Аника воин (Савихин) — ДО

I.

Вечернее солнце затопило своими густыми багровыми лучами праздничное село; всѣ сельскіе обыватели высыпали на улицу, всюду несся говоръ, смѣхъ, шутки. Въ глубинѣ улицы, будто гирлянда цвѣтная яркая передвигалась изъ стороны въ сторону, то кружился — развертывался хороводъ дѣвичій, отъ хоровода неслись по тихому воздуху стройные звуки пѣсни, звуки рожка, балалайки и еще какой-то голосистой музыкальной свисту ли… И хорошо было слушать издалека этотъ гулъ музыкальный и пѣсенный, — издалека было видно, что тамъ жизнь идетъ на распашку и въ распояску!

Кое-гдѣ стояла кучками молодежь, бабы-пріятельницы; ребячій гомонъ доносился откуда-то изъ задворковъ. На нагрѣтыхъ солнцемъ завалахъ бесѣдовали старухи древнія, — передъ ихъ уже слабѣющими взорами развертывался, живою, пестрою лентой переплетался новый міръ, молодой, полный надеждъ радостныхъ, нутряной могуты и плечевой крѣпости!.. И чуялось старухамъ, что немного времени осталось имъ быть на землѣ, что скоро ихъ позовутъ туда… къ Богу, а жизнь на землѣ останется, пойдетъ своей чередой, и быть можетъ лучше пойдетъ, счастливѣе! А давно-ли, кажется, и онѣ этакъ-же беззаботно кружились въ шумныхъ дѣвичьихъ хороводахъ? Словно и по сей часъ въ ушахъ ихъ гудитъ — гулъ своихъ громкихъ пѣсенъ… Анъ — жизнь прошла! Незамѣтно новые люди надвинулись, заполонили самую середину улицы.

Нѣсколько мужиковъ приспособились на толстомъ суковатомъ бревнѣ, подъ окнами самой крайней избы села, близъ выгона. Хорошо было и у крайней избы: вся сельская улица напролетъ видна со всѣми хозяйствами; виднѣлись изъ-за только-что распустившихся кленовъ три церковныя головы, колокольня; надъ трехъ-оконною крѣпкою избою, на тонкой сосновой жердочкѣ, высилось помело… указывая прохожему, что тутъ подъ горячую руку можно изъ сапоговъ выскочить, изъ кафтана наружу вывернуться…

Черезъ выгонъ, за пологимъ его уклономъ, тянулось на-версты яровое поле, виднѣлась на полѣ дорожка узенькая, — пролегала она въ приходъ отъ погоста и, кривляя и виляя на зеленомъ раздольѣ, терялась наконецъ въ неоглядной дали, сплошь залитой вечернимъ розовымъ отблескомъ.

Ефимъ Дмитріевъ, старшой изъ брательниковъ Митиныхъ, закупивъ «папушу» свѣжей махорки, тутъ-же, на глазахъ у сосѣдей, искрашивалъ ее на суковатомъ бревнѣ кривымъ желѣзнымъ ножомъ въ мелкія мелочи и ссыпалъ осторожно въ кисетъ. Всѣ мужики отвѣдали «свѣжаго» табака и остались имъ всѣ довольны: сразу горло захватываетъ, и такой отмѣнный запахъ даетъ, что ни одной молодицѣ на селѣ не перенести его, чтобы не запершило въ носу и въ горлѣ.

— Да, говорили мужики, — это самый настоящій, турецкій табакъ… Не даромъ эти самые турки бѣдовый народъ на свѣтѣ, — табакъ злой курятъ, хе-хе-хе!.. Погодя, разговоръ перешелъ на яровые и озимые всходы — святое и больное мѣсто всякой деревни. Ефимъ Митинъ, какъ самый старый изъ мужицкой компаніи, — ему шелъ семьдесятъ первый годъ, давалъ направленіе общему разговору, и всѣ слушали его съ большимъ вниманіемъ. Ефимъ былъ пріятнаго вида сѣдой старикъ, невысокій, съ длинною узкою бородою, веселый, всегда и со всѣми ласковый. Смышленые и привѣтливые глаза его, давно потерявшіе свой первоначальный голубой цвѣтъ, довѣрчиво глядѣли на мужиковъ, — было видно, что жизнь этого человѣка прошла въ трудахъ и заботахъ, но не было въ ней такой непогоды — которая разбиваетъ сердце. Тутъ-же среди компаніи находился и меньшой брательникъ — Прохоръ Дмитріевичъ; Прохоръ былъ тоже средняго роста, но коренастый, съ кудрявыми полусѣдыми полурыжими волосами, съ курчавой окладистой бородою, онъ выглядѣлъ лѣтъ на двѣнадцать моложе Ефима, и ничѣмъ не напоминалъ родства, но и на лицѣ Прохора и въ глазахъ его виднѣлась та-же доброта нутряная, та-же привѣтность, какъ черта фамильная-митинская. Митинская семья изстари считалась одною изъ лучшихъ семей на селѣ Воздвиженскомъ, и на доброту и на порядочность Митиныхъ люди крѣпко надѣялись. И если подѣлились братья, то изъ за женъ затѣялось дѣло, жены ихъ не могли въ мирѣ жить подъ одной кровлей. — Иринья — Ефимиха все норовила подъ себя забрать, чтобы ея власть была, а Меньшуха Анна, Прохориха, не хотѣла поддаться невѣсткѣ, и тоже норовила, чтобы все подъ себя забрать, потому что изъ богатой породы была взята, шелковый сарафанъ да два мериносовыхъ въ домъ принесла… А бываетъ, что и отъ малой искорки весь сыръ-боръ задымится, задымится — разгорится, развернется широкимъ — знойнымъ пожарищемъ!..

Вечерѣло… Но сельская улица все гуще заполонялась праздничными сельчанами, все веселѣй, шумнѣй катились по ней смѣхъ, пѣсни, вольныя рѣчи. Среди хоровода кто-то ходилъ лихимъ гоголемъ, присѣдалъ и выкидывалъ пятками такіе смѣшные козыри, что все покатывалось кругомъ дружнымъ смѣхомъ, что и само солнце, совсѣмъ уже было собравшееся окунуться въ синѣющій за полями дубовый лѣсъ, остановилось — залюбовалось на плясуна, на всю пеструю ленту шумнаго хоровода и, казалось, забыло про свой ночной отдыхъ…

И пока такъ гулко и дружно праздновало село теплый воскресный вечеръ, незамѣтно ни для кого подошелъ изъ полей къ сельской околицѣ старый служивый.

Въ кучкѣ мужиковъ, что сидѣли у крайней избы на суковатомъ бревнѣ, произошло движеніе, всѣ уставили глаза на выгонъ.

— Э, сосѣди, — заговорилъ дядя Яковъ, — глядите — воинъ христолюбивый съ котомкою за плечами подходитъ къ околицѣ! Не нищій, кажись… Откуда-бы этакой?…

А «воинъ христолюбивый», пройдя сельскія ворота, — бодро зашагалъ къ компаніи собесѣдниковъ и сдѣлавъ фронтъ, отбивъ ногою и взявши руку подъ козырекъ, громко сказалъ воздвиженцамъ:

— Здравія желаю, господа мужички! Сколько лѣтъ, сколько зимъ не приводилъ Господь поглядѣть на васъ, а вотъ дошло время…

— Здорово, старичокъ! — Здорово, дѣдушка! — отвѣчали мужики на привѣтъ, и въ то-же время переглядывались между собою: откуда-де такой верткій объявился нежданно?

А старый солдатъ уже и свой дорожный мѣшокъ опустилъ на землю, снялъ шинель свернутую на манеръ хомута и одѣтую черезъ плечо, положилъ на шинель черемуховый посошокъ, кепь, и сталъ охорашиваться: поправлять сѣдые волосы на вискахъ, протирать ладонями загорѣлое щетинистое лицо, оправлять не то сѣрые, не то сѣдые усы. А самъ такъ и кидаетъ на мужиковъ внимательные зоркіе взгляды, и стоитъ передъ ними во всей походной формѣ своей: чернобурый мундиръ съ линялыми пуговицами подпоясанъ чернымъ, забурѣвшимъ ремнемъ, черный галстукъ повязанъ у шеи, по рукаву мундира желтыя нашивки идутъ, — все побурѣло, все запылилось отъ времени и полевой дороги, зато грудь старика выглядѣла совершенно по праздничному: блестѣли на груди ясные знаки былыхъ военныхъ отличій — кавказскій крестъ, серебряная и бронзовыя медали на цвѣтныхъ новешенькихъ ленточкахъ.

— Али все еще не признаете? — спросилъ солдатъ снова зорко оглядывая мужиковъ, и подойдя къ брательнику Митину, къ Прохору, хлопнулъ его по плечу рукою и сказалъ заволновавшимся голосомъ:

— Братко!.. Прохоръ Митричъ, живъ… Но тутъ у стараго солдата остальная рѣчь застряла на языкѣ, лишь погодя мигъ, онъ могъ добавить: живы… любезные!.. и повисъ сухенькимъ тѣломъ на широкой груди могучаго Прохора.

— Э, кто солдатъ-то, — догадался старикъ дядя Яковъ: Аника Митинъ! Вѣдь сколько годовъ и слуху не было про него. Я полъ жизни изжилъ… Онъ, право онъ, — Аника!.. Дядя Ефимъ, гляди, твой брательникъ… воинъ христолюбивый… вашъ солдатъ!

Но Ефимъ уже держалъ война-брата въ охапкѣ, цѣловалъ его накрестъ въ усы, и чуть не плакалъ отъ нечаянной и радостной встрѣчи. Минуту спустя, и самъ догадливый старикъ — дядя Яковъ потянулся обниматься съ солдатомъ, и другіе сосѣди потянулись вслѣдъ Якову, всѣ были рады, было лестно всѣмъ обняться и почеломкаться съ давно невиданнымъ, неслыханнымъ, но заслуженнымъ сельчаниномъ. — Все давно позабытое, кипучимъ вешнимъ ручьемъ хлынуло въ Воздвиженскія сердца… Въ колодкахъ увезли Аникія изъ родного села «брить въ губернію». То-то было воздыханій да слезъ на селѣ!.. Не только родная мать — Митиха — до безпамятства плакала, а и родня дальняя, и чужіе, — такія тяжкія времена тогда были для простого русскаго человѣка. Послѣ того уже никто изъ Воздвиженскихъ жителей не видѣлъ Аникія; а время шло мѣсяцами, годами, десятками лѣтъ… Правда, до Митиныхъ дошло два письма да два-три обрывка слуховъ, что живъ солдатъ — слава Богу! что загнанъ онъ подъ самую Персію. А что Персія? Христосъ ее вѣдаетъ! Лѣтъ двадцать прошло — еще слухъ дошелъ, что Аника «смиритъ венгерца», — потомъ дошелъ слухъ, — что рѣжется Аника съ басурманскими турками на окаянной горѣ — на Капказѣ, что переплываетъ онъ Дунай-рѣку… А про эту рѣку у старинныхъ солдатъ и пѣсня была складена особенная:

А кто не былъ, братцы, за Дунаемъ —

Тотъ бѣды не знаетъ!

А мы были — бились за Дунаемъ —

Горе понимаемъ,

Холодъ-голодъ знаемъ!

Послѣ Дуная-рѣки, лѣтъ на пятнадцать закончились всякіе слухи про Анику солдата, словно плитой свинцовой прикрылось все, пока самъ онъ цѣлъ-невредимъ не показался на сельской улицѣ.

Вѣсть побѣжала по селу о солдатѣ. У крайней избы народъ собирался десятками, всѣмъ любопытно было поглядѣть на него, и все село, какъ родное, привѣтствовало старика добрыми пожеланіями. На глазахъ солдата блестѣли радостныя слезы, онъ не ждалъ того, что увидѣлъ. Старухи дивились въ глаза ему, что онъ живъ-цѣлъ остался, исходивъ «такіе походы».

— Мы такъ и думали, говорили старухи, что ты, Аникушка, умерши давно!.. — Заколотъ енъ туркой али чеченцей въ самое сердце, думали мы… А тебя Богъ принесъ, — слава Богу!

Солдатъ въ свой чередъ дивился старухамъ, что онѣ — цѣлы-живы, хоть многія гораздо старѣе его, что онъ едва помнитъ ихъ, и что онъ тоже надумывалъ иногда, что старухи давно на томъ свѣтѣ живутъ, Адаму да Ною лепешки пекутъ! — насмѣшилъ старухъ прибауткой. А про остальныхъ говорилъ:

— Эка, народу сколько, да все бравый какой! а мнѣ и не признать никого…

Наскочили изъ-за угла ребята, и ребятамъ не столько любопытенъ показался старый солдатъ, а медали на немъ.

— Гляди-кось, гляди! — кричали ребята другъ-другу: медали-то какія золотыя висятъ!… Гляди — крестъ! словно жукъ!… И у попа этакого креста нѣту. И ребята, громко крича и радуясь чужому кресту, десятками перстовъ указывали на грудь солдата.

Аникія окружили стѣною братья и свойственники, и повели съ почетомъ вдоль затемнѣвшей улицы, въ избу къ Ефиму. Ребята протискались въ избу межъ большихъ, и въ ихъ числѣ два сельскихъ грамотника, — Гришка да Яшка.

Не успѣлъ солдатъ Богу помолиться на образа, поздороваться съ невѣсткой Ириной-Ефимихой, какъ уже грамотники окружили его съ двухъ сторонъ и принялись по складамъ читать на медаляхъ.

— «За турецкую вой… войну… за туречину…» — читалъ и перевиралъ Яшка.

— «За-по-ко-ре… читалъ Гришка: за-по-ко-ре… за… покоряюшче!.. за-по-ко-ре»… но такъ какъ надпись шла по медали дугою, а его «по дугѣ читать не учили», а прямо, то онъ и не узналъ про какое «запокоре» въ дугѣ писано.

— «За взятіе при… приступомъ, при… на приступкѣ!..» читалъ Яшка. Но тутъ грамотниковъ оттиснули къ печкѣ…

Дорогого гостя усадили за столъ, кругомъ усѣлись всѣ родичи, Ирина Ѳедоровна загремѣла заслонкой, ухватами, — объявилась скляница на столѣ, чашка соленыхъ ершей, творогъ, масло.

— Эко, братецъ родимый, говорили брательники: когда Господь сподобилъ увидѣться; вѣдь такъ и думали, что нѣту тебя, и въ поминанье тебя давно записали!.. Какъ родительская суббота, нашъ дьяконъ тебя сейчасъ и помянетъ: — Аникія воина! А ты, какъ орелъ сѣрый налетѣлъ изъ за облака… Слава те Господи! А точно, братецъ, больно у тебя хорошо рагаліями-то изукрашено на груди, сіяетъ инда!.. гордыня всему селу нашему!

— Сватъ Аника, вмѣшался въ разговоръ свойственникъ дядя Герасимъ, тоже старикъ лѣтъ шестидесяти-пяти, а этотъ крестъ честной означаетъ что? Ишь, перьевъ-то на немъ сколько… разъ перо, два, три… восьмиперый! Тоже значитъ за храбрость украшаетъ грудь?

— За Шамиля…

— За Шамиля! за того за самаго Шамиля — на Капказѣ?..

— За этого самаго, — безъ подмѣсу…

— Ахъ, жукъ его, разбойника, забодай! всплеснувъ руками сказалъ Герасимъ, — чтобы, кабы намъ раньше, съ покойницей бабой знать, что ты тамъ орудуешь… А вѣдь изъ за него изъ за шельмеца въ тѣ поры я почитай двѣ зимы не спалъ безъ опаски. — Втемяшилось тогда моей Анисьѣ покойницѣ, что онъ къ намъ на село пріѣдетъ — рѣзать ее… Вѣдь съ тѣмъ и умерла, помяни ее Богъ. Какъ ночь бывало, на нее, на покойницу, и нападутъ страхи. — А ну-ко, говоритъ, батя, пріѣдетъ сюда Шамиль и отрѣжетъ намъ головы? И вѣдь до того бывало окаянная, помяни ее Богъ, наплететъ, что и меня одолѣютъ страхи, да такъ оба и просидимъ на печи до утра… А вишь, у тебя крестъ честной на груди!.. Что-же, точно онъ шибко опасенъ? Грозенъ?

— Да, сватъ, не больно онъ миловиденъ. Сатана не страшнѣе!..

— О-о?.. Да ты пей, сватъ Аника, закусывай, на насъ не гляди, мы свои люди. Я хоть и за чужимъ столомъ, а ужъ у меня повадка такая, до смерти люблю человѣка запотчевать, таковъ я отъ природы есть!.. Говоришь — сатана?..

— Сатана — одно слово! говорилъ солдатъ закусывая выпитый шкаликъ соленымъ ершомъ: усатый этакой, бородастый, приземистый, — бородища рыжая — во! Усы — этакіе… брови нависли, и весь въ кинжалахъ кругомъ!.. И старикъ принялся рисовать Шамиля, да такъ ярко-отчетисто, какъ ни въ одной книгѣ не писано, всѣ насторожились, все смолкло… Кавказскіе генералы — Барятинскій, Евдокимовъ, Эллерсъ, «Вашкевичъ», Меншиковъ, будто живые, будто родные, поднялись во весь богатырскій ростъ передъ удивленными слушателями, а того больше — мужички русскіе, — солдатушки храбрые, что усыпали костями, полили горячей кровью дальнія стороны!.. Простая солдатская рѣчь, будто сѣкира острая, вырубала картины диковинныя. — Стоитъ турецкая земля, — басурманская, — а тоже люди живутъ! — пить-ѣсть хотятъ, по своему Богу молятся. Тамъ и проливалась кровь… На тѣхъ-то поляхъ и уложены тысячами, сотнями тысячей кости мужицкія — солдатскія, кости турецкія, — будто родныя полегли онѣ другъ на дружкѣ, и такъ будутъ лежать до суда Божія, возстанутъ при гулкой трубѣ архангельской. А ложились они — все дымомъ заволокло, только гудъ-гудитъ… свиститъ, воетъ кругомъ… Дрожитъ политая кровью земля, сотни людей валятся подъ шальными пулями, новыя сотни выступаютъ на смѣну имъ, и новыя пули кладутъ ихъ, и опять новыя сотни растутъ изъ дыма, уходятъ въ дымъ… Временами у старика вспыхивали зловѣщимъ огнемъ глаза сѣрые, да у слушателей холодѣло въ спинѣ… А вотъ и медаль есть за тѣ бои смертные: Вотъ первая, вотъ вторая «на память», и написано на ней: «за турецкую войну… за храбрость…», а на другой сторонѣ крестъ Христовъ стоитъ на опрокинутомъ полумѣсяцѣ.

— А вотъ и рубецъ на ногѣ пониже колѣнки… говорилъ солдатъ, а вотъ и другой повыше колѣнки! Вотъ тутъ тоже есть штучка одна, еще выше…

То бусурманы отъ себя Аникію зарубокъ на память наставили, чтобы ужъ онъ совсѣмъ никогда не запамятовалъ, что былъ у нихъ, Карсъ городъ бралъ, Араратъ гору видѣлъ. И какъ зайдетъ непогода, заноютъ-запилятъ тѣ зарубки турецкія, да такъ, что старому солдату все станетъ памятно… Аникій снялъ сапогъ съ ноги и сталъ засучивать вверхъ штанину съ краснымъ казеннымъ кантомъ, чтобы всѣмъ показать, что имѣетъ онъ… И когда все стало видно всѣмъ, сватъ Герасимъ далъ общее заключеніе, сказалъ глядя на заживленныя язвы:

— Ишь, братецъ ты мой, какъ раздѣлали тебя подлецы, словно у медведя оглодано?.. жалко, инда!..

У бабъ текли слезы.

— Гранатной въ это мѣсто царапнуто, объяснялъ спокойно Аника. А вотъ это мѣсто штычкомъ прободено… она сквозная, гляди — и съ этой стороны есть примѣта! А тутъ вотъ шрапнелью должно хватило…

— Ну, сватъ, ну… говорилъ Герасимъ: заслуга! Вотъ это, бабы, заслуга, рѣшето словно — весь!.. Это настоящій солдатъ, безъ подмѣсу. А вы — что?..

— Дѣдушка солдатъ, говорилъ забравшійся подъ столъ и протискавшійся межъ солдатскихъ колѣней Яшка: а дай-ко я на крестѣ про Шамиля почитаю…

Но тутъ всѣхъ мальчишекъ и вмѣстѣ съ ними двухъ грамотниковъ тетка Ирина погнала вонъ изъ избы, и какъ ни упирались они, а черезъ минуту уже были на улицѣ, и не прошло еще минуты, какъ загудѣло по всей стихшей и затемнѣвшей улицѣ, что «за турецкую войну, за Туречину!» за «покоре», «за взятіе приступомъ на приступкѣ!» И, что солдатъ сидитъ за столомъ, вино пьетъ изъ рюмки, ершомъ закусываетъ, про войну говоритъ и сорокъ ранъ въ боку у него! Дугой писано… Самъ царь того, Митинаго солдата, изъ своей руки крестомъ и медалью жаловалъ, и Шамиля онъ держалъ за усы, и оттого солдатъ не побоится ни Микиты соцкаго, ни волостного, ни станового!.. И долго еще гудѣло всякое разное на темной улицѣ.

А въ избѣ Ефима шла рѣчь про Кавказъ распогибелѣный, и того больше диву дались простые люди слыша разсказы неслыханные, и даже входили мѣстами въ сомнѣнье великое, хоть и нельзя было не вѣрить бывалому-старому, «во всю грудь изукрашенному».

— Да полно, такъ-ли, братецъ! вмѣшался Ефимъ, самъ человѣкъ не мало чего повидавшій. — Какъ-же такъ, примѣрно сказать, лѣтомъ, снѣгъ лежитъ на горѣ?.. У насъ положенье отъ Бога: какъ только дунетъ вешнимъ тепломъ, — первое дѣло — погонитъ снѣги съ пригорковъ, еще въ долинахъ снѣгъ лежитъ на аршинъ, а ужъ по горамъ плѣшаки давно! Къ солнцу ближе…

— Сторона такая, отъ Бога такъ, говорилъ Аникій, и самъ не умѣя объяснить того, что и въ холодъ лютый и въ зной нестерпимый, лежатъ на тѣхъ горахъ заоблачныхъ-каменныхъ, вѣчно лежатъ снѣги пушистые бѣлые… Отъ Бога такъ!.. А еще есть тамъ Араратъ гора двуголовая — и-и Господи, спаси, помилуй, какая гора… Какъ поглядишь на нее, такъ весь и осядешь книзу, — будто въ небеса ушла бѣлыми маковками, будто въ ризѣ серебряной — горитъ-переливается она на утреннемъ солнышкѣ; а то ударитъ по серебру цвѣтной радугой, — глаза-бы проглядѣлъ — не наглядѣлся-бы ввѣкъ!.. А сердце все тише-тише бьется въ груди и вдругъ замретъ словно! И вдругъ тучка сѣрая затуманится надъ горой, въ ширь кругомъ пойдетъ, нахмурится, закрутитъ кругомъ, окутаетъ святыя маковки и ударитъ громовой непогодой!

— А ковчегъ Ноевъ? — спрашивали невѣстки.

— Никакого ковчега нѣту… да хоть-бы и было — не видно, — говорилъ солдатъ: — такая вышь, что и орлинымъ глазомъ не оглядишь всего.

А самъ уже и набрюшникъ снялъ, чтобы способнѣй было казать роднѣ боевые рубцы кавказскіе… И на бедрѣ былъ рубецъ, и около соска тычокъ, и въ лѣвомъ плечѣ замѣтка побольше пятака мѣднаго, и тоже сквозная — на обѣ стороны!.. Казалось, все солдатское тѣло было осыпано тычками, рубцами и зазубринами «для памяти…»

— Ну, сватъ Аника, ну!.. — говорилъ Герасимъ: — какъ только въ тебѣ душа продержалась? Вѣдь ты, примѣрно сказать, грохотъ!.. Вѣдь ты, примѣрно говоря, весь насквозь!.. Ей Богу, мы тебя такъ грохотомъ и обзовемъ на селѣ, ты весь можно сказать усѣченъ, устрѣленъ… Обнимемся!.. Теперь ежели крестный ходъ, али другое что, сейчасъ мы тебя въ первую голову, первую святыню въ руки тебѣ, крестъ тамъ, али Мать Божію… Гордыня всему селу! — И оглядѣвъ разомъ всю фамилію, сватъ Герасимъ добавилъ внушительно:

— Вотъ какъ устрояетъ Христосъ: и турочекъ покололъ, и черныя моря переплылъ, и Шамиля забралъ, и Араратъ гору видѣлъ, и на насъ глядитъ!.. А мы, бабы, видѣли что? Кого закололи, что переплыли, что слышали?..

Но бабы не отвѣчали дядѣ Герасиму, онѣ стояли кругомъ стола облокотясь на руки и не сводили дружескихъ, наполненныхъ слезами глазъ со стараго воина. Во всю жизнь — всей роднѣ — никому того и въ сонныхъ грезахъ не видѣлось, что наяву есть, что въ свѣтѣ дѣется. И все любовнѣе, почтеннѣе представлялся родной компаніи щетинистый старичокъ. Казалось и самъ онъ, какъ Араратъ-гора, повитъ цвѣтной радугой, — и «грудь горитъ рагаліями», и волоса серебрятся на вискахъ, и широкая лысина на головѣ блеститъ, отражая на себѣ свѣтъ горящей въ свѣтцѣ лучины…

— Да глядѣть что! — поправилъ Аникій Герасима: — воевать заставляли!.. Коли скомандуютъ, бывало, — иии!.. ты и идешь… и ничего не видишь въ дыму, и первое время ждешь замирая сердцемъ: вотъ-вотъ самого сейчасъ плюнутъ?.. Да какъ свалили рядомъ котораго, какъ увидѣлъ кровь, — всѣ страхи отыметъ прочь, — хоть одинъ на сто!.. А то, бывало, этихъ чертей пошлютъ въ дугу гнуть, черкесовъ… Соберутъ всѣхъ, разставятъ колоннами, да какъ скомандуютъ: штрафованные впередъ!.. Да ружья возьмутъ, этакъ, на перевѣсъ, да и пошли-пошли, побѣжали!.. А ихъ-то кишмя кишитъ за камнями, тучей засѣли они… Кричатъ: Алла!.. Алла!.. Алла — га!.. А тутъ наскочутъ первымъ дѣломъ «штрафованные». — Урра, братцы-ребятушки!.. И пойдетъ чесать… Кругомъ только и есть, что ревъ страшный, дымъ, кровь да говядина… Какъ Пречистая выносила вонъ и самъ не знаешь того, не помнишь… и долго ничего не помнишь, а всѣ жилочки такъ и подергиваетъ, и будто ледъ въ серединѣ… Вотъ и медаль есть за взятіе Ахульго, вотъ эта… Много костей уложено… спаси Господи!

— Братецъ милый, — говорилъ Ефимъ, — ты теперь изъ моей одворицы — ни ногой! Тутъ ты у меня въ избѣ и кончину примешь, если сподобитъ Господь… Живи здѣсь до самой смерти. — Вотъ тебѣ столъ отцовскій, вотъ тебѣ лавка, вонъ тебѣ — печка, — вся изба тебѣ, братецъ!

— А я то на что? — перебилъ Прохоръ. — Да я за брата-солдата душу свою положу, я тоже отцовская кровь!.. И хоть изба у меня, братъ Ефимъ, похуже твоей, а печь лучше… всѣ старухи мою печку хвалятъ. А ты дѣлай по-братски, по настоящему: пущай братъ Аника у меня полгода живетъ, да у тебя полгода и такъ до самой нашей кончины… А придетъ часъ, уговоримся чтобы похоронили насъ рядомъ всѣхъ. Пущай говорятъ люди: «Вотъ, три брата въ пескѣ лежатъ — мужики по бокамъ, а солдатъ въ серединѣ; хорошо жили братья, дружно, чтобы и всякому молодому было примѣрно!».

— Хорошо, ловко, сватъ Прохоръ! Мѣтко сказалъ, хвалю! — вмѣшался дядя Герасимъ. — А только, Аника Митричъ и мое слово выслушай: ужъ ты съ братьями какъ знаешь дѣлайся, а мой домишко не обойди, милости прошу, пожалуй, живи хоть все лѣто… Хоть два лѣта живи, хоть четыре! Гороху у меня осталось отъ прошлаго года четыре мѣры, да жита есть съ полсусѣка… Будемъ сыты до новаго. А какъ внучонка Терешку женю, пойдетъ и лучше того!.. Я, сватъ Аника, ихоть и не слыву богачомъ, а Господа Бога благодарю каждый день но три раза.

— И къ намъ, дядюшка Аника, милости просимъ! И къ намъ, дѣдушка Аника, не позабудь! — говорили другіе свойственники въ одинъ голосъ.

Солдатъ только кланялся, благодарилъ родичей да расправлялъ самодовольно усы. Въ глазахъ его горѣли огни веселые, не даромъ онъ за десятки лѣтъ, почти каждый день, оживлялъ въ памяти воспоминанія о родной сторонѣ, рвался душою къ ней. И вотъ она родимая, ласковая сторона! Въявѣ сидитъ онъ на родительской лавкѣ, за родимыми, столомъ, увѣшанный въ полу-грудь боевыми отличіями, вино пьетъ, закусываетъ, кругомъ вся фамилія; всѣ любуются на него, всѣ зовутъ нарасхватъ. Вотъ она родина милая, привѣтливая! И все давнишнее позабытое вдругъ всколыхнулось на старой памяти, колыхнулось — ходуномъ заходило… Вотъ и столъ тотъ самый, на которомъ онъ ѣлъ блинки махонькій, вонъ и закоптѣлый горбатый образъ стоитъ въ образницѣ, которому онъ уже пятилѣткомъ такъ крѣпко-усердно молился…

— Друзья мои, братья мои родимые, невѣстки, свойственники, благодарю отъ сердца! — говорилъ солдатъ дрогнувшимъ голосомъ. — Не побрезгуйте, дайте боевому солдату еще поцѣловать васъ въ уста за добрыя рѣчи… — И солдатъ, поднявшись изъ-за стола, обнялъ и поцѣловалъ первѣе другихъ невѣстку Ирину Ѳедоровну, а потомъ всѣхъ другихъ по порядку.

II.

Подошли сѣнокосы, веселая и горячая пора для деревенскаго люда; мужицкая рать выбралась изъ села въ луга, на честный бой съ травой-муравой, съ цвѣтами лазоревыми. И пошла потѣха по рѣчнымъ заливнымъ берегамъ, по лѣснымъ лядинамъ и по долинамъ!.. На селѣ остались подростки неумные, да старики, да старухи ветхія. И какъ ни храбръ былъ по духу и по виду солдатъ, а сдался… не пригодился онъ въ мужицкую рать — луговую, несмотря на то, что и Ефимъ, и еще этакихъ-же пять стариковъ, легко управлялись съ косами въ лугахъ, и всталъ въ ряды со старухами да съ подростками; и сноровки мужицкой не было въ немъ, и силы не было. И на огородѣ-то горе съ нимъ: чуть поворочаетъ граблями, анъ и умыкался! Знать осталась сила на поляхъ на турецкіихъ, у горъ Араратскіихъ?.. Одна Анна-Прохориха не вѣрила этому, говорила она своимъ пріятельницамъ:

— Енъ, бабыньки, все сможетъ, коли захочетъ, да хотѣнья-то у него къ дѣлу нѣту. И сила у него есть большая, да енъ не кажетъ ея… Енъ привыкъ на всемъ на готовомъ!

А можетъ, баба по своей глупости, зря брехнула жестокое слово, поклепала лѣнью на стараго воина? Ладно, что немного на селѣ людей было, которые Аннѣ вѣрили, хоть едва-ли солдатскую славу, долгими годами накопленную, кирпичнымъ столбомъ поставленную могла свалить баба, — того, кажись, и на свѣтѣ не было? -.

Однако, всего семь недѣль прошло, какъ проживалъ Аникій на родной сторонѣ, а ужъ извѣдалъ языка Анны-Прохорихи. Гостя у брата Прохора, старый солдатъ былъ такъ зазорно обруганъ невѣсткой-Прохорихой, что въ тотъ-же часъ, забравъ свою котомку съ фигурной шкатулкой внутри, гдѣ береглось имѣнье солдатское, забравъ шинель, черемуховый посошокъ, — ушелъ гостить къ свату Герасиму; а черезъ недѣлю — опять къ Ефиму. Да и тутъ, проживъ двѣ недѣльки старый солдатъ запримѣтилъ что-то неладное. Раза-три Ефимиха такъ косо поглядѣла на гостя-воина, что тотъ не зналъ куда и дѣться отъ этихъ взглядовъ.

Да и не показалось-ли это солдату, не примерещилось-ли? Можетъ статься у Ирины Ѳедоровны такой непривѣтный взглядъ отъ природы? Да и чего Иринѣ коситься на старика? — онъ никого не трогаетъ, живетъ себѣ тихо-смирно. Правда, толкуютъ глухо сосѣди, что если онъ дѣлиться задумаетъ, то возьметъ сполна свою «отцовскую» долю. Да то брешутъ праздные долгоязычные люди!.. Можетъ статься у стараго солдата и въ мысляхъ про дѣлежъ не бывало? И точно — не было этого на мысляхъ; старикъ видѣлъ, что братья ему ни въ чемъ не отказываютъ, послѣднимъ дѣлятся; другое совсѣмъ дѣло — невѣстки, ихнія жены. Ну, да ужъ если съ тысячами разныхъ людей привелось на вѣку уживаться, то не будетъ труда ужиться съ единой Ириньей Ѳедоровной; того больше можно ужиться, что хоть взглядъ и косоватъ-сердитъ у ней подъ часъ — отъ природы, да собачиться по собачьи она не умѣетъ, а если кого норовитъ донять, то тишкомъ дойметъ, изъ-за чужой спины глядя…

А на Анну онъ, старый солдатъ, послѣ ссоры и чихать не захочетъ! Не даромъ онъ, когда уходилъ съ котомкою изъ ея избы, — погрозилъ, что "во вѣки вѣковъ къ ней и носа въ избу, не просунетъ! "

Всѣ полюбили на селѣ старика за его доброту, за веселость души; шутками подчасъ онъ такъ и сыпалъ на разныя стороны, и все такими, что никого не обидитъ, не зацѣпитъ. Ужъ точно, пожилъ человѣкъ не зря на землѣ, походилъ по ней незадаромъ!.. А какъ увѣситъ грудь «арденами», какъ пройдетъ къ церкви улицей, — глядѣть любо-дорого!.. Да это одна сторона человѣческая, а и другая есть… Конечно, все зависѣть будетъ, кто и какъ поглядитъ на нее.

Уже и три мѣсяца прошло, и четыре, какъ жидъ солдатъ на селѣ. И не только черезъ Ирину Ефимиху, у которой онъ всего больше жилъ, а черезъ Анну-Прохориху, многое-другое стало вѣдомо селу про солдата.

Узнали, что онъ не до однихъ крестовъ-медалей «достукался» своей службой, а и повыше того!

Прохориха говорила пріятельницамъ:

— Передъ тѣмъ, бабыньки, какъ принесло его на наше горе въ село, жилъ онъ за свои выслуги (да и выслуги-то вѣрно фальшивыя) у царя въ божьемъ домѣ, пилъ-ѣлъ государское — дармовое! Да бѣсъ большой сидитъ въ немъ. Я то испознала этого бѣса, — такой онъ, что клюкою до роговъ не достанешь… И тамъ солдатъ такъ же, какъ и у меня въ избѣ, — не ужился? Пенсіенъ, вишь, приходился ему большой, и пенсіенъ назадъ взяли. И пошло у него то самое дѣло изъ-за гороха. Наварили, вишь, въ божьемъ домѣ гороха котелъ, а въ горохѣ-то жукъ… Нашъ-то боецъ взялъ да и заперъ жука съ горохомъ въ бутылку, да съ бутылкой-то шасть къ царю!.. На его бѣду — царя дома въ тотъ часъ не случилось, онъ къ набольшему побѣжалъ, который послѣ царя сейчасъ, разбудилъ того ночью о вторыхъ пѣтухахъ… — жить, говоритъ, нельзя вовсе, — то кисло наварятъ, то горько, а то, вотъ, и самаго жука заварили!.. Сейчасъ назвали тутъ дохторей, жука посадили въ шпиртъ, потрошить стали и какъ испотрошили всего, объявилось, что жукъ — былъ не жукъ, а тоже горошина, только съ крыльями!.. Тутъ за нашего-то и уцѣпились всѣ: вожжали его, вожжали, да за бунтъ и выгнали вонъ изъ божьяго дома. Вотъ онъ и вспомянулъ насъ въ ту пору, и объявился здѣсь! А что рагаліи эти у него на груди, такъ и на меня ихъ можно прицѣпить, и не будетъ хуже…

— То-то вотъ мы умны заднимъ временемъ! — говорили бабы, — до этакихъ чиновъ достукаться, до божьяго дома и прахомъ все! Да насъ-бы туда засадили, мы бы слова ввѣкъ не промолвили, сидѣли-бы, будто мухи… Тоже вѣдь и у васъ свои семьи, своихъ ртовъ довольно. Еще кабы капиталу принесъ, разговоръ-бы другой. А то баютъ мужики, что чего-добраго заведетъ онъ раздѣлюцію съ братьями… Иринья Ѳедоровна и то скорбитъ сердцемъ, говоритъ: хоть какое-бы ни на есть рукомесло ему, чтобы на глазахъ въ избѣ не вертѣлся!..

Повстрѣчала Анна Ирину Ѳедоровну на улицѣ.

— Ну, что, — говоритъ, — какъ солдатище живетъ у тебя? Не воюетъ? Не проситъ-ли отцовской доли? Вчера бабы сказывали, что надумалъ онъ затѣвать раздѣлюцію, чтобы изъ отцовскаго наслѣдья дали ему по всякой штукѣ, и тогда выстроится онъ на краю села самъ собою....

Подошли бабы-пріятельницы, повторили отчетисто догадку какого-то мужика о раздѣлѣ Аникія съ братьями…

Ирина Ѳедоровна во все лицо вспыхнула. Это была костлявая сѣдая старушка, лѣтъ шестидесяти-семи, на селѣ ее если и не ставили образцомъ хозяйки и первоумной бабой, то и изъ десятка ее нельзя было выкинуть; домъ она «держала въ рукѣ», языкомъ не молола много, и даже невѣстку, жену большака-сына, умѣла заставить остерегаться себя, — словомъ, старушка была не послѣдняя.

— То-то онъ, песъ бритый, такъ косо и поглядѣлъ, на меня вчера! — воскликнула догадавшись во всемъ Ефимиха. — Вонъ у него что на мысляхъ лежитъ… того и ждала за-хлѣбъ, за-соль!.. Не даромъ у меня голова чешется третій день, — самая маковка такъ и зудитъ-зудьма, вотъ тебѣ и радость на маковку!.. Да подумалъ-бы онъ, губобривецъ, дѣлить-то что? Вѣдь, бабуньки, когда его забривали подъ красную шапку, такъ у свекра-то, у покойника, всего одна избенка была, съ однимъ окошкомъ, а народу одиннадцать человѣкъ въ избѣ жило! Еще меня только за годъ до этого къ вамъ на село привели, какъ теперь оглядаю все: коровенка пѣгая на дворѣ, подтелокъ, двѣ овцы, да кобыленка хромая… Вотъ!.. А въ амбарѣ хлѣбномъ — хоть шаромъ покати! Если и прахъ-то собрать отъ прежняго, такъ на лопатѣ мало мѣста ему. Да у меня своихъ — роженныхъ трое, да у невѣстки трое… да невѣстка, да дѣдъ, да я, — девятеро!.. Пущай потягается съ нами. А я и на судѣ такъ скажу: судъ правильный, мы отрѣзанные ломти отъ солдата, я что видятъ люди у насъ, все своимъ горбомъ выставлено! — Ирина заплакала. — Вотъ, бабуньки, — говорила она сквозь злыя слезы: — не даромъ пословица складена: не поивши — не кормивши змѣю не выростишь… Вотъ… покормила четыре мѣсяца, и змѣя съ ухватъ выросла, ухватить хочетъ все!..

— Такъ, такъ, Ѳедоровна! соглашались бабы. — А есть и другая пословица: «храбрый самъ наскочитъ, а на тихаго сатана нанесетъ»… Вотъ и вы: жили тихо-неслышно, все шло хорошо у васъ…

Но Ирина Ѳедоровна уже не слушала бабъ, поглотилась горемъ своимъ, и сыпала горячей, ѣдкой рѣчью на всю сельскую улицу. На кучку бабъ еще пришли бабы; мужикъ одинъ подошелъ, тотъ самый, что надумалъ о «раздѣлюціи»…

— Нѣтъ, солдатское сердце, постой, обожди! Шалишь, не объѣдешь меня! Дай-ко я перво сама поведу разговоръ: что въ домъ отъ тебя? Что ты намъ — косецъ аль орецъ? Аль любоваться намъ на тебя будто въ зеркало? А вѣдь кусокъ-то, бабуньки, онъ поѣдаетъ не меньше Ефима, еще у Ефима трехъ зубовъ нѣту, а у солдата всѣ цѣлы, да вотъ какіе широкіе!.. У меня Ефимъ трубку курить ходитъ въ сѣни, и сынъ Яковъ въ сѣни, а онъ, щетина, нарочно усядется подъ самые образа и задымитъ, какъ труба попова, ядищемъ горькимъ… Охъ, надоѣлъ по горло! Смолоду я не любила солдатовъ, и теперь не люблю, да вотъ нанесла нелегкая подъ старость лѣтъ — живи, не своди глазъ съ него!.. Не знаю, за что-то только Царь Небесный прогнѣвился на грѣшницу, ни у кого, кажись, не украла, никого не убила?.. Намедни я ему намѣтку дала: ты-бы, говорю, Аника Митричъ, хоть какое ни на есть рукомесло изобрѣлъ себѣ, хоть немного тебѣ и надо, да и рукомесло не сидитъ за плечами. Вотъ хорошо-бы, говорю, кабы взяли тебя звонить въ святые колокола, али-бы на мельницу — глядѣть за умоломъ?.. — «А на что мнѣ, говоритъ, мельница твоя, Ѳедоровна?» Такъ-таки и сказалъ, бабуньки, слово въ слово… «Али я, говоритъ, затѣмъ отечество заступалъ животомъ, чтобы покончить жизнь въ мельничной шестернѣ, али сверзиться съ колокольни? Спасибо, говоритъ, что заботу имѣешь!» А самъ-то на лавкѣ сидитъ, и будто у него выпитое въ головѣ… потому куда-то ходилъ на село передъ этимъ… «А рукомесла, говоритъ, я и безъ того знаю всякія: и бороды брить, и рубахи шить, и сапоги чеботарить; да только кого я брить буду, кому сапоги тачать? Коли вся сторона здѣшняя въ лаптяхъ ходитъ, а бороды не только не бреютъ, а и не чешутъ! Да и рубахи шить не къ лицу: бабамъ и дѣвкамъ зазорно будетъ… А самое главное рукомесло у меня — война! Воевать — хоть сейчасъ готовъ! Пущай только царь слово молвитъ: „А ну-ко, старики, тряхните костылями въ заступу отечеству!“ И сейчасъ-бы, говоритъ, взяли мы штыки въ руки, и пошли-бы съ флейтами, съ барабанами, — барабанить врага отечества! Э-эхъ, говоритъ, Ѳедоровна, кабы я тебя у Араратъ горы въ тѣ поры стрѣнулъ!..» Самъ смѣется. А у самого-то, бабуньки, и усы ходятъ и глаза свѣтятъ, индо страхи меня обуяли. Никого въ избѣ нѣту… пырнетъ, думаю, наединѣ меня, грѣшницу, ухватомъ али сковородникомъ въ бокъ, тутъ и конецъ мнѣ безъ покаянія! А ему что? Ему живыхъ людей бить не диво, ихъ пріучали на это. Вотъ, сердешныя, какого гостя нанесла поганая сила!..