Дело о восстании на Екатерининской ж. д.

Front matter

СТР.

Посвящение

Посвящаю эту книгу памяти 8-ми казненных по „Делу о восстании на Екатерининской железной дороге в 1905 году“: Григория Ткаченко-Петренко, Александра Зубарева-Кузнецова, Василия Григоращенко, Андрея Щербакова, Ильи Митусова, Андрея Ващаева, Владимира Шмуиловича и Петра Бабича, а также памяти Прохора Динеги и всех других убитых в горловском бою.

Автор.

Александр Зубарев-Кузнецов,

казнен 4 сентября 1909 г.

Григорий Ткаченко-Петренко, | казнен 4 сентября 1909 г. | Андрей Щербаков, | казнен 4 сентября 1909 г.

От «Истрофтрана»

Работа С. С. Анисимова, написанная защитником в одном из самых трагических процессов столыпинского времени по личным воспоминаниям и документальным данным, является одной из очередных книг, посвященных Истпрофтраном описанию революционного движения на отдельных дорогах. Но в ряду событий 1905 года восстание на Екатерининской ж. д., завершившееся известным горловским боем, занимает одно из первых мест. Поэтому книга, посвященная ему, далеко выходит из круга интересов одной дороги и получает большое значение. Автор дает в ней живое изображение декабрьских событий на линии Екатерининской ж. д., описывает переживания подсудимых, рисует фигуры судей, прокуроров, жандармов и развертывает всю картину суда и весь ужас сцены приговора с массовыми смертными казнями, но при этом, надо отметить, он не касается анализа и не дает политической оценки декабрьского восстания на Екатерининской ж. д.

Истпрофтран уверен, что книга окажется доступной пониманию широких кругов железнодорожников и интересной в чтении.

От автора

В судебном процессе, изображенном в этой книге, автор выступал в качестве защитника и вместе со своими подзащитными переживал их трагедию. Книга написана на основании личных воспоминаний и сохранившихся материалов и записок. Кроме того, с автором поделились своими воспоминаниями и материалами и некоторые из участников процесса — инженер В. Д. Данчич, А. И. Бушуев, Н. Файнбишев, М. И. Красненко и другие.

Из официальных документов по делу автор пользовался хранящимися в Ленинградском отделении центр. архива делами бывшего департамента полиции за 1906 г. по 7-му делопроизводству №№ 860, 890 и 1057, данными предварительного следствия и обвинительным актом.

Всех привлеченных по этому делу вначале было больше 300 человек. Обвинительный акт был составлен по отношению к 184 лицам. На скамье подсудимых сидело 131. Через 20 лет после событий автор, конечно, не имел возможности устанавливать участие в них каждого отдельного лица. В массовых процессах эта задача недостижима даже в судебных заседаниях. Поэтому во всем изображении суда и событий автор старательно избегал квалификации роли в них отдельных подсудимых, за исключением нескольких лиц, бывших несомненными вождями пролетариата Донецкого бассейна в декабрьские дни 1905 г. Важнее и ценнее, чтобы перед читателем прошли самые картины суда и событий, и та бытовая и политическая обстановка, в которой они протекали. Однако, нельзя было оставлять совсем в тени и массовых участников процесса. Живые люди всегда и везде должны привлекать к себе интерес. Их воля, их деятельность создавали события. Их страдания создали трагедию процесса. Поэтому, не решаясь выступать в этой книге по отношению к ним, так сказать, судьею в истории, автор решил ограничиться документальными справками о них. С этой целью в III части книги помещены приложения, которые многим читателям, участникам событий, дадут возможность вспомнить лишний раз своих товарищей по службе, своих друзей и сопроцессников.

Вот эти приложения: 1) список всех лиц, по отношению к которым по этому делу был составлен обвинительный акт; 2) резолюция суда и 3) справка о смягчении наказаний при конфирмации приговора командующим войсками округа и по амнистии.

9/VI-1925 года

Москва.

Введение: «Дело о захвате революционерами линии Екатерининской ж. д. в декабре 1905 г.»

С 7-го ноября по 19-е декабря 1908 года в городе Екатеринославе временный одесский военно-окружной суд рассматривал дело „о захвате революционерами линии Екатерининской ж. д. в декабре 1905 года“ и в результате этой шестинедельной судебной процедуры приговорил 32 человека к смертной казни и 60 человек к каторге на разные сроки.

Это страшное дело, по которому судилось 131 человек, сложилось совершенно неожиданно для подсудимых.

Кроме небольшой группы революционеров, остальные подсудимые представляли собою обыкновенных служащих и рабочих, вовлеченных в движение событиями и настроениями 1905 года. Машинисты, станционные агенты, рабочие ж.-дор. мастерских, телеграфисты и конторщики — все они с энтузиазмом приняли участие в октябрьской забастовке, присоединившись к движению, которое, казалось, должно было создать новую, свободную жизнь.

Но в самый день об’явления манифеста о свободе поднялась кровавая волна черносотенных погромов. Тогда же они стали грозить правительству об’явлением новой забастовки; а правительство, привыкшее к деспотизму и угнетению, само не верило своим обещаниям и не хотело расстаться с самодержавными порядками; упорно, тупо и жестоко вело оно свою линию погромов и усмирений и добилось того, что в декабре 1905 года в Москве была действительно об’явлена вторая всеобщая забастовка, приведшая к вооруженному восстанию.

Екатеринославские железнодорожники без рассуждений, без надежды на победу тотчас присоединились к ней в смутной надежде, что будут спасены только что завоеванные свободы. Но новый кабинет министров, во главе с Витте и Дурново, двинул на них воинскую силу, и забастовка перешла в восстание. Местных войск было мало, и повстанцы железнодорожники сначала имели успех, захватив в свои руки почти всю линию Екатерининской ж. д., общим протяжением с рудничными и заводскими под’ездными путями более 2.800 верст. Этот захват ж.-д. путей на пространстве всего Донецкого бассейна мог бы создать базу для нового революционного правительства, но провинциальные железнодорожники об этом не помышляли, они оглядывались на Москву и Петербург. А там события пошли не в пользу революции; тогда у захвативших Екатерининскую ж. д. быстро упало настроение, и новое столкновение с воинскими силами, после решительной, но слабой по вооружению попытки сопротивления, привело к их разгрому. Меньшинство, т.-е. действительные революционеры, приняли меры к тому, чтобы укрыться до лучших времен; рядовые же участники восстания, составлявшие главную его массу, укрылись в свои квартиры и быстро заселили собою все местные тюрьмы и всякие временные места заключения.

Потом для них настала долгая и мрачная полоса безмерных физических и моральных страданий. Давно привыкшие покоряться судьбе, они уже не боролись с властью, а хлопотали только о том, чтобы попасть обратно на свои места. В начале 1906 года, когда правительство еще колебалось и проводило выборы в первую государственную думу, был учрежден на Екатерининской ж. д. особый комитет для разбора степени их виновности, главным же образом для восстановления нормального движения с помощью бывш. забастовщиков. Переговорами с судебными и охранными властями комитет этот достиг того, что большая часть были признаны благонадежными и возвращены на прежние места. И они вернулись к своей прежней подневольной жизни, но с памятью о пережитом и с тревогой за будущее, так как было начато судебное дело, и исход его никому не мог быть известен.

Кроме небольшой группы революционеров, оставленных в заключении, все остальные, общим числом около 300, были освобождены, и те из них, которые чувствовали себя скомпрометированными в глазах власти, рассеялись по всему свету. Судебная власть обо всех скрывшихся разослала публикации о розыске, а о возвратившихся на прежние места продолжала вести следствие, которое потекло канцелярским порядком, почти механически, потому что политический интерес к этому делу у властей быстро миновал: в их глазах оно было по существу уже ликвидировано.

События, происходившие в декабре 1905 г. на Екатерининской ж. д., попали в политический архив. Но судебное производство о них, по неумолимому канцелярскому порядку, продолжало идти. И так как в деле было замешано множество лиц и допрашивалось очень большое количество свидетелей, то оно начало странствовать по канцеляриям, по следователям и прокурорам, почти по всей России. Прошло уже больше двух лет, а обвиняемых, выпущенных на свободу под залоги, под поручительство или подписку о невыезде, в течение всего этого времени никакие судебные власти не беспокоили. Они служили на той же дороге и постепенно погружались в свои служебные, семейные и личные заботы. Многие из них успели совсем позабыть о своем состоянии под судом и в значительной степени утратили из памяти подробности своего участия в событиях, а судебное дело все не кончалось.

Весной 1908 г. делом о захвате Екатерининской жел. дор. в 1905 г. по каким-то случайным причинам заинтересовался всесильный в то время временщик Столыпин. Повидимому кто-то из чиновных карьеристов подсунул ему это дело, и началась очень сложная переписка между гражданскими и военными губернаторами, между судебными властями и , между директором департамента полиции Вуичем, генералом Каульбарсом, командовавшим одесским военным округом, и самим Столыпиным о том, чтобы направить это дело в военный суд. С необычайной изворотливостью и искусством изыскивались формальные доказательства того, что такое направление дела властью Екатеринославского губернатора Клингенберга не было бы нарушением закона. Особенно старались обойти то препятствие, что Екатеринославская губерния и весь район Екатерининской ж. д. были об’явлены на военном положении только с 20-го декабря 1905 г., события же разыгрались между 8-17 числами декабря, т. е. до этого указа. То ловко, то очень грубо гнули закон, куда хотели, и добились своего: дело как бы само собой оказалось у прокурора одесского военно-окружного суда. Судебный следователь привлекал обвиняемых по 129, 132 и 126 статьям уголовного уложения, т.-е. за агитацию, произнесение речей, распространение прокламаций или за принадлежность к противоправительственному сообществу; обвиняемым грозило заключение в крепости или, в крайнем случае, ссылка на поселение. В военном суде положение изменилось. Помощник военного прокурора одесского военно-окружного суда капитан Шевяков составил обвинительный акт, по которому большинству было пред’явлено обвинение по 102 ст. угол. уложения, а 71 лицу по 100 статье того же уложения. Это означало, что большинству обвиняемых угрожала каторга, а некоторые из них, при условии особо жестокого отношения суда, очутились под угрозой смертной казни. В таком виде обвинительный акт был утвержден командовавшим войсками округа генералом Каульбарсом 14-го января 1908 г. В течение весны копии его вручили обвиняемым, служившим на различных станциях Екатерининской ж. д.

Однако, и после вручения копий обвинительного акта находившиеся на свободе не были заключены под стражу, даже те из них, которым была пред’явлена грозная 100 статья. Оставление на свободе, примеры других ж.-дор. процессов, а главное — собственное обывательское отношение к миру, к жизни и особенно к политике внушало им мысль о том, что пред’явленное им обвинение несерьезно. То же самое, очевидно, думали и прокурор одесского военно-окружного суда и командующий войсками; иначе, конечно, они не оставили бы обвиняемых на свободе. Повидимому, никто — ни суд, ни местное начальство, ни печать — не были осведомлены о замыслах Столыпина и департамента полиции и наивно воображали, будто дело попало в военный суд по неумолимым велениям закона или, точнее, в силу только того, что Екатеринославская губерния состояла на военном положении.

Обвиняемые забеспокоились о защите и обратились к адвокатам, вызвали свидетелей и, когда получили сообщение, что суд удовлетворил их ходатайства о допущении указанных ими защитников и о вызове в суд тех лиц, показаниями которых они предполагали оправдываться, снова погрузились в свои служебные дела и домашние заботы.

Прошло еще полгода, и осенью 1908 г. появилось в газетах сообщение, что скоро в Екатеринославе временный одесский военно-окружный суд будет разбирать это дело и всем обвиняемым прокуратура пред’явит 100 статью, грозящую смертной казнью. Сообщалось также, что главный военный суд командирует поддерживать обвинение по этому делу помощника военного прокурора подполковника Филимонова, а председательствовать будет военный судья генерал-майор Владимир Александрович Лопатин.

Но замечательно, что и после этого власть не тронула обвиняемых, которые продолжали мирно служить на своих жел.-дор. станциях. Все они прочли газетные сообщения и все-таки не поверили, что суд поставит их под угрозу смертной казни и что вообще такая расправа может действительно случиться. Более осторожные из них отправились к своим адвокатам и от них узнали, что по закону нельзя менять обвинение в сторону усиления в самом судебном заседании, что и на практике, при всех репрессиях за события 1905 г., таких случаев не бывало. И адвокаты, и обвиняемые ломали головы над газетным сообщением о выплывшей вдруг 100 ст., наводили справки, писали друзьям и знакомым в Петербург, но никаких новых сведений не получали. Все как будто заглохло, как будто опять никто, кроме непосредственных участников, не интересовался делом. И в газеты никаких новых сообщений не проникало.

Наконец, в октябре были получены повестки о явке в суд на 7-ое ноября 1908 г. В Екатеринославе недели за две до того открылась канцелярия военного суда в помещении здания арестантских рот на тюремной площади. С’ехались судьи и оба прокурора — Филимонов и Шевяков. Председатель, генерал Лопатин, при первых же обращениях к нему защитников о допущении к обозрению дела, о пропусках к тем обвиняемым, которые были заключены в тюрьме, обнаруживал сильное возбуждение и нередко без всяких внешних поводов терял равновесие. Эти признаки заставили очень насторожиться адвокатов. В самом деле, по закону и по практике, пред’явления в суде нового обвинения по 100 ст. как будто не могло быть. Но, с другой стороны, они знали, что бывает и то, чего не может быть. Всеми средствами они старались узнать от Лопатина, от секретарей, от судей, от их знакомых и вообще в судебных сферах, правда ли, будто существует инструкция главного военного суда в самом судебном заседании пред’явить 100 и даже 279 „висельную“ статью. Но здесь все отзывались неведением и явно конспирировали.

Однако, обвиняемые не чувствовали за собой такой вины, которая, по их пониманию, могла бы караться смертной казнью, и даже вообще не сознавали за собой никакой сколько-нибудь серьезной вины; они только тяготились долгим состоянием под судом. Поэтому, несмотря на сомнения адвокатов, а в некоторых случаях несмотря на их прямые советы скрыться от суда, несмотря на то, что каждый из них, если и не мог скрыться, то, во всяком случае, мог легко, хотя бы на время уклониться от судебной расправы, они за исключением очень немногих, пошли на суд.

С раннего утра 7-го ноября вся площадь перед зданием арестантских рот была окружена конными и пешими городовыми. Внутри дежурили караульные воинские части. За цепь городовых никого не пускали, кроме обвиняемых, у которых были повестки, свидетелей и защитников, пред’являвших пропуск за подписью самого генерала Лопатина. Обвиняемых, пришедших в суд, обратно уже не пускали, а в заседании суда их окружили тесным кольцом конвойных с шашками наголо. Едва открылось судебное заседание, прокурор Филимонов, по предписанию главного военного суда, сделал заявление об обвинении по 100 ст. угол. улож. и 279 ст. ХХІІ кн. св. военн. пост. Защитники возражали, доказывая незаконность этого требования; но суд слушал их нетерпеливо. Лопатин обрывал их. Затем он об’явил постановление суда о том, что все наличные подсудимые, за исключением одного, обвиняются как мятежники, поднявшие восстание с оружием в руках с целью учреждения в России демократической республики взамен установленного основными законами самодержавия, и что, в виду тяжести этого обвинения, они все заключаются в тюрьму. Момент был тяжелый и удручающий, но большинство подсудимых и после этого не могли расстаться с своим наивным представлением, будто происходил суд над ними, а не судебная расправа с целью террора, и поэтому не верили в серьезность своего положения. Они отнеслись к этому, как к тяжелой и жестокой формальности, которую необходимо претерпеть, но которая не может причинить им действительного зла.

Совсем другое впечатление произвела в городе новая квалификация обвинения. Кошмар смертных казней с этого момента навис над подсудимыми. Стало понятно, что конспирировали и скрывали предложение главного военного суда только для того, чтобы обвиняемые не разбежались, что им устроили западню, в которой и захлопнули их. Суд как будто спокойно вел свою процедуру; выслушал чтение обвинительного акта, опросил подсудимых, перекликал свидетелей, распределил порядок судебного следствия.

Затем в течение всех 40 дней судебного следствия подсудимые, хотя и робели, но старательно вели свою защиту; и перед концом следствия, 6-го декабря, в день именин Николая II, они отслужили в тюремной церкви молебен и послали ему поздравительную телеграмму. Этот шаг, инспирированный губернатором через администрацию тюрьмы, тупо и упрямо проводившийся некоторыми из подсудимых, принес большинству из них тяжелые моральные страдания: решившись на него под давлением угрозы смертной казни, они чувствовали себя как бы оплеванными и в то же время понимали, что отказ подписать телеграмму вел прямым путем ва виселицу. Отказались присоединиться к телеграмме всего 19 человек, из которых 7 впоследствии не устояли, и после смертного приговора подали ходатайства о помиловании.

4 из отказавшихся ходатайствовать имели в момент декабрьской забастовки 1905 г. несовершеннолетний возраст. Это избавило их от применения смертной казни.

Остальные 8 человек, как читатель увидит из последующего, погибли, как герои ).

I. Общая картина декабрьских событий 1905 г. на линии Екатерининской ж. д.

События, служившие предметом судебного разбирательства, представляют большой интерес.

Обвинительный акт изображал их не только с точки зрения виновности в них тех или других лиц, что составляло его прямую задачу, но, главным образом, старался показать, что в основе событий не было никакого самопроизвольно развивавшегося революционного движения. По мнению составителей обвинительного акта, все дело было в том, что действовали и мутили народ злонамеренные агитаторы, которых в огромном количестве, как нечистую силу, напустили на железнодорожных служащих и рабочих революционные организации. Второй причиной декабрьских событий, по их мнению, было то, что октябрьская забастовка осталась „безнаказанной“, вследствие чего среди служащих и рабочих упала всякая дисциплина. „Сходки и митинги стали посещаться лицами умеренного направления, которые прежде сторонились движения. Рабочие стали вести себя, независимо, вызывающе“. Наконец, сыграл в деле роль, по их мнению и манифест 17-го октября 1905 г., который авторы обвинительного акта не могли, конечно, зачислить прямо в состав революционных прокламаций, потому что как ни как, но под ним стояла подпись „священной особы его императорского величества“. Но нет, нет, да и прорывалось у них очень неприязненное к нему отношение. Про него говорилось, например, что он не внес в среду ж.-д. служащих и рабочих никакого успокоения, а, наоборот, был на руку агитаторам, которые не преминули им воспользоваться. Манифест давал революционным организациям возможность внушать рабочим, что настал момент, „когда можно достичь всего желаемого только путем принятия непосредственного участия в политической жизни страны“, и т. п.

Таким образом, с точки зрения обвинительного акта, в этом деле было три главных виновника: во-первых, революционные организации и их агитаторы, во-вторых, какие-то формально, закулисные авторы манифеста 17-го октября и, в-третьих, ж.-д. начальство, которое допустило быстрое падение дисциплины после октябрьской забастовки, оставив ее безнаказанной. Однако, ни одного из этих истинных виновников событий следственные власти не разыскивали и не допрашивали по делу, а составители обвинительного акта не пытались посадить на скамью подсудимых. Это были фигуры, действовавшие где-то за кулисами, или лучше, какие-то таинственные и могущественные силы, которых они поймать не могли и не пытались, на влияние которых на ход событий, они только указывали пальцами, и в бессилии перед которыми они становились в позу восклицательных знаков. Ловили же, уличали и требовали приговора они только для телеграфистов, стрелочников, машинистов. Они разыскивали против них фактические улики и устанавливали признаки, по которым их можно было подогнать под ст. уг. улож. 1903 г., и больше ни о чем не заботились. Остальное должен был определить уже сам суд или, при конфирмации приговора, командующий войсками. И действительно, и Лопатин, и Каульбарс при расправе с подсудимыми принимали в расчет не те революционные события, в которых подсудимые так или иначе участвовали, а, по выражению одного рапорта Каульбарса (см. ниже), „самое существо настоящего дела, чисто индивидуальные особенности каждого осужденного, степень участия его в деле, поведение на суде и в тюрьме и проч.“. Вследствие такого несудебного, а чисто полицейского подхода к делу очень пострадало изображение событий, происходивших на Екатерининской ж. д. и в Донецком бассейне в декабре 1905 г. по обвинительному акту. Он передавал их, можно сказать, сквозь гримасу полицейского испуга. Воспроизводя их здесь в рамках судебного процесса, мы, конечно, постараемся попутно снять с них эту полицейскую маску.

В действительности, внутренний смысл и содержание декабрьских событий в Донецком бассейне были те же, что и во всей остальной России, особенно в ее промышленных районах, где сосредоточивались большие массы пролетариата. Конечно, не агитаторы, не манифест и не слабость ж.-д. начальства создали их. В их основе лежали общие, всем известные теперь причины, приведшие страну к революции.

Декабрьские события были массовым политическим движеньем всего пролетариата России и были декретированы Петербургским и Московским советами рабочих депутатов и конференцией 29-ти российских железных дорог.

Среди рабочих Екатерининской ж. д. еще с начала 1905 г. стало прорываться в разных формах брожение, в котором находилась тогда вся страна. На разных ее станциях, в депо и в мастерских, не раз за этот год возникали частичные . На Екатерининской ж. д. с сетью путей, охватывающих огромный район Донецкого бассейна с его рудниками и железоделательными заводами, со многими тысячами рудничных и заводских рабочих, — октябрьская забастовка разыгралась с особым под’емом. Хотя для многих она казалась неожиданностью, но была принята всеми без всяких рассуждений, так как отвечала необходимости об’единенного массового выступления и давала для него очень легкую форму, в которой могли участвовать самые пассивные, политически невоспитанные люди. Были, как на всех других дорогах, избраны делегаты для представительства от рабочих и служащих как для местных с’ездов, так и на всероссийский с’езд ж.-д. союза. С’езды, митинги и случайные сходки происходили непрерывно. Требования об улучшении экономического и правового положения служащих и рабочих заняли в движении не менее серьезное место, чем чистая политика. Характерно, что в то время, как 18-го октября из Петербурга был дан приказ о прекращении забастовки, на Екатерининской ж. д. большинство служб приступило к занятиям не 18-го, а только 20-го октября, т. е. после того как администрация дороги об’явила об удовлетворении большинства пред’явленных экономических и правовых требований служащих и рабочих.

Машинисты же приступили к работе лишь 23-24 октября, когда экономические требования были удовлетворены полностью. Затем следует отметить, что делегатское собрание рабочих Екатерининской ж. д., которое заседало в составе около 700 человек, постановило ввести революционным путем 8-мичасовой рабочий день во всех мастерских и депо дороги, и это постановление немедленно было приведено в исполнение „явочным путем“ в большинстве станционных депо и в мастерских дороги в Екатеринославе, в Нижнеднепровске, в Александровске, в Сватове, в Пологах, в Гришине, в Авдеевке и других местах. Вместе с этим совершенно изменились внутренние отношения рабочих с администрацией. Были случаи расправ с мастерами и начальством в форме вывоза на тачках. Bo всех депо и мастерских почти ежедневно пред’являлись новые требования, и не раз случались частичные плохо мотивированные забастовки.

Из этих проявлений революционности самыми характерными были требования об удалении непопулярных должностных лиц. Среди требований, стремившихся установить более сносное правовое положение, надо отметить требование учреждения третейских судов для разрешения недоразумений между администрацией и рабочими мастерских и депо, об учреждении смешанных комитетов для разрешения вопросов о приеме и увольнении. Среди экономических требований самым характерным было требование постройки жилых домов, так как во всем Донецком бассейне в станционных, рудничных и заводских поселках жилищные условия были весьма плохи.

Но наряду с этим, конечно, прежде всего всех интересовала борьба с царским правительством. Погромы, жестокие усмирения крестьян, среди которых развилось аграрное движение, и подавление вооруженной силой вспыхивавших тогда в разных местах восстаний в войсках и во флоте — ясно свидетельствовали, что контр-революционная политика правительства стремится свести на нет все завоевания. В ноябре разразилось восстание в Севастополе, которым руководил лейтенант Шмидт. Через несколько дней оно было подавлено со всей откровенностью и жестокостью.

17-го ноября в Екатеринославе в английском клубе состоялось собрание ж.-д. служащих, на котором присутствовало 600—700 человек, т. е. столько, сколько мог вместить зал. Перед этим собранием был поставлен вопрос о том, что железнодорожники, перевозя войска для подавления движения в народе, тем самым участвуют в борьбе на стороне правительства и контр-революции, хотя собрание это было назначено для заслушания доклада делегатов, вернувшихся с первого с’езда всероссийского ж.-д. союза. Доклад о событиях в Севастополе перевернул всю повестку. С большим под’емом было принято следующее постановление: „собрание ж.-д. служащих и граждан г. Екатеринослава постановило: признать участие железных дорог в перевозке войск для означенной цели равносильным участию в убийстве, а ж.-д. служащих, тем или иным участвующих в ней, — пособниками в этих преступлениях, заслуживающими самого строгого общественного осуждения“. Одновременно с этим постановлением собрание решило обратиться к местным организациям с предложением принять меры к устранению в каждом отдельном случае возможности перевозки войск для подавления революционного движения.

На этом же собрании было принято постановление послать телеграмму в газеты с протестом по поводу ареста в Москве „бюро всероссийского крестьянского союза“. В этом акте екатеринославские железнодорожники видели возмутительное нарушение правительством возвещенных манифестом 17-го октября „свобод“, и требовали немедленного освобождения арестованных. В такой политической атмосфере для служащих и рабочих Екатерининской железной дороги протекли конец октября и ноябрь месяцы. За эти 7 недель, от октябрьской до декабрьской забастовки, правительство Витте, как известно, не теряло ни одного дня в своем контр-революционном наступлении. Только сначала оно кое-как маскировало его в глазах масс, поверивших манифесту, а затем, чем дальше, тем решительнее вело свою борьбу в открытую. К концу ноября почти по всей России действовали военные положения, и в некоторых местах уже работали генералы, назначенные для борьбы с крамолой и для подавления революционного движения. При таких обстоятельствах новые забастовки уже разрозненно об’являлись служащими отдельных железных дорог; так, например, 20-го ноября 1905 г. от служащих Харьково-Николаевской ж. д. в Екатеринославе была получена телеграмма с предложением присоединиться к их забастовке, об’явленной для поддержания требования о снятии военного положения в Харькове и для прекращения подвоза войск в места, охваченные восстанием.

Вся эта революционная борьба, происходившая в промежуток между двумя общими железнодорожными забастовками, и все события, неизбежно приведшие к декабрьскому восстанию на Екатерининской ж. д., в глазах составителей обвинительного акта сводились к следующему: „ продолжали поступать донесения о своеволии служащих и рабочих, о выживании начальников и мастеров, о частых приостановках работ и других безобразиях, творимых под флагом освободительного движения. Под влиянием революционной пропаганды большинство служащих и рабочих, разыгрывая роль сознательных товарищей, а некоторые из опасения прослыть черносотенцами и хулиганами, стали говорить о необходимости низвержения правительства и созыва учредительного собрания путем выборов по четырехчленной формуле“.

2-го декабря служащие Екатерининской ж. д. послали телеграмму с протестом против осуждения на казнь лейтенанта Шмидта ).

Вслед за арестом бюро крестьянского союза в Москве было арестовано 22-го ноября бюро почтово-телеграфного союза. 26-го ноября в Петербурге был арестован Хрусталев-Носарь, тогдашний председатель петербургского совета рабочих депутатов. Наконец, 3-го декабря во время заседания в вольно-экономическом об-ве был арестован весь петербургский совет рабочих депутатов, в числе около 160 человек, и одновременно приостановлено 8 столичных газет, т.-е. был захвачен и разбит центр революционного движения и скована печать. В этот же день был издан специальный закон, которым жестоко каралось участие в забастовках рабочих и служащих предприятий, имеющих общественное и государственное значение. Это был удар, направленный прямо в железнодорожников. Наконец, в ответ на эти меры правительства пролетариат в столицах об’явил забастовку. В управлении дороги в Екатеринославе 7-го декабря была получена из Москвы телеграмма с об’явлением о ней. Телеграмма была адресована: „всем трем товарищам из Москвы и председателю делегатского собрания служащих Науману для сведения и указания по линии“. В ней сообщалось что конференция 29 железных дорог, центральное бюро всероссийского ж.-д. союза, петербургский и московский советы рабочих депутатов об’явили 7-го декабря всеобщую политическую забастовку.

Еще раньше этой телеграммы была получена в управлении дороги в Екатеринославе и передана по всем линиям Екатерининской ж. д. другая депеша из Москвы от 5 декабря за № 1.000.000. В ней сообщалось, что в Москве об’явлена забастовка.

Вслед за получением телеграммы с раннего утра 8-го декабря на Чечеловке, т. е. в городском районе, примыкающем к Екатеринославски ж.-д. мастерским и к огромному железоделательному заводу Брянского о-ва, где жило до 60 тысяч рабочего населения, состоялось делегатское собрание служащих и рабочих Екатерининской ж. д. Настроение было до крайности приподнятое, но в общем — очень мрачное и в то же время решительное до отчаяния. Вопрос обсуждался в самых сильных выражениях. Речи ораторов представляли собой просто потоки негодования, изливавшегося на правительство, а не обсуждение доводов за и против забастовки, как приема борьбы, могущего иметь успех при сложившихся политических обстоятельствах. Говорившим и всем присутствовавшим казалось, что другого выхода нет так же, как это казалось конференции 29 железных дорог и московскому и петербургскому советам рабочих депутатов. 51 голосом против 3 собрание постановило присоединиться к всеобщей политической забастовке и немедленно начать ее. И тотчас по всем станциям Екатерининской ж. д. была дана телеграмма: „сегодня, с 10 часов утра об’явлена всеобщая забастовка всех дорог и рабочих“ за подписью „товарищи“.

Для руководства забастовкой в Екатеринославе, по общему соглашению всех местных революционных организаций, был образован общий боевой стачечный комитет, в который вошли по одному представителю с одним голосом делегаты следующих организаций; от забастовочного распорядительного комитета Екатерининской ж. д., от делегатского собрания рабочих гор. Екатеринослава, от об’единенного комитета Р. С.-Д. Р. П., от Екатеринославской с.-д. организации „Бунда“, от Екатеринославского комитета партии с.-р., от стачечного комитета почтово-телеграфного союза. Эта вновь создавшаяся организация получила название „Коалиционного или об’единенного боевого стачечного комитета“. Она стала выпускать ежедневно свои бюллетени, в которых сообщала о политическом положении во всей России и публиковала свои распоряжения по вопросам забастовки. Начал свою деятельность этот комитет с того, что сейчас же издал прокламацию с об’яснением поводов к новой всеобщей забастовке. В ней было заявлено, что эта мера принята, как крайняя и последняя, петербургским и московским советами рабочих депутатов и конференцией из представителей 29 российских железных дорог. Цель забастовки — противодействие контр-революционным мерам правительства.

Согласно общим директивам совершенно так же, как это происходило на других дорогах, об’единенный боевой стачечный комитет об’явил, что железная дорога будет перевозить беспрепятственно и бесплатно всех солдат без оружия как запасных, так и желающих ехать в отпуск, до любого места, и что пассажиры, застигнутые в пути, будут доставлены до ближайших городов.

Нужно заметить, что оба эти условия забастовки чрезвычайно затруднили ее проведение, так как требовали от рабочих и служащих явки на работу и в значительной степени были причиной того, что во многих местах декабрьская не удалась на железных дорогах. Особенно много возни было с перевозкой запасных солдат. Между тем отказаться от нее было также рисковано. Дело происходило через два месяца с небольшим после подписания Витте мира с японскими представителями, которым закончилась русско-японская война. Демобилизованные запасные двигались тогда с Дальнего Востока и из Сибири во все места России по всем направлениям и по всем ж.-д. линиям. Часто они шли в составе целых эшелонов, с оружием и под командой офицеров. Настроение их было весьма озлобленное на всех и на все. Каждую минуту их недовольство могло вылиться в возмущение и насилие не только против своего военного начальства или гражданских властей, но против железнодорожников, если бы они воспрепятствовали их движению. Случаи разгромов станционных буфетов и погромов на станциях происходили постоянно.

Вообще с демобилизованными запасными нужно было быть очень осторожными, и мера эта вызывалась действительной необходимостью. Екатеринославский коалиционный боевой стачечный комитет, согласно директивам центра, постановил закрыть все промышленные, торговые, общественные и правительственные учреждения с тем, чтобы забастовка действительно была всеобщая. Она не распространялась только на государственный банк и на сберегательные кассы, служащим которых стачечный комитет дал приказ непременно работать, „чтобы граждане могли получить свои вклады и обменять бумажки на золото“. Предполагалось, что таким образом можно довести правительство до немедленного банкротства.

В тот же день 8-го декабря в Екатеринославе действительно стали все заводы, железнодорожные мастерские, прекратилось движение поездов и трамваев в городе, остановились типографии и перестали выходить газеты, прекратилась работа в промышленных и торговых заведениях. Вся жизнь города, промышленная и торговая замерла, а на улицах, наоборот, было необычайное оживление.

Забастовочный распорядительный комитет Екатерининской ж. д. 8-го декабря, разослав по линии телеграфный приказ всем служащим и рабочим о немедленном приступе к забастовке, в той же телеграмме дал инструкцию о сформировании на узловых станциях и на станциях, имеющих паровозные депо, местных распорядительных забастовочных комитетов. Кроме того, для движения делегатских и воинских поездов было предложено избрать распорядителей этого движения. Для информации и инструктирования должно было быть установлено на всех станциях дежурство телеграфистов.

В Москве был завязан главный узел событий и исход московского восстания должен был решить борьбу.

Поэтому первым делом, по сформировании комитета, была командировка в Москву одного из членов „за получением инструкций“.

Везде думали о Москве, везде ждали от нее инструкций и старались поддерживать ее. Но правительственный центр находился тогда в Петербурге. Нельзя было поразить его восстанием в Москве, а в Петербурге декабрьские события проходили относительно слабо, там не было восстания, и правительственный центр ни на минуту не был сбит с позиции. Там он собрался с силами, оттуда он направил свой удар на Москву, разгромил в ней революцию, и потом начал быстро, жестоко и систематично ликвидировать движение по всей России.