Благоразумные советы из крепости

1

Из декабристов, не носивших громких фамилий, не игравших первых ролей в Тайном обществе, едва ли не большие права на наше внимание имеет Александр Осипович Корнилович как по выдающимся качествам своей богато одаренной натуры, так и по судьбе своей, которая представлялась таинственной и загадочной. Не будь декабрьской катастрофы, из Корниловича вышел бы серьезный ученый, выдающийся историк, изучающий прошлое по запретным материалам секретных, недоступных в то время архивов. Его первые исторические опыты дают основание так думать. По приговору Верховного уголовного суда, высочайше конфирмованному 10 июля 1826 года, Корнилович был отослан в каторжную работу, но не прожил он в Чите и года, как за ним прискакал фельдъегерь и увез его с собою, в Петербург, прямо в Петропавловскую крепость. До сих пор определенно не было известно, чем был вызван экстренный перевод Корниловича из Сибири в Петербург. Автор единственной биографической статьи о Корниловиче В. Я. Богучарский1, опираясь, главным образом, на свидетельство Д. И. Завалишина, склонен думать, что Корниловича вызвали в Петербург для допросов о секретных документах государственной важности, которые, став известны от него, могли перейти в копиях в другие руки и даже за границу. Существует также мнение, что от Корниловича потребовали показаний об отношении польских тайных обществ к декабристам. И то и другое предположение о причинах перевоза Корниловича, как увидим дальше, несостоятельно. Если бы его вызвали только за этим, то, допросив, его отправили бы обратно в Сибирь, но власти не сделали этого, а продержали его в крепости четыре с лишком года и до истечения назначенного ему по приговору срока каторжных работ прямо из крепости отправили на Кавказ на военную службу — рядовым в пехотный генерал-фельдмаршала князя Варшавского полк. О том, что делал Корнилович в крепости, существует любопытнейший рассказ генерала Шумкова с собственных слов Корниловича. Вот этот рассказ:

«Корниловичу неизвестно было, куда его везут в закрытом экипаже. По приезде к месту назначения его ввели с завязанными глазами и тут только сняли повязку с его глаз. Он увидел себя в каком-то каземате со сводами. Его тут же предварили, чтобы он не пробовал говорить со сторожем, который приносил ему пищу. Спустя несколько времени вошел к нему в каземат генерал Бенкендорф, прежде весьма хорошо ему знакомый. Тут только для него стало ясно, что он в Петербурге. Бенкендорф обратился к нему со следующими словами: «Любезный Корнилович! Государь император, зная ваш ум, ваши обширные познания и вашу горячую любовь к общественному благу, пожелал предоставить вам возможность быть полезным отечеству. Его величеству благоугодно, чтобы вы излагали на бумаге ваши мнения, по каким вы найдете нужным предметам государственного благоустройства. Записки ваши вы будете передавать мне для представления его величеству». Потом просил его назначить, что ему нужно для исполнения воли государя. На него был тогда же наложен завет не пытаться даже входить с кем бы то ни было в какие-либо сношения, ни даже в разговоры со сторожем, который назначен служить ему. Кроме того, вся домашняя обстановка его была сформирована по его указанию, но с самою внимательною предусмотрительностью. У него со временем составилась порядочная библиотека и все, что нужно для прихотливого человека, чего он по своему ограниченному состоянию не мог иметь на собственные средства. Легко понять, с каким рвением и с какою горячностью принялся он за любимые свои занятия. Пишущему эти строки [Шумкову] Корнилович показывал на Царских Колодцах все рукописные копии мнений, переданных им Бенкендорфу. Многие из работ Корниловича обращали особенное внимание государя императора, что видно из сохранившихся у него собственноручных записок Бенкендорфа, которыми он объявляет «каторжному Корниловичу благоволение его величества за какую-нибудь работу».

В рассказе генерала Шумкова действительно бывшее с Корниловичем нашло отражение, правда не совсем точное и правильное, как мы сейчас увидим. Очевидно, либо Шумков запамятовал, либо Корнилович не считал нужным рассказать во всех подробностях, как было дело. В настоящее время на основании неизданных архивных материалов мы имеем возможность изложить эту представлявшуюся таинственной и действительно своеобразную страницу из истории жизни русского политического преступника. Не близкое знакомство Корниловича с секретными и щекотливыми документами государственных архивов и неприкосновенность его к польским тайным обществам явились причиной его экстренного, обставленного строжайшей тайной перевода из Сибири в Петербург. Корнилович был вызван, потому что русское правительство, то есть в сущности император Николай Павлович, предполагало именно от Корниловича получить ответ на вопрос, государственно важный и в высокой степени конфиденциальный… об участии Австрии в организации русского революционного движения. Задержан же был Корнилович в крепости на четыре с лишним года по той причине, что он был человеком толковым и очень сведущим во многих сторонах русской жизни, и императору Николаю Павловичу показалось полезным держать его под рукою в крепости и прочитывать его мнения по разным вопросам государственного значения. Таким образом, волей вышнего начальства было определено сидеть в одиночном крепостном заключении и отсюда подавать благоразумные советы2. Положение глубоко своеобразное, которому трудно подыскать соответствующие примеры! Поистине, Николай Павлович находился в многообразных отношениях к своим «друзьям 14 декабря»: было бы крайне неверно свести их в утверждении, что дальше стремления покарать должным образом декабристов он не шел. Он не только производил следствие, карал и наказывал: он еще и прислушивался к их мнениям. Недаром по окончании дела он приказал составить свод всех мнений осужденных преступников по вопросу о недостатках русской жизни и о мерах к их исправлению. Эпизод с Корниловичем — хорошая иллюстрация отношений Николая Павловича к декабристам. Переходим к подробностям.

II

История участия Корниловича в Тайном обществе еще не освещена, так как следственное о нем дело еще не опубликовано. В задачу настоящей статьи не входит изложение действий Корниловича, приведших его в каторжную работу, и рассказ о процессе. Для нашей цели достаточно привести те данные о Корниловиче, которые занесены в составленный по приказанию императора Николая I и лежавший постоянно на его столе «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному высочайше утвержденною 17 декабря 1825 года Следственною комиссией».

«Корнилович принят в Южное общество в мае 1825 года. Знал, что цель состояла во введении конституции и что положено начать открытые действия в 1826 году, захватив Государя при осмотре 2-й армии и принудив Его Величество подписать те условия, которые будут представлены Обществом. Услышав, что 15 человек приходили к Бестужеву-Рюмину с предложением отправиться в Таганрог извести покойного Императора, он объявил, что, если Общество имеет хотя малейшее намерение покуситься на жизнь императорской фамилии, то он отказывается от всего и даже будет действовать против. Он первый показал о сношениях Южного общества с польским, о требованиях от поляков смерти цесаревича и о готовности артиллерийской роты, расположенной в Новгороде-Волынском, остановить великого князя Михаила Павловича. Ему поручено было сообщить Северному обществу о положении Южного. 13 декабря, возвратясь из отпуска в Петербург, он был у Рылеева и, узнав от него, что на другой день хотят действовать, сказал: „Делайте что хотите, только чтобы не было покушения против императорской фамилии“. 14 декабря был на площади зрителем, но не действующим лицом. В показаниях был весьма чистосердечен».

За все эти действия Верховный уголовный суд присудил Корниловича к лишению дворянства и ссылке в каторжную работу на 12 лет. Этот приговор, утвержденный государем, был 22 августа 1826 года смягчен: повелено было Корниловича оставить в работе 8 лет, а потом обратить на поселение в Сибирь. 9 марта 1827 года Корнилович поступил в каторжную работу в Нерчинские рудники. По высочайшему повелению Корнилович был взят от работы и уже 14 февраля 1828 года был в Петербурге.

Мы должны теперь объяснить, почему это случилось. Дело в том, что ни добросовестная работа Следственной комиссии, ни приговор Верховного суда, ни административные расправы со всеми прикосновенными не усыпили подозрительности правительства. Были пункты, в которых сведения казались неполными, недостаточными. Известно, что Следственная комиссия в опубликованном во всеобщее сведение донесении4 не сочла нужным упоминать о некоторых щекотливых темах, как-то: возможная прикосновенность к заговору высших чинов государства (Сперанского, Мордвинова), меры воздействия или средства пропаганды среди нижних чинов и вопрос о возможном влиянии на действия и планы злоумышленников со стороны иностранных держав. Обо всех этих темах комиссия распространилась в приложении, предназначенном для государя и напечатанном только в 1875 году. По третьему из перечисленных пунктов комиссия располагала следующими данными:

«Относительно помянутого пункта комиссия, по дошедшим до нее сведениям, могла бы иметь подозрения: на двор Стокгольмский, потому что носился слух, будто в Финляндии есть тайное общество, желающее присоединения сей области к Швеции; или на Австрию, по тесным родственным связям одного из главных мятежников, князя Трубецкого с бывшим посланником австрийским графом Лебцельтерном; или на Англию, ибо некоторые из допрошенных утверждали, что кабинет Сенджемский обещал помогать Варшавскому тайному обществу в предприятиях оного для отделения Польши от России. Но по точнейшем исследовании оказалось, что нет основательных причин питать сии подозрения. Финляндское общество есть не что иное, как выдумка злоумышленников, подобная многим другим, коими они старались ободрять друг друга. О бывшем посланнике австрийском князь Трубецкой в своих, весьма пространных, показаниях говорит только, что ввечеру 14-го минувшего декабря свояк его, рассуждая о происшествиях сего дня, сказал: Que diable, si l’on voulait faire une rИvolution, ce n’est pas comme cela qu’il fallait s’y prendre (кой черт, если хотели сделать революцию, то должно бы не так за это взяться). Сии слова, без сомнения, не могут служить доказательством доброжелательства к России, но они доказывают, по крайней мере, что план заговора и мятежа не был известен графу Лебцельтерну. Наконец, все вышеозначенное об участии Англии могло быть вымыслом депутатов польского общества, имевшего сношения с Южным. Они утверждали, что г. Стратфорд-Каннинг, проезжая из Петербурга чрез Варшаву, виделся тайно с некоторыми их сочленами; но государь цесаревич на донесение о том от председателя комиссии ответствовал, что это ложь, ибо ему были известны все поступки, все шаги г. Стратфорда-Каннинга в кратковременное пребывание его в Варшаве. Матвей Муравьев-Апостол показывает, что оное свидание было не в Варшаве, а в Дрездене, с польским генералом Княжевичем; но сие показание, основанное на слухах, едва ли заслуживает какого-либо внимания, а того менее оного достойны связи, которые, буде верить Рылееву, имел лейтенант Завалишин с г-ном Сальманом, бывшим здесь посланником Испанского революционного правления, и с генералом Бойе, родственником президента республики Сан-Домингской».

Но разыскания о роли иностранных держав в заговоре декабристов на этом не остановились. После закрытия Следственной комиссии следственные функции по делам всяких общественных непорядков России перешли к III Отделению, которое начало свои действия осенью 1826 года под непосредственным начальством А. Х. Бенкендорфа и при ближайшем руководстве самого Николая Павловича. В первые же месяцы деятельности новое учреждение стало в ближайшие отношения к известному «писателю» и «журналисту» Фаддею Венедиктовичу Булгарину. По всем деликатным вопросам литературной и общественной жизни Ф. В. Булгарин стал авторитетным советником; нередко он и сам проявлял инициативу, представляя доносы Бенкендорфу.

Пришлось консультировать Булгарину и на тему об австрийской интриге. Он представил по этому поводу любопытнейшую записку, которая хранится в настоящее время в б. Государственном архиве. На ней надпись; «C’est В… qui parle». Булгарин писал:

Вы спросили меня: имеют ли иностранные державы влияние на политический образ мыслей в России? Этим вопросом Вы коснулись самой чувствительной струны моей, ибо в продолжение десяти лет это составляет мою idИe fixe. Наблюдения мои удостоверили меня совершенно в том, что все демагогические правила тщательно рассеиваются иностранцами с целью, которую я изъяснить постараюсь.

1. Австрия, после падения Франции с Наполеоном, не опасается никого, кроме соседа своего, России, которая, однако, прокламациею к славянским племенам (составляющим 9/10 империи и ненавидящим немецкое владычество) и двумя дивизиями, польскою со стороны Богемии и русскою со стороны Галиции, может произвести совершенный переворот и падение австрийской монархии. Я видел в Варшаве, во время Венского конгресса, обширную записку на сей счет, которая перешла в руки Меттерниха и заставляла его сильно домогаться уничтожения герцогства Варшавского. Она была сочинена неким галицийским помещиком Страковским, партизаном Австрии и неприятелем России. Кроме того, интерес Австрии состоит всегда в том, чтобы ослаблять своих соседей и иметь prИpondИrance в Европе, дабы тем содержать в повиновении все составные свои части и Италию. Но каким образом удержать силу России, так сказать, на привязи? а) Тесным союзом с Англией; б) с Турцией, усиливая сию державу и представляя ей Россию как самого опасного соседа; в) занятием русского императора домашними делами, чтобы он, опасаясь внутренних беспокойств, не думал о внешних потрясениях и держался Австрии, как сильной самодержавной империи, которая, по согласию правил, может помочь ему в случае внутренних беспокойств. Вот вся тайна Священного Союза. Дом Габсбургский умел составить себе огромную империю союзами, приданными и дипломатикою. Политика Австрии никогда не переменялась.

Имея случай говорить на этот счет в 1815 и 1816 годах с людьми, которые состарились в делах политических, мне недоставало только случая увериться в сем на месте. Вскоре и сей случай представился.

Поселившись в Петербурге, сперва для окончания процесса, а после по литературе, я в 1819 году уже имел обширный круг знакомства, составленный из знатных домов, которые я посещал прежде, служа здесь в полку, из бывших товарищей совоспитанников, из коих все почти или служили отлично, или отличались в литературном поприще. С удивлением заметил я, что в Петербурге все занимаются политикою, говорят чрезвычайно смело, рассуждают о конституциях, об образе правления, свойственном для России, об особах царской фамилии и т. п. Этого прежде вовсе не бывало, когда я оставил Россию в 1809 году. Откуда взялось это, что молодые люди, которые прежде не помышляли о политике, вдруг сделались демагогами? Я видел ясно, что посещение Франции русскою армиею и прокламации союзных противу Франции держав, наполненные обещаниями возвратить народам свободу, дать конституции, произвели сей переворот в умах. Но как в самой России не было пищи для поддержания сего пламени, то я тотчас догадался, что здесь должен быть foyer, где сохраняется и откуда изливается сей огонь. Не трудно было мне открыть это, зная совершенно Россию, всех особ, составляющих публику, имея предварительно догадки. При первом взгляде на общество, les parties hИtИrogХnes тотчас отдалились от parties homogХnes. Я проникнул Лебцельтерна. Главные его foyers были в домах: у княгини Н. И. Куракиной, у Свистуновой и у Лаваля, где исключительно собирался дипломатический корпус, и русские были впускаемы в общество с предварительными исследованиями, как будто в масонию. Лебцельтерн особенно ласкал молодых людей с талантами, приглашал к себе на кавалерские вечера и чаще все заставлял их собираться у Трубецкого. В 1822 г. в этих обществах так стали рассуждать о политике dans les embrasures des croisИes, a y Трубецкого явно, что я ускользнул от них и заперся дома. Мое положение в свете внушило мне благоразумие, которое мне шептало, что рано или поздно правительство обратит внимание на эти инстигации5.

Но сидя дома и занимаясь единственно литературою и моими журналами, я не потерял из виду нити, которой открыл кончик. Как журналист и как чужой человек, мне надобно было иметь литературную партию, и я искал связей с теми, которые отличались познаниями, талантами или способностями доставлять статьи. По характеру моему я не могу иметь ни жарких друзей, ни непримиримых неприятелей. Видя демагогические правила нашего юношества, я за лучшее почел открыть мой образ мыслей всем, меня окружающим. Я всегда постоянно провозглашал, что каждая страна имеет свои элементы для образа правления, и Россия по обширности, разнородности племен и слишком большой разнице в просвещении между дворянами высшего класса, среднего, купцами и крестьянами, не может иметь другого правления, как самодержавного, и что все теории правлений не годятся для России. Меня называли рабом. Я простер до того благоразумие в поведении, что не позволял при себе говорить о политике, сердился за это и даже ссорился неоднократно. Меня прозвали трусом, и если демагогам случалось говорить при мне о политике, то они, чтобы отвратить подозрение, разглашали после, что они это делали нарочно, чтобы побесить меня, pour me fouetter le sang!

Отвратив от себя заразу, я не мог пресечь ее и с удивлением видел ее успехи. Главный агент Лебцельтерна, Гуммлауер, влез в литературный круг, подружившись с Корниловичем, который, однако ж, тогда был в лучших правилах и неоднократно сожалел вместе со мною о том, что Рылеев и другие юноши врут много насчет правительства. Корнилович тогда делал выписки из архива коллегии иностранных дел для истории Бутурлина6. Я советовал ему прервать связи с австрийским посольством, которое может выманить у него сведения о России, какие-нибудь акты и т. п. Легковерный Корнилович вместо ответа начал распространяться в похвалах об уме и добродетелях Лебцельтерна и Гуммлауера и, зная мой полякизм, сказал, что Лебцельтерн часто с ним говорит о несчастной судьбе Польши, сильно восстает против ее раздела, называет это crime politique, любит поляков, и в заключение объявил, что министр, слыша о моих дарованиях, давно желает со мною познакомиться. Само по себе разумеется, что я отвергнул это знакомство.

Лебцельтерн и Гуммлауер не поверяли своих видов Корниловичу: это я тотчас приметил. Но как Корнилович был любим в кругу литераторов и между офицерами и, как выше сказано, был ветрен и болтлив, то они употребляли его как орудие для выведывания от него, что делается, что говорится в среднем классе, и чрез него собирали характеристики лиц, с которыми лично не знались. Корнилович действовал, не зная сам того. Чтобы похвастать своими знакомствами, он давал вечера для отличных литераторов, на которых присутствовал и Гуммлауер. Там познакомился Матвей Муравьев, Бестужев, Рылеев с Гуммлауером; отсюда вышло много связей. Я был два раза и бросил. Политические правила, мнимые тайны дипломатические, предположения насчет будущего, разгадки прошедшего разносились из дому Трубецкого, и Корнилович служил эхом.

Для меня нарочно был дан вечер, чтобы познакомить с Гуммлауером и другими интересными людьми. Я обещал быть, но завязал голову и остался дома. Кажется, мудрецы проникнули мое отвращение от политических связей и оставили меня в покое.

2. Правительство Англии, кажется, не участвует в посеянии революционных идей в России, но частные клубы сильно действуют. Заведение библейских обществ7 было предлогом, чтобы ввести повсюду своих агентов и чрез весь мир иметь, так сказать, цепь сообщения. Пусть говорят, что хотят, но Библия и Евангелие есть республиканский кодекс в устах искусного толкователя. Я помню, как наши революционеры толковали тексты. Бог в наказание дал царя. Да не будет между вами ни первых, ни последних, и подобные правила разносились с восторгом. Корнилович и Муханов (Петр) были в связи с богатым английским купцом Томсоном, который снабжал их запрещенными либеральными газетами и брошюрами. Сам Томсон учился по-русски и путешествовал по России. Он собирал сведения о вещах и лицах. Более я ничего не видел, ибо в то время только косвенно занимался этим, то есть, видел то, что мне бросалось в глаза, а сам не искал.

3. Французское правительство вовсе не участвует в распространении революционных идей, но Париж есть центр всех демагогических обществ. Там политически магнетизируют всех путешественников, снабжают их правилами и книгами на дорогу и действуют на Россию посредством русских чиновников и непременных своих агентов, которые кроются в домах под разными званиями. Я мельком слышал во Франции от некоего Городецкого, которого употреблял Наполеон, о вечном существовании лож филантропических, или иллюминатов в Брюсселе, Дрездене и Аугсбурге, которые будто действуют для освобождения Европы и наделения всех держав конституциями. Там преимущественно занимаются севером, как он мне сказывал. Не имея никаких видов, я оставил это без внимания и удивился, когда в Варшаве в 1815 году Игнатий Потоцкий, разговаривая со мною о Германии и стремлении немцев к свободе, упомянул об обществах в Париже, Брюсселе, Аугсбурге и Дрездене. Это осталось в моей памяти. Николай Тургенев, разговаривая однажды о Тугендбунде8, сказал также, что общества никогда не разрушались и не разрушатся, пока не достигнут своей цели. Он был другом с Штейном и всегда хвалился этим, а потому мог иметь сведения о Германии. Не имея случаев заниматься исследованием сих предметов, я говорю только, что слыхал в удостоверение, что тайные общества и влияние их существуют.

4. Швеция действует на Финляндию. В этом я имел случай удостовериться, разговаривая с лицами, которые открыли даже следы сего влияния. Без сомнения, она не опустит случая усилить какие бы то ни было замешательства в России, ибо ее благо зависит от слабости России, а Россию ослабить иначе невозможно, как внутренними раздорами".

Такова записка Фаддея Венедиктовича, написанная с обычной для него развязностью и мнимой обстоятельностью.

III

Навету Булгарина была придана чрезвычайная важность. Необходимо было разоблачить австрийскую интригу и с этой целью основательно допросить Корниловича9. Посылать ему в сибирскую каторгу через десятки рук вопросы по вопросу столь деликатного свойства оказалось неудобным и прямо невозможным. По этому поводу вышло небольшое пререкание между начальником Главного штаба И. И. Дибичем и начальником III Отделения А. Х. Бенкендорфом. Начальник штаба 16 октября 1827 года просил через дежурного генерала ускорить доставление к нему вопросных пунктов для Корниловича. «Исполняя Ваше желание, — писал Бенкендорф, — я положил на бумагу несколько общих вопросов; но позвольте мне заметить, что если решено доставить сюда Корниловича (это, конечно, единственный способ иметь положительные разъяснения), то посылка предварительных вопросов может только повредить делу». По словам Бенкендорфа, Корнилович мог быть ослеплен и введен в заблуждение махинациями австрийской миссии (таково было мнение самого Бенкендорфа) или же мог быть настоящим соучастником. В первом случае предварительные вопросы его запугали бы, а во втором осведомили бы его о цели перевоза в Петербург, и он имел бы время к ним приготовиться. «Желательнее всего было бы, — писал Бенкендорф, — привезти сюда Корниловича, не возбуждая в нем подозрения о цели вызова. Надежда будет сопутствовать ему во время путешествия, а по прибытии сюда несколько слов утешения облегчат положение».

14 февраля 1828 года начальник Главного штаба уведомил Бенкендорфа о том, что Корнилович привезен, и спрашивал, куда его посадить. Бенкендорф положил было резолюцию: «В канцелярию к Фоку», но затем 5 февраля III Отделение ответило дежурному генералу Главного штаба, что в III Отделении нет «приличного помещения, а в жандармском управлении содержатся другие лица», и предлагало испросить разрешения начальника штаба графа Дибича на помещение Корниловича в Главном штабе или в другом, по его усмотрению, месте. Но уже 15 февраля Корнилович по высочайшему повелению был отправлен в крепость. 18 февраля Корниловичу были препровождены вопросные пункты, а 19 февраля они были возвращены с его ответами Бенкендорфу. Присылке вопросов предшествовала личная беседа Бенкендорфа и quelques mots de consolation.

На первый из предложенных Корниловичу вопросов: «Когда вы познакомились с австрийским посланником Лебцельтерном и секретарем посольства Гуммлауером и в каком доме?» — был дан следующий ответ:

«В начале 1824 года я напечатал статью об увеселениях нашего двора при Петре I10 и поднес экземпляр оной княгине Трубецкой. По сей статье сестра ее, графиня Лебцельтерн, изъявила желание познакомиться со мною. Мы впервые встретились летом того же года, кажется в июле, в саду дачи графа Лаваля, где тогда жили Трубецкие и Лебцельтерны: я был в гостях у первых с Матвеем Муравьевым-Апостолом. Графиня представила меня мужу, и я с Муравьевым провели у них тот вечер. Тогда секретарь посольства Бомбель отъезжал к своему двору, а Гуммлауера, кажется, еще не было. Я скоро после того увидел его у Трубецких, и тут мы познакомились».

На вопрос о том, часто ли он виделся с ними, где, у себя, у них или в третьем доме, Корнилович отвечал:

«Летом 1824 года, с июля месяца, я раз в неделю бывал на даче у Трубецких. Тут обыкновенно вечерами приходили графиня с мужем и Гуммлауер. Зимой 1824—25 года я обедал у Лебцельтерна два раза: один вскоре после наводнения вместе с генералом Балашевым, а другой с капитан-лейтенантом бароном Врангелем, только что возвратившимся тогда из Сибири; я по просьбе графа познакомил их тут вместе. Кроме того, езжал к нему иногда по пятницам, день, в который бывали у него открытые собрания; раза два обедал с ним у Лавалей и видался у Трубецких. Он посетил меня однажды во время моей болезни в феврале 25 года, и сколько помню, это один случай, в котором мы были наедине. Гуммлауера я встречал всегда у Лебцельтерна, иногда у Трубецких и Лавалей, два раза у Олениных. Раза три был он у меня в феврале и марте 25 года, и я раза два у него, обыкновенно по утрам, перед полуднем».

«Кого вы видывали у них из числа участвовавших в заговоре, или других русских, или даже иностранных жителей столицы и не из круга иностранного дипломатического корпуса? Или кто чаще сходился с ними в третьем доме?» — таков был следующий вопрос, и Корнилович ответил на него: «Из бывших членов Тайного общества я видал у него Трубецкого и Матвея Муравьева. Из прочих — кавалергардского офицера Фразера и князя Белосельского. Я не упоминаю о тех, которые езжали к нему по пятницам, как-то: граф Местр, Пашковы, Мих. Мих. Сперанский с Багреевым, граф Моден, служивший в артиллерии, князь Голицын и некоторые другие. У Трубецких и Лавалей я обыкновенно видал в одно время с ними служащего в Иностранной коллегии молодого человека Гурьева, который, казалось, был в доме как свой».

«Припомните ли вы, — предлагали далее ответить Корниловичу, — разговоры Лебцельтерна или Гуммлауера насчет существования Тайного общества, насчет потребности перемен в России, насчет политического образования России и Польши или критические рассуждения насчет русской внешней политики в отношении к соседним державам, также Швеции и Польше?» Корнилович ответил: «Сделавшись членом Тайного общества, я не видал ни Лебцельтерна, ни Гуммлауера; ибо, как вашему превосходительству известно, я был тогда в Южной России, а приехал в Петербург за два дня до происшествия 14 декабря. До того времени мысль о перемене в России не входила мне самому в голову, и потому я ни тому, ни другому не подавал поводу говорить при себе о таких вещах: если иногда внутренно негодовал на некоторые злоупотребления и неустройства, доходившие до меня, то при них молчал об этом; во-первых, чтоб по пословице не выносить из избы сору, а во-вторых, потому, что видел в них шпионов Меттерниха, признанного врага России. Раз только, вскоре после выхода в свет книги английского доктора Лайль11 о наших военных поселениях, мне случилось довольно сильно заговорить об оных и о бывшем их начальнике графе Аракчееве, но, к счастию, находившийся при том князь Трубецкой остановил меня в самом начале, напомнив об их присутствии. Вообще Лебцельтерн во всех разговорах своих всегда хвалился дружбою кабинетов австрийского и русского, говорил, что они сообщают друг другу все свои депеши и никогда не позволяют себе опорачивать нашей политической системы».

Следующий вопрос касался специально Гуммлауера: «Известно, что Гуммлауер весьма свободно изъяснялся о политических предметах в доме князя Трубецкого и графа Лаваля. Не вспомните ли чего касательно России и Польши?» — «Справедливо, — писал в ответ Корнилович, — что Гуммлауер весьма свободно изъяснялся о политических предметах, но я никогда не слыхал, чтоб он говорил прямо насчет России и Польши. Разве в одном только случае несколько нас коснулся. Он вообще большой партизан Наполеона и потому не прощал прусскому генералу Иорку переход его к русским в конце 1812 года, говоря, что за это следовало его расстрелять, ибо сей поступок компрометировал его государя и мог иметь пагубные для короля последствия; не прощал теперешнему королю шведскому тогдашний его союз с Россией12. По его словам, Карл-Иоанн жертвовал ненависти своей к Наполеону существованием своего государства, ибо, по всем вероятиям, Россия должна была пасть в 1812 году. Вообще он отзывался о сем государстве с большим неблагорасположением. Одним вечером у А. Н. Оленина при нескольких особах он говорил: можно ли иметь уважение к сему пришельцу (parvenu), который был наследником шведского престола, ползал в 1814 году в передней у Поццо ди Борго, чтоб получить французский престол?»

Вопросные пункты предлагали далее разъяснить, каким образом рассуждали Лебцельтерн и Гуммлауер насчет тогдашнего status quo положения дел в Польше и не изъявил ли кто-нибудь из них своего мнения насчет последнего раздела. По словам Корниловича, он знал, что в 1815 году, во время Венского конгресса, Австрия, Франция и Англия, недовольные тем, что император Александр удержал за собою герцогство Варшавское, тайно заключили против России наступательный союз14, и, желая иметь подробнейшие о том сведения, позволил себе просить объяснений на это у Лебцельтерна, но последний, сказав, что не должно помнить старых грехов, отклонил его вопрос. Кроме этого случая, он ни с кем, ни с Гуммлауером, никогда не говорил о нынешнем состоянии Польши.

«Могли ли вы приметить, что разговоры их стремятся к развитию какого-либо особого политического предмета или утверждения каких-нибудь политических правил?» — спрашивали Корниловича, и Корнилович ответил: «С Лебцельтерном я, как сказал выше, раз только был наедине, и то на самое короткое время; при людях он всегда говорил как посол дружественной державы. С Гуммлауером мы были короче знакомы. Его просвещенный ум и независимость суждений привлекали меня. Политические его разговоры представляли странное противоречие, что даже заставляло меня иногда сомневаться в его искренности. Например, он удивлялся патриотизму греков, когда они сожгли Инсару, и вообще, говоря об их восстании, брал, казалось, их сторону, восхищался, читая со мною итальянскую трагедию Манцони il Conte Carmagnola15, куплетами, в которых автор приглашает своих соотечественников соединиться и составить один народ, чтоб не быть жертвою властолюбия иноземцев, а между тем в общих суждениях объявлял себя величайшим врагом представительных правлений; говорил, что в них господствует такой же деспотизм, как и в деспотических государствах, с тою разницею, что тут он действует открыто, а там носит личину свободы и основан на подкупе или на обмане. По его мнению, человек ума гениального, самодержавно правящий народом, с хорошею администрациею в сем народе, есть лучшее явление в политическом мире: тут он будет силен и счастлив. „Но не все государи гении, — замечал я ему на это. — Утвердите хорошую администрацию, приучите к ней народ так, чтобы она сделалась для него необходимостью, чтоб никакая власть не могла отнять ее, и вы избегнете неудобств самодержавия“. Повторяю, что это было говорено в общих суждениях: мы спорили, но ни он, ни я не приспособляли этого ни к какому правительству в особенности».

Следующие вопросы касались исторических занятий Корниловича: «Вы тогда занимались выписками в архиве Коллегии иностранных дел, не требовали ли они от вас каких бумаг и сведений из любопытства в отношении к истории? Не рассказывали ли, что там есть любопытного?»

Ответ Корниловича любопытен: «Граф Лебцельтерн, посетив меня во время болезни, нашел меня за историко-статистическим атласом России, который я составлял для себя. В это время я занимался картою первого раздела Польши. „Entre nouо soit dit, — сказал он мне. — c’Иtait une bien mauvaise affaire, et je suis fБchИ pour notre bonne Marie ThИrХse, qui y a trempИ aussi. Vous devez avoir des notions bien dИtaillИes et bien prИcieuses lЮ dessus“. „Oui, — отвечал я, улыбаясь, и как бы не расслышав последних его слов: — Vous avez raison d’en Йtre fБchИ, pui-squ’alors Vous avez dominИ dans les cabinets, et qu’a dater de cette Иpoque Catherine a obligИ votre Kaunitz et tous vos vieux diplomates Ю devenir ses humbles serviteurs“. Вот один случай, в котором он упомянул об архивских бумагах. Требований никаких он мне не делал, ибо я не подавал повода к такой смелости. О любопытных архивских сведениях я не только чужим, но и своим не рассказывал, ибо знал, что это государственные тайны и что нескромностью своею могу сам потерять доступ к сим бумагам».

Далее вопрос был углублен: «Зная ваши познания в истории, статистике и географии России, не просили ли у вас, чтобы вы написали для них записки (une note) о каком-нибудь предмете? Не расспрашивали ли вас о сих предметах с точностью, как для составления самим записок из слов?» — «В то же посещение, — отвечал Корнилович, — Лебцельтерн видел у меня сравнительные статистические таблицы наших губерний по их народонаселению, произведениям и промышленности и просил списать оные для себя; я отвечал ему, что намерен оные напечатать и тогда доставлю ему один экземпляр; но сие не исполнилось. Иногда он мне делал спросы касательно России; но я по большей части отсылал его к печатным сочинениям Вихмана и Арсеньева16; присоветовал ему подписаться на издаваемый в Петербурге Ольдекопом немецкий журнал „Russische Zeitschrift“17 для получения современных известий о России, а если случалось мне что-нибудь рассказывать, то в историческом роде, из времен Петра I, как таких, которые мне лучше знакомы. В последнее время, то есть в начале 1825 года, он показывал особенное любопытство касательно якут, чукчей и вообще народов, обитающих в северо-восточной Сибири, так что я по его просьбе принужден был привезти к нему странствовавшего в тех местах барона Врангеля и, кроме того, дал ему экземпляр статьи, которую он напечатал о сем путешествии в „Северном архиве“».