надежнѣе. Но я буду продолжать, ежели настоящее письмо будетъ напечатано. Не пугайтесь, не часто. Плата, какъ я уже вамъ сообщалъ, 250 руб. за листъ „Отеч. Зап.“ ш» разсчету… Кромѣ физическихъ болей, я и нравственно нахожусь въ угнетенномъ положеніи. Кіевская исторія обнаружила, что я состою предметомъ начальственной диффамаціи и что въ имени моемъ заключается нѣчто инфекціонное. А тутъ еще анекдоты кстати подоспѣли; въ Твери есть какой-то музой, и тамъ стоялъ мой бюстъ, яко. гаерскаго уроженца. Теперь этотъ бюстъ оттуда вынесли. Во всякомъ случаѣ, не весело мнѣ чувствуется. Таковъ результатъ почти сорюкалѣтней дѣятельности. Извѣстите меня о вашемъ рѣщеніи по поводу прилагаемой моей статейки, и затѣмъ, помогай вамъ Богъ!

М. Салтыковъ».

Послѣ подписи сдѣлана приписка: «Благодарю за газету. Напрасно вы напечатали, что у меня что-то готово для „Русской Мысли“. Ничего у меня готоваго нѣтъ, и, мнѣ кажется, я вамъ даже лично говорилъ, что началъ кое-что и бросилъ».

Кіевская исторія, огорчившая Салтыкова, находится, повидимому, въ какой-то связи со студенческими волненіями, возникшими въ то время въ Кіевѣ. По оффиціальному сообщенію, опубликованному въ газетахъ, однимъ изъ поводовъ къ этой студенческой исторіи послужилъ отказъ студентамъ въ разрѣшеніи приглашать безконтрольно гостей на студенческій вечеръ, предполагавшійся по случаю университетскаго юбилея. Быть-можетъ, впрочемъ, «нѣчто инфекціонное» въ имени Щедрина было обнаружено кіевскими властями и по какому нибудь другому поводу. Но студенческія волненія все-таки сыграли нѣкоторую роль въ судьбѣ первой вещи, присланной Салтыковымъ въ «Русск. Вѣд.». Статья была уже набрана, но съ печатаніемъ ея пришлось пріостановиться на нѣкоторое время, именно потому, что и въ Москвѣ начались студенческія волненія, и какъ всегда бывало въ подобныхъ случаяхъ, увеличились цензурныя строгости. Извѣстія ю событіяхъ такого рода проникали въ печать тогда не слишкомъ скоро и часто лишь въ формѣ сухихъ полицейскихъ реляцій или въ оффиціальныхъ сообщеніяхъ, написанныхъ сплошь и рядомъ въ тонѣ охранительно-полемическомъ. Но сообщенія того и другаго рода обыкновенно предупреждались молвой, которая разносила по Россіи интересныя вѣсти, не считаясь съ требованіями цензуры и высшей внутренней политики. Такъ было и на этотъ разъ. Лишь 4-го октября въ московскихъ газетахъ появилось слѣдующее коротенькое сообщеніе: «2-го октября, около 2-хъ час. дня, въ Долгоруковскомъ пер., противъ заднихъ ворогъ Стараго университета собралась толпа студентовъ около 300 человѣкъ, которые по первому требованію полиціи тотчасъ же разошлись. Затѣмъ, въ тотъ же день, часовъ около 7-ми вечера, на Страстномъ бульварѣ качали собираться небольшими кучками молодые люди, изъ которыхъ, какъ слышно, большинство были студенты. Къ 8-ми час. образовалась толпа приблизительно человѣкъ въ 150 и перешла на мостовую, противъ дома университетской типографіи. Въ толпѣ громко разговаривали и цѣли пѣсни. Явившаяся полиція предложила толпѣ разойтись, но тщетно. Тогда, но распоряженію оберъ-полицеймейетера А. А. Козлова, толпа была окружена городовыми, жандармами и казаками и препровождена безъ всякаго сопротивленія въ московскую центральную пересыльную тюрьму. Всего арестовано 110 человѣкъ» («Русск. Вѣд.», № 275-й). На другой день, 5-го октября, Салтыковъ пишетъ изъ Петербурга:

«Изъ сегодняшняго No „Русск. Вѣд.“ вижу, что въ Москвѣ происходила какая-то исторія, о которой, впрочемъ, еще вчера ходили въ П—бургѣ смутные слухи. Это заставляетъ меня думать, что для моей дѣятельности литературной время еще не наступило и что, какъ ни мало значительна сама по себѣ моя статья, едва ли она можетъ появиться въ настоящій моментъ. Поэтому будьте такъ любезны возвратить ее мнѣ. Вѣроятно, вы и сами, прочитавъ статью, будете одного мнѣнія со мною. Я же тѣмъ больше объ этомъ жалѣю, что у меня въ проектѣ было продолженіе „письма“.

Статья, разумѣется, была возвращена автору, отъ котораго редакторъ не скрылъ однако своего огорченія по» этому поводу. Слѣдующее письмо М. Е. и начинается объясненіемъ на счетъ той же статьи и обѣщаніемъ прислать что-нибудь другое.

«Напрасно вы такъ безпокоитесь по поводу моей статейки. Я самъ первый призналъ печатаніе ея неудобнымъ въ настоящій моментъ и особенно въ газетѣ, издающейся въ Москвѣ, въ которой все цензурное вѣдомство находится подъ пятой у Каткова. Послѣдній, безъ сомнѣнія, не замедлилъ бы указать, и газетѣ вашей, навѣрное, грозила бы непріятность».

Однако, была сдѣлана попытка напечатать «Пестрое письмо» въ Петербургѣ. М. М. Стасюлевичъ взялъ эту статью для ноябрьской книжки «В'Ѣстника Европы». «Но, — тогда же писалъ Салтыковъ Соболевскому, — увѣренъ, что она будетъ вырѣзала. По крайней мѣрѣ, Стас. какъ-то черезчуръ ужъ весело говоритъ: а ежели нельзя, то мы вырѣжемъ». Основаній для такой тревоги за судьбу статьи было немало, и объ одномъ изъ нихъ М. Е. сообщаетъ въ томъ же письмѣ отъ 14-го октября:

«А между прочимъ, у меня и другое дѣло на носу. Я издаю книжку разныхъ моихъ статей, и въ пятницу она отправлена была въ цензуру. Въ субботу уже приходилъ въ типографію инспекторъ узнать, разобранъ ли весь наборъ. Если бы хотя одинъ листъ былъ не разобранъ, тогда всю книгу подвергли бы цензурѣ, но оказалось, что типографія Стасюлевича настолько искушена, что отправила книжку въ цензуру не прежде, какъ разобравъ весь наборъ. Теперь я жду ареста, — вотъ и еще 600 руб. убытка». Этотъ эпизодъ навелъ Салтыкова на мысль и о другой опасности. Онъ проситъ: «Прикажите статейку мою разобрать, ибо я крайне опасаюсь, какъ бы она не появилась литографированною, подобно „сказкамъ“ и проч. Эти продѣлки уже служили поводомъ для запросовъ, которые были весьма для меня непріятны». Напомнимъ, что въ правительственномъ сообщеніи по поводу закрытія «Отеч. Зап.» между прочимъ говорилось: «Нѣтъ ничего страннаго, что статьи самого отвѣтственнаго редактора, которыя по цензурнымъ условіямъ не могли быть напечатаны въ журналѣ, появлялись въ подпольныхъ изданіяхъ у насъ и за границей».

Опасенія за статью Щедрина на этотъ разъ не оправдались. Ноябрьская книжка «Вѣстн. Евр.» за 1884 годъ благополучно вышла, и въ выпускѣ «Русск. Вѣд.» отъ 2-го ноября появилась слѣдующая телеграмма: «Петербургъ, 1-го ноября. Въ вышедшей сегодня книжкѣ „Вѣстника Европы“ помѣщенъ фельетонъ Щедрина». Если припомнить, что новое произведеніе знаменитаго писателя появилось послѣ продолжительнаго перерыва въ его литературной дѣятельности, — перерыва, вызваннаго насильственнымъ прекращеніемъ его журнала, — то будитъ понятно, что въ русской общественной жизни это дѣйствительно было событіе, которое должно было интересовать широкій кругъ читателей. Но самого Салтыкова эта телеграмма раздосадовала. На другой день, 3-го ноября, онъ писалъ редактору «Русск. Вѣд.»:

«Многоуважаемый Василій Михайловичъ. Будьте такъ любезны, не печатайте телеграммъ обо мнѣ. Вотъ когда я умру, то вы меня весьма одолжите, извѣстивъ объ этомъ читателей. А то „написалъ“ да вдобавокъ еще „фельетонъ“, — что же тутъ хорошаго. Со времени Тряпичкина слову фельетонъ придается нарочито презрительное значеніе. Хотя это и не совсѣмъ правильно, но частичка правды все-таки есть. Фельетонъ трактуетъ исключительно о происшествіяхъ дня. а я, ей-Богу, совершенно къ нимъ равнодушенъ. Если бы читатели смотрѣли на меня какъ на фельетониста, — ей-Богу, я пересталъ бы писать. Это — все равно, какъ ежели бы напечатали, что я написалъ „насмѣшку“. Извините, пожалуйста, но я полагаю, что къ телеграммамъ (корреспондента) слѣдуетъ относиться съ осторожностью. Вотъ онъ — такъ фельетонистъ въ полномъ смыслѣ слова. Онъ и Суворинъ (былъ). Фельетоны читаются съ удовольствіемъ, по никто о нихъ не помнитъ. Льщу себя надеждой, что я все-таки остаюсь въ памяти».

Вскорѣ по поводу другой телеграммы петербургскаго корреспопдента М. Е. снова возобновилъ просьбу избавить его отъ «разоблаченій но телеграфу». А это письмо, вспомнивъ о приближавшемся 8-мъ ноября, когда многіе Михаилы празднуютъ именины, Салтыковъ заканчиваетъ слѣдующимъ шутливымъ поздравленіемъ: «Поздравляю васъ съ именинникомъ (М. Н. Катковъ). Я думаю, вся Москва ринется 8-го числа на Страстной бульваръ, для поздравленій и пожеланій. И онъ будетъ ломаться и изрекать афоризмы. И Л—инъ потихоньку, съ задняго крыльца сходитъ, по его не примутъ. Возьмутъ кулекъ съ русскимъ шампанскимъ, а его самого съ лѣстницы спустятъ».

Въ декабрѣ 1884 года скончался извѣстный писатель Н. О. Курочкинъ, братъ переводчика Беранже, старый сотрудникъ «Отеч. Зап.»; О похоронахъ его въ № 338-мъ «Русск. Вѣд.» была помѣщена слѣдующая телеграмма: «Петербургъ, 5-го декабря. Сегодня похороненъ на Волновомъ кладбищѣ Курочкинъ на счетъ Литературнаго Фонда и пособія отъ Салтыкова. Несли четыре вѣнка. На похоронахъ присутствовало много писателей». М. Е. немедленно отозвался на эту телеграмму. 7-го декабря онъ пишетъ:

«Знаете ли вы, что это, наконецъ, ужасно. Сейчасъ прочиталъ я въ „Русск Вѣд.“ телеграмму о похоронахъ Курочкина и глазамъ своимъ не вѣрилъ. Я, дѣйствительно, далъ на похороны Курочкина, но далъ всего 50 руб., и никакъ не думалъ попасть за эту сумму въ число благодѣтелей. Умоляю васъ, будьте столь добры, но печатайте обо мнѣ никакихъ телеграммъ! Вѣдь это вамъ ничего не стоить, а для меня — легость… Печатайте телеграммы о томъ, что „Докторъ Мошковъ“ переведенъ на польскій языкъ, по, ради Бога, исключите меня изъ отдѣла телеграммъ. Истиннымъ Богомъ прошу васъ, ибо я положительно не заслуживаю разоблаченій по телеграфу».

Облегчивъ такимъ образомъ душу, Салтыковъ переходитъ въ томъ же письмѣ къ сообщенію о своихъ работахъ, предназначавшихся для «Русск. Вѣд.».

«Я написалъ для васъ сказку, но вышла такого сорта, что и думать о печатаніи ея невозможно. Теперь принимаюсь писать три небольшія сказки, но что выйдетъ, — не знаю». А черезъ недѣлю съ небольшимъ М. Е. уже увѣдомлялъ, что первая изъ обѣщанныхъ сказокъ находится на пути въ редакцію. Это и было «Чижиково горе», посланное 16-го декабря 1884 года одновременно со слѣдующимъ письмомъ:

«Многоуважаемый Василій Михайловичъ. Сейчасъ посылаю страховымъ (10 час. утра) свою сказку «Чижиково горе». Думаю, что не опоздаетъ. Набрать ее можно скоро, — она немного больше полулиста «Вѣстника Европы», а листа во всякомъ случаѣ не будетъ. Ежели для одного фельетона будетъ велика, то можно и на два раздѣлить; въ такомъ случаѣ первый фельетонъ можно кончить на третьемъ полулистѣ (1-я стр., въ концѣ, абзацъ."И вотъ онъ женился", — съ этого начать второй фельетонъ). Но, разумѣется, ежели вы, какъ пишите, выпустите особый рождественскій нумеръ, то можно и всю сказку цѣликомъ напечатать. По моему, сказка вполнѣ цензурна; во всякомъ случаѣ, я цензурнѣе писать не умѣю. Прошу васъ прислать мнѣ корректуру. Я думаю, что вы въ среду успѣете выслать, а въ субботу получите назадъ. Такъ какъ заказныя письма доходятъ позднѣе, то не сдѣлаете ли такъ, пришлите двѣ корректуры въ двухъ письмахъ простыхъ. Ежели одно потеряется, то другое дойдетъ. А я тѣмъ же порядкомъ ихъ вамъ возвращу. Гонораръ я желалъ бы получить такой же, какой получалъ прежде и получаю теперь, т. е. 250 руб. съ листа «Вѣстника Европы». Листъ этотъ заключаетъ 42 строки въ страницѣ и по 50 буквъ въ строкѣ. Неполная строка — все равно, что полная. Что касается до другой моей сказки, то распоряжусь переписать -ее и тоже пришлю. Но на печатаніе не разсчитываю. Напишу еще нѣсколько сказокъ, когда удосужусь, а теперь принимаюсь за другую работу. До свиданія; очень буду радъ, ежели вы исполните свое намѣреніе быть на праздникахъ въ Петербургѣ. Искренно васъ уважающій М. Салтыковъ".

Вслѣдъ за «Чижиковымъ горемъ», въ теченіе первой половины 1885 года, до болѣзни 'М. Е. Салтыкова (онъ расхварывался съ весны, серьезно занемогъ лѣтомъ за границей и нѣсколько оправился отъ своей тяжкой болѣзни лишь въ самомъ концѣ года), въ «Русск. Вѣд.» появилась цѣлая серія сказокъ: «Недреманное око» (№ 14-й), «Дуракъ» (№ 41-й), «Коняга» и «Кисель» (№ 70-й), «Баранъ непомнящій» (№ 109-й), «Здравомысленный заяцъ» (№ 135-й), «Сосѣди» (№ 149-й) и «Либералъ» (№ 170-й).

Окончивъ вторую изъ напечатанныхъ въ «Русск. Вѣд.» сказокъ, М. Е. писалъ 8-го января: «Посылаю вамъ новую сказку „Недреманное око“. Кажется, не особенно въ цензурномъ отношеніи опасно, а впрочемъ, сами увидите. Полагаю, что -сказка эта можетъ составить фельетонъ, строкъ по 40 на столбецъ. Ежели рѣшитесь печатать, то, пожалуйста, корректуру пришлите; въ противномъ случаѣ возвратите подлинникъ. У меня и еще одна сказка къ концу приходитъ, тоже небольшая, хотя нѣсколько побольше. Думаю, что дня черезъ два — три пришлю». Но еще раньше пришло извѣстіе, что эта сказка не попадетъ въ «Русск. Вѣд.». О причинахъ перемѣны рѣшенія авторъ говоритъ въ письмѣ отъ 9-го января: «Такъ какъ ко мнѣ приступаетъ Гайдебуровъ, чтобы я что-нибудь ему далъ въ „Недѣлю“, то я и отдаю ему эту сказку, хотя и увѣренъ заранѣе, что онъ отъ нея откажется». А затѣмъ, въ -отвѣть на посланный упрекъ за такую перемѣну, М. Е. писалъ 13-го января:

«Къ величайшему моему сожалѣнію, я уже отдалъ Гайдебурову сказку. Говорю „къ сожалѣнію“ не для краснаго словца, а воистину, потому что вовсе не разсчитывалъ сдѣлаться сотрудникомъ „Недѣли“, которую никогда не читалъ и редакторъ которой вовсе не былъ мнѣ сочувственъ. Я думалъ-было -отдѣлаться отъ него, отдави, ему одну изъ сказокъ, выдранныхъ цензурой изъ „Отеч. Зап.“, — съ тѣмъ, чтобы онъ переговорилъ объ этомъ съ Ѳеоктистовымъ, но онъ сразу это дѣло погубить, начавъ свои цензурные переговоры не съ того конца. Очень трудно отказывать, когда васъ, такъ-сказать, принуждаютъ. Но я положительно убѣжденъ, что сказка моя но будетъ напечатана, потому что въ настоящую минуту нѣтъ писателя болѣе ненавидимаго, нежели я».

На эту мысль въ то время наводили Салтыкова новыя цензурныя передряги, которыя ему только что пришлось испытать. Еще въ письмѣ отъ 9-го января онъ сообщалъ: «Со мною же, кстати, по поводу январской книги „Вѣстника Европы“ цѣлая исторія произошла. Экстренно собирали совѣтъ, припомнили Персія и Ювенала и нашли, что даже они такой смуты въ общественное сознаніе не вносили, какую я вношу (буквально). Дѣло на сей разъ кончилось тѣмъ, что записали въ журналы имѣть въ виду. Вотъ я какой. А Ѳеоктистовъ по поводу „Чижикова горя“ говорилъ, что скучнѣе и интимнѣе ничего онъ не знаетъ, даже дочитать не могъ. Выходитъ, что ежели я цензурно пишу, то никуда не гожусь, а ежели нецензурно, то меня имѣютъ въ виду».

Созывъ совѣта главнаго управленія по дѣламъ печати для обсужденія статьи Щедрина былъ знакомъ особаго къ нему начальственнаго взиманія. Обычно же дѣла печати вершились тогда помимо совѣта. Краснорѣчивое свидѣтельство тому находимъ въ одномъ изъ писемъ М. Е. 1885 же года. Еще въ предшествовавшемъ году «Русск. Вѣд.» подверглись довольно часто практиковавшейся въ то время карѣ, — воспрещенію розничной продажи. Это тяжелое и, кстати сказать, совершенно незаконное ограниченіе длилось нѣсколько мѣсяцевъ. А такъ какъ нерѣдко оно бывало преддверіемъ къ еще болѣе суровымъ карамъ, Салтыковъ взялся разузнать, каковы виды на будущее въ данномъ случаѣ, и 8-го апрѣля извѣстилъ

В. М. Соболевскаго о результатахъ своихъ развѣдокъ:

«Въ томъ вѣдомствѣ, о которомъ вы пишите, у меня имѣется всего одинъ знакомый, да и тотъ не особенно достовѣрный. Сегодня, утромъ, я съ нимъ видѣлся и спрашивалъ насчетъ „Русск. Вѣд.“. Отвѣтъ былъ такой, что газета вообще не пользуется репутаціей благонамѣренности и что противъ нея — Катковъ. Первое вамъ должно быть и безъ того извѣстна; что касается до втораго, то вѣрно или невѣрно это предположеніе, — фактовъ въ подтвержденіе нѣтъ. Несомнѣнно, что Ѳ. есть холопъ Каткова, но какъ же съ этимъ быть? Вообще нынѣ совѣтъ не собирается, и всѣ рѣшенія предпринимаются помимо его, неожиданно. Но въ отсутствіи главнаго дѣйствующаго лица врядъ ли можно ожидать рѣзкихъ рѣшеній, хотя не далѣе третьяго дня съ „Современными Извѣстіями“ поступлено довольно своеобразно. Я полагаю, что теперь прежде всего слѣдуетъ заручиться добрымъ именемъ Плеве. Хотя я лично его не видалъ никогда и даже думаю, что онъ игралъ довольно видную роль въ дѣлѣ закрытія „Отеч. Зап.“, но въ то же время мнѣ почему-то кажется, что, какъ человѣкъ умный, онъ можетъ быть доступенъ убѣжденію. Поэтому, если бы вы могли какимъ-нибудь образомъ объясниться съ нимъ, это было бы недурно. Въ противномъ случаѣ остается одно: сидѣть и ждать, продолжая дѣлать свое дѣло. Безпокойствомъ ничего не отвратишь».

Сидѣть и ждать пришлось долго, — многіе томительные годы… И дѣло, конечно, дѣлалось по мѣрѣ силъ и способностей, но и «безпокойство» не прекращалось, да и самъ податель этого добраго совѣта не мастеръ былъ отдѣлываться отъ безполезнаго, но столь естественнаго безпокойства… Кстати отмѣтимъ, что «своеобразный» поступокъ цензурнаго вѣдомства съ «Совр: Изв.», и которомъ говоритъ М. Е., заключался во временной пріостановкѣ газеты за нарушеніе одного изъ маогочисленныхъ министерскихъ циркуляровъ о «неоглашеніи» и «необсужденіи». Что же касается до требованій, предъявлявшихся въ тѣ времена къ печати, то одной изъ самыхъ яркихъ иллюстрацій ихъ могутъ служить слѣдующія строки изъ того же письма отъ 8-го апрѣля.

«Вчера, — пишетъ М. Е., — у меня была г-жа Е., редакторъ „Сѣвернаго Вѣстника“, для переговоровъ о сотрудничествѣ. Переговоры кончились, разумѣется, ничѣмъ, но исторія возникновенія „Съў. Вѣстн.“ не лишена интереса. Ѳеоктистовъ положительно отказалъ въ разрѣшенія журнала, но г-жа Е. нашла путь къ Плеве и при его посредствѣ получила-таки желаемое. Но при этомъ ей поставлены три условія: а) что журналъ будетъ подцензурнымъ, б) что въ редакціи не будутъ участвовать дѣятели „Отеч. Зап.“ и в) что въ числѣ сотрудниковъ не будутъ профессора московскаго университета Гольцевъ, Ковалевскій и Муромцевъ. И она эти условія приняла. Вотъ нынче какія условія ставятся и какія принимаются. Недостаетъ одного: кого-нибудь убить. Я и предложилъ этотъ вопросъ г-жѣ Е., но она увѣряетъ, что это совсѣмъ не то и что на убійство она бы не пошла. Ну, и слава Богу».

Ободряя другихъ, самъ Салтыковъ чувствовалъ себя особенно нехорошо въ эту пору. «Я очень страдаю, совсѣмъ работать не въ состояніи», — нерѣдко жаловался онъ въ письмахъ. Тѣмъ тяжелѣе отражалось на настроеніи и слабомъ здоровьѣ писателя исключительное вниманіе къ его трудамъ со стороны властей.

Сообщивъ о засѣданіи совѣта, выдавшаго нашему сатирику аттестатъ на сугубую вредность, даже по сравненію съ прославленными сатириками Рима, М. Е. пишетъ: «Въ теченіе февраля, а, можетъ-быть, даже и въ этомъ мѣсяцѣ, я вамъ, навѣрное, фельетонъ доставлю. Но и опять это будутъ сказки. Такой ужъ стихъ на меня напалъ. Но я чувствую, что два — три „Чижиковыхъ горя“, и репутація сказокъ будетъ значительно подорвана. Ѳеоктистовъ, можетъ-быть, правду, сказалъ, что партикулярныя дѣла для меня не подходятъ».

Угнетенное настроеніе Салтыкова еще ярче сказалось въ письмѣ отъ 13-го января, гдѣ онъ говоритъ: «Вообще вижу, мое время прошло, что такъ или иначе цензура вытѣснитъ меня изъ литературы. Я и прежде не забывай, о существованіи цензуры, но такого времени еще не было, когда бы передо мной съ полной отчетливостью стояло слово: невозможность». А черезъ два дня, Іо-го января, М. Е., возвращаясь къ той же темѣ, Пишетъ: «Ожидаю появленія „Недреманнаго ока“ и молю боговъ, чтобы не вышло исторіи. Сего 15-го числа мнѣ исполнилось 59 лѣтъ. Лѣта немалыя. При крѣпостномъ правѣ 60-ти лѣтъ съ тягла снимали. Авось и меня уволятъ».

Но свое писательское тягло Салтыковъ несъ до самой смерти. До конца онъ усиленно работалъ, переходя отъ «Пестрыхъ писемъ», шедшихъ въ «Вѣстн. Евр.», къ сказкамъ, печатавшимся въ «Русск. Вѣд.», и отъ сказокъ къ «письмамъ», а затѣмъ къ «Мелочамъ жизни», появлявшимся въ обоихъ изданіяхъ, и, наконецъ, къ своей лебединой пѣсни — къ «Пошехонской старинѣ». Въ данный моментъ онъ былъ занятъ сказками.

12-го января, (отправивъ въ редакцію газеты прочитанныя корректуры «Недреманнаго ока», М. Е. пишетъ: «Надъ вами дождикъ моими письмами. Вотъ четвертое, которое я сегодня посылаю. Два пакета съ корректурами, часа два тому назадъ, кинулъ въ почтовый ящикъ. Раньше не успѣлъ, потому что корректуры принесли: не застрахованную — въ три, а застрахованную — въ пять часовъ. А утромъ послалъ вамъ письмо

В. И. Лихачева съ просьбой напечатать въ ближайшемъ No „Русск. Вѣд.“. Вѣроятно, вы корректуры въ понедѣльникъ получите. Я отмѣтилъ на одной изъ нихъ, что именно по ней я желалъ бы, чтобы было сдѣлано исправленіе. Я вмѣсто „Куражъ Куралесовичъ“ вездѣ поставилъ „Прокуроръ куралесовичъ“, ежели вамъ это кажется почему-либо неловкимъ, то возстановите прежнее -имя. Вообще въ цензурномъ смыслѣ не стѣсняйтесь. Я очень жалѣю, что вы не отмѣтили сомнительныхъ мѣстъ, хотя я лично нахожу сказку вполнѣ цензурной. Но нынче нельзя угадать. Вотъ „Свѣточъ“, едва родился, а ужъ закрыли. Кто этотъ Ярміэнкинъ? Что-тоя слышалъ о немъ и, помнится, нехорошее. Но когда и отъ кого именно, хоть убейте, не помню».

Герой «Недреманнаго юка» явился въ нашей газетѣ, а затѣмъ и въ отдѣльныхъ изданіяхъ сказокъ и сочиненій Щедрина подъ своимъ Новымъ именемъ — «Прокуроромъ Куралесовичемъ». А что касается г. Ярмонкипа, то (этотъ и нынѣ здравствующій сотрудникъ «охранительныхъ» изданій и тогда былъ тѣмъ же, чѣмъ остается теперь. Только на печальную судьбу («Свѣточа» онъ никакого вліянія не оказалъ. Онъ передалъ свою газету въ пользованіе за какое-то вознагражденіе редактору закрытой въ 1883 году газеты «Московскій Телеграфъ» И. И. Родзевичу, который и велъ ее при ближайшемъ участіи В. А. Гольцева въ теченіе всѣхъ семи дней ея существованія.

«Свѣточъ», какъ и «Моск. Телеграфъ», былъ закрытъ знаменитымъ «совѣщаніемъ 4-хъ». Вслѣдъ за «Свѣточемъ» тогда же чуть-было не закрыли и «Вѣстникъ Европы».

Вѣсть о мудромъ рѣшеніи совѣта главнаго управленія по дѣламъ печати «имѣть въ виду» русскаго Ювенала дошла до заинтересованныхъ лицъ быстрѣе, нежели извѣстіе о томъ, что и совѣщаніе 4-хъ имѣло сужденіе все о томъ же злополучномъ третьемъ «Псстромъ письмѣ» Щедрина. По крайней мѣрѣ самъ авторъ «Пестрыхъ писемъ» могъ разсказать этотъ интересный эпизодъ въ исторіи цензурныхъ мытарствъ русской литературы только въ февралѣ. Онъ писалъ Соболевскому 2-го февраля:

«Скажу вамъ слѣдующее: по поводу 1-го No „Вѣстника Европы“ было собраніе 4-хъ, созванное гр. Толстымъ, который требовалъ закрытія журнала. И опять по поводу, главнымъ образомъ, меня. Кто-то инсинуировалъ Толстому, что первое январское „Пестрое письмо“ и именно Ѳедотъ написано на него, хотя я и во снѣ ничего подобнаго не видѣлъ, да и похожаго ничего нѣтъ. Толстой, конечно, не читалъ, но какъ же но повѣрить, ежели такой преданный человѣкъ говоритъ, какъ Ѳеоктистовъ? Да и публика наша подлая сейчасъ подхватила: товарищъ — а! Да это — Толстой!»

Подъ впечатлѣніемъ этого извѣстія, пришедшаго въ тяжелую минуту страха за жизнь дорогаго человѣка («Вотъ уже скоро три недѣли какъ я живу въ великомъ страхѣ. У меня сынъ лежитъ въ скарлатинѣ»… — писалъ тогда же М. Е.), писатель характеризовалъ время въ особенно жестокихъ словахъ. «Поистинѣ презрѣнное время мы переживаемъ, презрѣнное со всѣхъ сторонъ. И нужно большое самообладаніе, что бы не придти въ отчаяніе».

Но, говоря словами поэта,

«Биться пульсъ не можетъ перестать».

И въ «презрѣнное время», если ужъ суждено его переживать, нужно жить и работать, и отзываться на запросы жизни и даже на «мелочи жизни». Въ томъ же письмѣ отъ 2-го февраля, въ которомъ Салтыковъ сообщалъ о совѣщаніи 4-хъ, не имѣвшемъ впрочемъ для журнала роковыхъ послѣдствій, М. Е. пишетъ: «Въ понедѣльникъ пошлю къ вамъ страховымъ письмомъ новую сказку „Дуракъ“. Послалъ бы завтра, но боюсь, что пьяный день, какъ бы письмо но пропало. И еще боюсь, что сказка вамъ не понравится. Идея ея (не дурна, но въ исполненіи замѣтно утомленіе. Я убѣжденъ, что сказки писать не легко, и требуются промежутки. Да и вообще я до-смерти усталъ и бросилъ бы очень охотно писательство, если бы не крайняя нужда. А кромѣ того мнѣ начинаетъ казаться, что я волную только цензуру, а публика нимало не интересуется мною».

Какъ былъ неправъ великій писатель въ этомъ случаѣ, доказывать нѣтъ надобности. Но его эта мысль о равнодушіи читателя часто посѣщала и была для него особенно мучительна.

II.

Проектъ переѣзда въ Москву и покупки подмосковнаго имѣнія-дачи. — Сборы заграницу. — Перепечатка произведеній Щедрина. — Поклонникъ-контрафакторъ. — тгсѣма читателей и отвѣты тісателя. — Отклики на литературныя злобы дня. — Редакторъ не у дѣлъ. — Памътки о статьяхъ Чернышевскаго, Аристархова-Введенскаго и Глѣба Успенскаго. — Въ защиту калѣчимыхъ людей. — «Русскій киселъ» и «бламанже». — Отзывы Салтыкова о своихъ «сказкахъ». — Цензурныя тревоги. — Болѣзнь. — «Смерть отъ телеграммы. Трагедія». — «Мракъ», — «Лисица-смерть» и ея игра".

Весной 1885 года у М. Е. Салтыкова явился планъ покупки имѣнія-дачи подъ Москвой и даже переѣзда въ Москву. Конечно, изъ этой затѣи Ничего не вышло. По на память объ этомъ мимолетномъ эпизодѣ въ жизни писателя осталось нѣсколько писемъ его къ В. М. Соболевскому, въ которыхъ сатирикъ далъ волю своему юмору. Бѣдные продавцы имѣніи, если бы они знали, какой безпощадной критикѣ подверглись ихъ заманчивыя объявленія!

«Будьте такъ любезны, — пишетъ М. Е. 25-го апрѣля, — написать мнѣ, если что узнаете объ имѣніи по Смол. жел. дорогѣ. Вы пишете, что оно находится отъ станціи желѣзной дороги въ 9-ти, но, верстахъ или часахъ, не упоминаете, а передъ этимъ идетъ рѣчь, что станція отстоитъ отъ Москвы въ 3-хъ часахъ. Ежели отъ станціи придется ѣхать 9 часовъ на лошадяхъ, то это не совсѣмъ для больнаго человѣка удобно. Еще у васъ въ № 24-го апрѣля публиковано на послѣдней стр. объявленіе объ имѣніи Тульской губ., въ 12-ти в. отъ станціи жел. дор., цѣной въ 23 т. Подробности у Плотникова, Оофійка, въ церковномъ домѣ, отъ 10-ти до часу. Не будете ли такъ добры узнать, что такое, и увѣдомить меня. Простите, что я васъ безпокою, но, въ сущности, я покупаю имѣніе съ намѣреніемъ вовсе переселиться въ Москву».

13-го мая Салтыковъ снова возвращается къ этой темѣ и пишетъ: «Справокъ объ имѣніяхъ, о которыхъ говорите въ письмѣ вашемъ отъ 12-го мая, я не получилъ, и куда дѣлось ваше письмо, не понимаю. Что касается до имѣнія Катуаръ, то 23 т. руб. за 92 дес. кажетя мнѣ слишкомъ дорого. Надо знать, какія 40 дес. лугу. Ежели это — лугъ поемный, то имѣніе можно бы принять во вниманіе. Въ противномъ случаѣ придется 23 т. руб. заплатить, да по малой мѣрѣ 2 тыс. ежегодно тратить… У Катуара въ имѣніи рѣки нѣтъ, а прудъ. Проточный-то онъ проточный, но что черезъ него протекаетъ — любопытно бы знать».

Письмо со «справками» пришло въ тотъ же день и увлеченный этимъ дѣломъ покупщикъ немедленно же принялся за разборъ предложеній. Въ другомъ письмѣ, отъ 13-го же мая, онъ дѣлится со своимъ корреспондентомъ впечатлѣніями.

«Письмо ваше (заказное) со справками объ имѣніяхъ я получилъ только сегодня вечеромъ. Извиняюсь за безпокойство; которое вамъ надѣлалъ. Кто этотъ Горовицъ, который всѣ три имѣнія продаетъ? Должно-быть, — сводчикъ, судя по тому, какъ онъ тщательно скрываетъ названіе имѣній и даже самыхъ желѣзнодорожныхъ станцій. Недавно жена моя по поводу одного объявленія входила въ переписку, — оказался сводчикъ. Такъ одъ прямо отвѣтилъ, что откроетъ секретъ, ежели ему дадутъ подписку въ уплатѣ 2-хъ проц. съ цѣны, за которую будетъ куплено имѣніе, а иначе и разговаривать-де не стоить. А этотъ Горовицъ — лихой. Назначаетъ отъ 250-ти до 300 руб. за десятину, а за имѣніе въ 65 дес. съ быстрой рѣчкой — даже больше 300 руб. И имѣніе безъ инвентаря, а которое съ быстрой рѣчкой, тамъ владѣлецъ обѣщаетъ дать покупателю 1 корову и 1 лошадь. Имѣніе въ Тульской губерніи (судя по всему, близъ Лопасни) было бы подходящее, на, повидимому, совсѣмъ разорено. Ни мебели въ домѣ, ни единой курицы въ скотномъ дворѣ, ѣхать осматривать подобныя имѣнія — весьма рисковать), да покуда смотришь, и лѣто, пожалуй, пройдетъ… Я душою рвусь въ Москву, по вмѣсто Москвы, конечно, попаду на тотъ свѣтъ. Аминь глаголю вамъ, никогда я такъ боленъ не былъ».

И мечта о покупкѣ подмосковной дачи смѣнилась другимъ, болѣе простымъ и доступнымъ планомъ устройства на лѣто, — поѣздкой заграницу.

«Извѣрившись въ возможность пріобрѣсти для себя уголъ, въ формѣ небольшаго имѣні-ядачи и упустивъ вслѣдствіе многихъ самообольщеніи время для найма сколько-нибудь удобнаго лѣтняго помѣщенія, — писалъ М. Е. 12-го мая, — я рѣшилъ ѣхать за.границу. Это — единственная форма виллегіатуры, при которой не можетъ быть самообольщеній. Взялъ, поѣхалъ — и конецъ. Но удобство это требуетъ увеличенія денежныхъ средствъ противъ обычнаго обихода».

Съ этой цѣлью Салтыковъ въ томъ же маѣ 1885 года продалъ по значительно пониженной цѣнѣ имѣвшійся у него запасъ отдѣльныхъ изданій нѣкоторыхъ своихъ сочиненій. Книжный рынокъ того времени былъ тѣсенъ и вялъ. Хорошо шли развѣ только Евтушевскіе и Тихомировы, т. е. элементарныя руководства ариѳметики и грамматики. Массовый читатель еще не народился или только-что сталъ нарождаться. Продажа авторскаго права на сочиненія Тургенева за нѣсколько десятковъ тысячъ рублей считалась изъ ряда вонъ выходящимъ событіемъ на книжномъ рынкѣ. Да и черезъ 7—8 лѣтъ послѣ того успѣхъ перваго предпринятаго въ послѣдніе мѣсяцы жизни Салтыкова изданія его сочиненій казался исключительнымъ: 6,500экземпляровъ разошлись менѣе чѣмъ въ годъ. А въ послѣдніе годы жизни самъ М. Е. нерѣдко жаловался, что его отдѣльныя изданія идутъ неважно.

Къ этому огорченію прибавлялось и другое: слишкомъ ужъ безцеремонная, даже по нашимъ правамъ, перепечатка произведеній сатирика. Такъ, еще 15-го января Щедринъ писалъ Соболевскому: «Вотъ и опять я къ вамъ съ письмомъ. Гайдебуровъ сказалъ мнѣ между прочимъ, что „Чижиковое горе“ въ пяти провинціальныхъ газетахъ отъ строки до строки перепечатано. Не знаю, какъ вамъ, по мнѣ это не совсѣмъ пріятно. Вѣдь ежели всѣ дармоѣды примутся меня перепечатывать, то мнѣ отъ нихъ житья не будетъ… Нельзя ли хоть замѣтку по этому предмету въ „Русск. Вѣд.“ напечатать. Не жадную и не длинную, а только дать понять, что подобныя дѣйствія не допускаются. Мнѣ называли „Орловскій Вѣстникъ“ и три газеты, издающіяся въ Казани, Одессѣ и Саратовѣ. Пятую Гайдебуровъ позабылъ».