Женитьба Крутозобова (Мясницкий) — ДО

ЖЕНИТЬБА КРУТОЗОБОВА.

Юмористическое описаніе сватовства и женитьбы замоскворѣцкаго лавочника

АРХИПА СЕМЕНОВА КРУТОЗОБОВА.

Москва.

Изд. Д. П. Ефремова.

1895.

I.

— Готовы, что ли, мраморныя? — кричала полная женщина, лѣтъ пятидесяти, входя въ квартиру лавочника Крутозобова, гдѣ изъ комнаты въ комнату бродилъ толстый благообразный хозяинъ безъ сюртука, который былъ бережно раскинутъ на постели.

— Авдотьѣ Савишнѣ нижайшее-съ! — выскочилъ въ переднюю хозяинъ и хлопнулъ пухлою рукой по костлявой рукѣ пришедшей женщины.

— Здравствуй, отецъ родной, съ добрымъ вечеромъ, — поплыла та вслѣдъ за хозяиномъ въ зальцу. — Аль не готовы?

— Да сама у меня, вонъ, въ спальнѣ канителится! — махнулъ тотъ рукой. — Никакъ себя къ модѣ не подгонитъ: то широко, то узко… Мать, Гавриловна! — крикнулъ онъ, пріотворяя дверь спальни. — Сваха пріѣхала!…

— Сичасъ выду, дай ты мнѣ образить себя какъ слѣдуетъ.

— Торопись, ѣхать пора.

— Поспѣешь. Не могу же я въ неглиже ѣхать.

— Никто тебя и не гонитъ, поторапливайся только. Авдотья Савишна, садись покеда. Чаю не желаешь-ли?

— А у невѣсты-то что дѣлать будемъ? Спасибо, мраморный. Раздуетъ тебя на манеръ арбуза и на лѣстницу не взойдешь. А женишокъ-то нашъ игдѣ?

— Въ лавку пошелъ, сичасъ прибудетъ. Да, такъ ты говоришь, что десять тыщъ дадутъ? — справился хозяинъ, поглаживая свою лысину.

— Дадутъ, ежели женихъ пондравится.

— Пондравится долженъ. Можетъ, особыя какія претензіи заявятъ?

— Никакихъ притензіевъ у ихъ нѣту. Совсѣмъ простые люди. Обхожденіе жениховское пондравится — и сичасъ согласье дадутъ.

— Такъ. Люди они денежные, я знаю,

— Откуда-же ты ихъ знаешь, отецъ родной?

— Справочки наводилъ. Будущій сватъ-то мой братьевъ, вишь, долго опекалъ, черезъ это и капиталъ составилъ.

— И дѣло, по моему, дѣлалъ. Негодяями братья-то вышли и пьяницами горчайшими.

— Извѣстно, пропили бы все да промотали, а онъ соблюлъ, — согласился хозяинъ и хлопнулъ себя по колѣнамъ. — А, можетъ, прибавятъ на расходы-то свадебные?

— Ишь у тебя аппетитъ-то какъ разыгрался: десяти тыщъ тебѣ мало ну, кто за твоего Архипа такую прорву дастъ?

— За Архипа? Сколько хочешь!

— Не очень-то сколько хочешь. Нынче какъ на жениха то глядятъ: покажи сперва, что у тебя въ карманѣ есть, а потомъ ужь и съ невѣсты спрашивай.

— Слава Богу, и у насъ достатокъ есть, — лавка въ два раствора.

— Да долги до сосѣдняго забора. Знаю, все знаю… А ты благодари меня, что я тебѣ такой кладъ нашла…

— Что-жъ, мы благодарить завсегда можемъ… и даже чувствуемъ, напримѣръ.

— Чувствуемъ, а на расходы натягиваешь. Акромя приданаго, десять тыщъ отваливаютъ, а ты на свадьбу вызвонить хочешь.

— Да куда имъ деньги-то дѣвать? Одна вѣдь дочь у ихъ?

— Одна. А вотъ когда имъ Богъ по душу пошлетъ, въ тѣ поры и загребай, а до той поры и не заикайся. Я тебя имъ какъ аттестовала — и богатый то человѣкъ, и на деньгу не жадный, одного только желаешь, чтобъ сыну своему изъ хорошаго дому счастье навѣки предоставить.

— Да ужъ ты раскрашивать мастерица. Любую вывѣску разрисуешь, — усмѣхнулся хозяинъ, хлопая самодовольно себя по брюшку. — Гавриловна, скоро, что-ль?

— Сичасъ, — донеслось изъ спальни, — авось безъ меня не состаришься, а станешь торопить, ничего у меня хорошаго не выдетъ.

— Подождемъ, ничего. Пудры-то, главное, не жалѣй, а то у тебя на рожѣ какія-то кочки пошли. За извощиками, я думаю, Авдотья Савишна, послать?

— За извощиками? А еще невѣсту съ десятью тыщами взять хочешь, нѣту у тебя сображенія, въ каретѣ надо ѣхать, а не на извощикѣ.

— Да я сроду въ каретахъ не ѣзжалъ.

— Пріучайся.

— Да она что сичасъ стоитъ?

— Три цѣлковыхъ за весь вечеръ. Да ты не безпокойся, я ужъ заняла на площади.

— Три цѣлковыхъ еще куда ни шли, за то шику на цѣлую четвертную. У крыльца карета то?

— У крыльца.

— Поди, весь дворъ теперича на нее глазѣть собрался.

— Немудрая, каретишка, всѣ потроха въ ей ходуномъ ходятъ, ну, да вѣдь на три цѣлковыхъ бархатную ланду не купишь, и дѣло къ ночи, видать, что въ каретѣ пріѣхали, а въ какой каретѣ, можетъ, въ ей давнымъ-давно и покойниковъ перестали возить, ничего неизвѣстно.

— Да ужъ на площадь хорошій экипажъ не пошлютъ, это вѣрно. Ничего, доѣдемъ… Въ нутрѣ то ободранности нѣту?

— Сальности есть, а ободранія не видно. Кто-нибудь въ каретѣ закусывалъ, а потомъ взялъ, да руки объ обивку и вытеръ, платка свово жалѣючи, и снаружи она ровно отъ обжоговъ взволдыряла вся, ну, да кто ночью обжоги-то разглядитъ.

— Неразвалилась бы дорогой то.

— Кучеръ божился, что ежели потихоньку ѣхать, такъ въ полномъ благополучіи доѣдемъ.

— Гнать намъ некуды…

— И опоздаемъ на полчаса, — не бѣда, другіе нарочно запаздываютъ, чтобъ Форсъ показать, да это ужъ кому какое счастье: иной и въ хорошей каретѣ провалится, а другой и въ рѣшетѣ сто верстъ безъ перекладвыхъ проѣдетъ. Со мной въ третьемъ году, какая непріятность вышла: послалъ меня одинъ женишокъ къ невѣстѣ съ предложеніемъ: «не могу, говоритъ, я самъ ѣхать, Савишна, потому всѣми чувствами взволновался и къ тому же непріятно, ежели восъ натянутъ, а ты человѣкъ посторонній, и черезъ тебя отказъ получить не такъ стыдно будетъ, только ты ступай сичасъ на извощичій дворъ и возьми для полнаго близиру карету». Хорошо. Прилетѣла это я на извощичій дворъ и спрашиваю, что возьмете въ каретѣ свозить меня на Арбатъ, а оттуда на Полянку? — Десять цѣлковыхъ!.. А у меня жадность вдругъ; красную-то я хоша и получила отъ жениха на карету, а денегъ жаль, стала торговаться, не берутъ дешевле, хоть убей ихъ, каторжныхъ.

— Да вамъ, говорятъ, купчиха, чего не жаль? — Трехъ цѣлковыхъ, говорю не жаль. — Есть, говорятъ, и на эту цѣну экипажъ, да ужь больно плохъ, вся краска съ него слѣзла, вотъ до чего оплошалъ.

— Да теперь, говорю, темь, какой рожонъ твою краску увидитъ? Запрягай! Вывели они одровъ, мраморный, однѣ кости да кожа, голодный татаринъ, и тотъ бы такую дохлятину жрать не сталъ.

— Подохнутъ, говорю, они дорогой! — Онѣ? Вотъ какъ будутъ лупить, не остановишь, — отвѣчаемъ за это. Садись въ нутро, купчиха, да крѣпче держись. И точно что, мраморный, какъ взяли они вскачь съ мѣста, такъ и пошли лупить: и въ горку, и подъ горку, и черезъ рельцы, и черезъ ямы, а я сижу и радуюсь: за три цѣлковыхъ и вдругъ совсѣмъ купеческая ѣзда. Только, мраморный, на Пречистенскомъ бульварѣ трахнулъ кучеръ въ какую то ямку, да такъ трахнулъ, что головой меня объ крышку вдарило, а полкареты, на мостовую провалилось; ухватилась я за какіе то ремешки и бѣгу въ каретѣ, сломя голову, ору и бѣгу, бѣгу и ору, а кучеръ то, за стукомъ, ничего, оглашенный, не слышитъ и лупитъ кнутомъ своихъ клячъ на всѣ корки, то есть, я тебѣ скажу, отродясь я такъ не бѣгала, какъ въ каретѣ этой дурацкой, да вѣдь какое разстояніе отжарила: съ бульвару то вплоть до Смоленскаго рынка съ лошадями равнялась.

— Непріятная исторія-съ.

— Да ужь на что хуже. Калоши потеряла, каблуки у башмаковъ отбила, весь низъ платья изорвала и цѣльную недѣлю ногами двинуть не могла. Надорвалась, мраморный… А вотъ и сама выѣхала, — бросилась сваха на встрѣчу вышедшей изъ спальни хозяйкѣ и облобызалась съ ней троекратно.

— Хорошо платье то на мнѣ, Савишна? — справилась та у свахи.

— Хорошо. Вотъ только пудры ты безъ мѣры, мать моя, пересыпала. Всѣхъ испятнаешь, ежели цѣловаться станешь.

— Ничего, вѣтеркомъ еще обдуетъ.

— На вѣтерокъ не надѣйся, лучше платкомъ оботрись. У меня одна невѣста была, которая такъ же вотъ перепудриваться любила, такъ женихъ чуть не отказался отъ ей, мать моя: поцѣловать, говоритъ, ее нельзя, сичасъ же объ этомъ всѣмъ извѣстно станетъ… Съ носа то, съ носа то, мраморная, муку сыми, больше сымай, а то ты такихъ мороженыхъ пятенъ своимъ носомъ на щекахъ у сватьи наставишь, что самой же опосля непріятно станетъ… Еще сыми, вотъ такъ, ну, теперича я васъ проикзименную и съ богомъ… Да гдѣ-жъ женихъ то?

— Сичасъ придетъ, выручку считаетъ.

— Скажите, какіе милліоны въ выручкѣ завели, никакъ счесть не можетъ!

— Дѣло мелочное, Савишна.

— А вотъ какъ жените своего Архипушку, такъ, можетъ, и оптовое заведете. Десять тыщъ они, на первый случай даютъ, а тамъ и въ кредитъ къ имъ залѣзть можно,

— Да ужь на счетъ этого мы уповаемъ.

— Съ умомъ только надо, а то вѣдь вы не успѣете какъ слѣдуетъ породниться, сичасъ и въ карманъ къ имъ полѣзете… Съ у политикой и въ карманъ то лазить надо, ежели выше себя дерево хотите срубить, съ однимъ топоромъ не ходите, надо и другой струментъ въ запасѣ имѣть… Ну, а теперича, какъ мы пріѣдемъ, о чемъ вы разговоръ начнете?

— Какъ о чемъ? Извѣстно, сперва: «оченно пріятно познакомиться», а потомъ — о погодѣ.

— Объ маслѣ съ квасомъ сужетъ завести… Весь вѣкъ за прилавкомъ простояли, а десять тыщъ за невѣстой взять хотите.

— Что-жъ, мы, кажется, ничего… о погодѣ разговоръ довольно вѣжливый! — замѣтилъ хозяинъ, поглядывая на жену. — Мать, ты какъ скажешь?

— Извѣстно, разговоръ хорошій, — поддержала та мужа, — опять же сичасъ гроза была съ ливнемъ, такъ что очень даже интересно объ этомъ поговорить.

— Ничего, антиреснаго нѣту: невидаль какая, подумаешь, погода… Погоду ужь таперича бросать стали, другой сужетъ выискиваютъ…

— А ты учи. Савишна…

— Да ужь безъ ученья не обойдешься: отъ рукъ-то у тебя, керосиномъ не пахнетъ?

— Ну, вотъ! Три раза мыломъ ихъ заграничнымъ мылъ, полтинникъ кусокъ стоитъ…

— Вотъ тоже онѣ у тебя красныя — это не хорошо. Ошпарилъ словно кто..

— Рукъ не перемѣнишь, какія ужь есть.

— А ты, въ разговорѣ, на подагру упри — есть такая ристократическая болѣзнь — дескать, отъ подагры краснота пошла…

— Это ничего, можно…

— Безпремѣнно упри, чтобъ видѣли они, какая въ тебѣ благородная болѣзнь сидитъ… Упомнишь болѣзнь-то?

— Упомню. Какъ ее… агра… агра-номія?

— Да не агрономія, а подагра… затверди, а какъ взойдете и поздороваетесь, сичасъ, первымъ долгомъ, хозяину просьбу: дескать, будьте на столько добры, позвольте нашей каретѣ на дворъ въѣхать… — Это для чего же на дворъ-то, Савишна? Не великъ баринъ кучеръ, и на улицѣ постоитъ.

— Безъ тебя знаю, что постоитъ, да почемъ они узнаютъ, что вы въ каретѣ-то пріѣхали? Ночью, чай, не видать… Сразу надо имъ носъ каретой утеретъ.

— Что жъ, это ничего… утремъ!

— Не забудь только… а тамъ, сядемъ чай пить, можешь и о торговлѣ рѣчь завести… дескать, какъ сына женю, тотчасъ же торговлю расширю… вадо, дескать, ходъ молодому поколѣнію дать… понялъ?

— И это можно… ужь будь покойна, такого брандера запущу — въ затылкѣ почешутъ.

— Зря, смотри, не пущай. Перебрандить ничего не стоитъ… врать ври, только чтобы складно было, чтобъ повѣрить могли… Прошлою зимой одинъ у меня началъ врать, да и заврался: я, говоритъ, перваго января двѣсти, тыщъ выигралъ… а тѣ справились по газетамъ, хвать, двѣсти-то тыщъ какой-то секлетарь изъ Могилевской губерніи выигралъ… врать можно, только съ политикой.

— Да ужь не подгажу, будь покойна, разныя даже китайскія слова могу пустить: хинъ-лунъ-го, напримѣръ, или хинъ хунъ-дзинъ, чайныя собственно слова, а мудреныя.

— Ничего, подпусти китайца. Которые своимъ капиталомъ чванятся, образованность любятъ.

— А то я еще могу на закуску винегръ туалетъ запустить, — разохотился хозяинъ, вспоминая названія своихъ товаровъ, — или этимъ, какъ его, лѣшаго, віолетъ де пармомъ ошарашить.

— Ну, вотъ видишь, отецъ родной, сколько у тебя словъ для сурьезнаго разговору, а ты о погодѣ… Плюнь на погоду, и стращай ихъ китайскими словами; а ты, мать моя, объ хозяйствѣ можешь распространеніе пустить… Кушанья-то у васъ какія?

— Обнаковенно, щи да каша, картофель жареный.

— А въ праздники?

— Въ праздники — пироги, баранина жареная.

— А еще?

— Кисель когда клюквенный, панпушки съ яблоками.

— И жрать-то, какъ слѣдуетъ не умѣете, а за капиталомъ лѣзете. Измучаешься просто съ вами: «панпушки, ватрушки, щи да каша»… Трехсотрублевую вамъ невѣсту надо, а не десяти тысящную… Ну, кто вамъ на щи съ кашей, да на панпушки съ такимъ капиталомъ дочь отдастъ? Голову вы съ меня снять хотите… Ври!

— Да что же врать-то, Савишна?

— Ѣду ври. Кухарка то у тебя сколько получаетъ?

— Три цѣлковыхъ.

— Дура! Положимъ щи да кашу переводитъ, а все дура, поломойка, и та за три цалковыхъ жить не станетъ, а у васъ кухарка за эту цѣнность. Повариха у васъ и десять цѣлковыхъ получаетъ. Поняла?

— Поняла.

— А ежели спроситъ тебя хозяйка: довольмы ли вы ей? — Скажи: не оченно. Еще супъ потафю можетъ изготовить, а вотъ телятину подъ бешемелью дойти не можетъ. Поняла?

— Поняла. Супъ подфюфю можетъ, а телятину подъ шинелью не можетъ.?

— Подъ бешемелью, а не подъ шинелью. Подъ шинель то всякая куфарка телятину можетъ, потому у кажной кумъ либо изъ пожарныхъ, либо изъ казармовъ.

— Это правильно… Подъ бешинелью значитъ?

— Подъ бишемелью, а ежели вспомнишь какое мудреное кушанье — ври! Только политично ври. А то у меня одна дама разъ такое кушанье сказала, что и ѣсть его нельзя.

— Переврала?

— Не переврала, а безъ политики хватила. Слышала слово, думала, его ѣдятъ, анъ вышло совсѣмъ, напротивъ. А вотъ и мраморный явился! Здравствуй, отецъ родной, здравствуй! — говорила сваха, здороваясь съ вошедшимъ молодымъ человѣкомъ съ завитыми кудряшками на лбу и вискахъ. — Ну-ка, вертись. Завился, по моему, безо всякаго антиресу!

— Щипцы не берутъ-съ, — отвѣтилъ тотъ, вертясь передъ свахой, — парикмахеръ говоритъ, что у меня волосъ жестокій-съ, все одно, что конскій, онъ его щипцами налѣво, а волосъ сичасъ направо. Природа такая глупая-съ.

— Губы подрумянь; румяныя губы барышни любятъ.

— Сандалилъ уже достаточно-съ, до синяковъ даже, инда опухли всѣ.

— Перетеръ. Нужно вальготно румянить, а ты съ нажимомъ, ровно полотеръ щеткой натиралъ. Ума нѣту — у родителей бы спросилъ. За десятитыщною невѣстой губы тянешь, а нарумянить ихъ подъ натуральный фасонъ не можешь. Руки мылъ?

— Мылъ-съ, я ихъ даже содой для мягкости, а потомъ черемушнымъ мыломъ прополоснулъ.

— А ногти траурные. Кто же это къ невѣстѣ въ траурѣ ѣздитъ? Вычисти спичкой, отецъ родной, а то невѣсту испугаешь… Чистишь?

— Чищу-съ, въ одинъ моментъ.

— Поди сюда. А какъ къ невѣстѣ пріѣдешь, протянетъ она тебѣ ручку, и ты сичасъ ее чмокъ. Понялъ?

— Это невѣсту-то? Слушаюсъ и даже съ удовольствіемъ, а ежели они вдругъ меня по мордѣ?

— Не невѣсту, а ручку невѣстину. Вотъ и сватай имъ десятитысячную… А потомъ разговоръ антиресный заведи.

— Ужь это конечно-съ, барышни чесать языкъ любятъ. Вчера у насъ жулика поймали, такъ я ей про жулика… И ужь и лупили его, страсть!

— Про жулика нельзя. Запугаешь невѣсту прежде времени, ни за что за тебя не пойдетъ. Ты лучше интересное что-нибудь разскажи.

— А то вотъ намедни у насъ крысу поймали, облили ее керосиномъ, подожгли и пустили, что смѣху было-съ.

— Дикость это!… Ну, вотъ и сватай имъ десятитысячную! Голову сымутъ! Про чувства разговаривать можешь?

— Могу съ.

— Такъ ты, отецъ родной, про чувства лучше. Сдѣлай этакій видъ глупый и вздохни. Она сичасъ: что съ вами? А ты… ну, что ты на это долженъ?

— Я-съ? Изжога у меня-съ, маменька нонче столько въ кашу сала навалила…

— Ну, и дуракъ! Тьфу! Подымайтесь ужь, дорогой его научу, какія слова дѣвицѣ говорить.

Всѣ встали, покрестились и стали одѣваться.

— Ну, дай Богъ часъ благополучный, — говорила сваха, выходя на крыльцо. — Садитесь.

Мать съ отцемъ и женихомъ молча полѣзли въ «ноевъ ковчегъ».

— А ты, осторожнѣе поѣзжай, крикнула сваха кучеру. — Не торопись, а то такая проваленція выдетъ, что безъ протоколу съ тобой не разстанешься. Ступай, отецъ родной!

Сваха вскочила въ карету и хлопнула дверцу. Кучеръ свистнулъ кнутомъ. Одры покачались на мѣстѣ, фыркнули и подъ хохотъ уличныхъ мальчишекъ вынесли рыдванъ со

II.

У двухъ-этажнаго деревяннаго дома, стоявшаго въ одномъ изъ безчисленныхъ переулковъ Арбата, остановилась извощичья карета, изъ которой сперва вылѣзла сваха, а потомъ ужь и женихъ съ родителями.

— Вотъ на это крылечко идите! — проговорила сваха и дернула за ручку звонка.

Двери отворились, и пріѣхавшіе гурьбой ввалились въ крошечную переднюю, съ закоптѣвшимъ потолкомъ.

— Раздѣвай гостей-то, милая, — крикнула сваха суетившейся курносой горничной, которая скалила зубы на жениха, растерянно теребившаго пуговицы на пальто, — раздѣвай, а я сама раздѣнусь… Дома ваши-то?

— Дома-съ, Арина Савишна, — отвѣтила та, чуть не силкомъ стаскивая пальто съ окаменѣвшаго жениха. — Пожалуйте-съ.

— Оправьтесь, — шепнула сваха родителямъ и пихнула въ плечо жениха. — А ты что же это на манеръ замерзлой кочерыжки стоишь? Развинтись.

— Отъ кареты у меня очумленіе, — тряхнулъ тотъ головой, — растрясло-съ.

— Растрясло? Да ты рази въ деревенской телѣгѣ ѣхалъ? Отъ экипажу его развезло, чистый судакъ маринованный сталъ… встряхнись… вотъ такъ… еще… прошла чума-то?

— Теперь я въ себя, кажется, взошелъ достаточно, — отвѣтилъ тотъ и заглянулъ на себя въ маленькое зеркальце, висѣвшее въ передней.

— Ну, идите за мной… готовы?

— Готовы, отвѣтила шепотомъ мать жениха, — или впередъ-то, Савишна.

— А ты, меня, не учи, лучше васъ всякіе порядки знаю… Ну, кажется, все у васъ въ порядкѣ, — окинула она инспекторскимъ взглядомъ съежившихся гостей, — улыбку только пошире пустите, а то у васъ такіе патреты, ровно вы за паннихидой стоите… Да помните, какъ я васъ учила.

— Ладно, или ужь, — отвѣтилъ родитель, приглаживая бороду, — сичасъ первое я на счетъ кареты.

— Вотъ, вотъ… ну, съ Богомъ трогай!

Сваха отворила дверь, ведущую изъ передней въ освѣщенную зальцу, и вошла, раскланиваясь съ хозяевами, шедшими къ нимъ на встрѣчу,

— Милости просимъ, пожалуйте, — говорилъ хозяинъ, высокій плотный старикъ, въ наглухо застегнутомъ черномъ сюртукѣ.

— Очень пріятно знакомство имѣть, — продолжала хозяйка, такая же плотная дама, лѣтъ сорока пяти съ завитою чолкой.

Гости молча пожали протянутыя руки и направились за хозяевами къ столу, на которомъ пыхтѣлъ ярко вычищенный ведерный самоваръ.

— Прошу покорно, гости дорогіе, — жестомъ пригласилъ хозяинъ. — Садитесь.

— Садись, Савишна, — обратилась хозяйка къ свахѣ, одергивавшей незамѣтно у матери жениха платье, которое отъ неизвѣстныхъ причинъ лѣзло кверху.

— Сяду, сяду, обо мнѣ не безпокойся, я свой человѣкъ А гдѣ же лебедушка то наша бѣлая, Настасья Ивановна?

— Одѣвается, поди, — улыбнулась хозяйка. — Съ платьемъ портниха запоздала, ну, и вышла задержка. Придетъ сейчасъ. Садитесь, гости дорогіе.

Гости, откашливаясь, подсѣли къ столу. Хозяйка сѣла разливать чай, а хозяинъ сталъ справляться, кто какъ чай пьетъ. Оказалось, что родители пьютъ въ «прикуску», а женихъ — «какъ вамъ угодно, можетъ на всякій манеръ».

— Такъ я вамъ въ накладку, въ такомъ случаѣ, — замѣтила хозяйка.

— Совсѣмъ ты у меня его засластишь, мухи начнутъ липнуть, — отвѣтила за жениха сваха и потянула къ себѣ вазочку въ вишневымъ вареньемъ.

— Что-жъ, это ничего: чѣмъ слаще молодой человѣкъ, тѣмъ родителямъ пріятнѣе… Покорнѣйше прошу.

Наступило молчаніе. Родитель жениха посмотрѣлъ на потолокъ, затѣмъ на сваху. Сваха мигнула.

Родитель кашлянулъ и склонилъ голову на сторону хозяина.

— А какая у насъ стоитъ пакостная… — началъ онъ и тутъ же почувствовалъ, какъ его сваха ударила ногой, — ка… карета, — спохватился онъ.

— Карета-съ? — съ недоумѣніемъ переспросилъ хозяинъ. — Какая карета?

— А въ которой мы пріѣхали съ къ вамъ.

— Плоха?

— Карета хорошая, вся на ватѣ даже. Я сперва думалъ, пенькой взбодрили, анъ, вытащилъ клокъ изъ дыры — гляжу, вата.

— Вы ужь дозвольте, — перебила его сваха, бросая на него молніеносный взглядъ, — каретѣ на дворъ въѣхать, а то нонче порядки строгіе, того гляди карету въ участокъ заберутъ.

— Еще какъ заберутъ-то, — замѣтила мать жениха. — Отъ кучера винищемъ на сажень несетъ. Онъ насъ съ пьяныхъ глазъ часа три по Москвѣ возилъ.

— Врешь, кучеръ трезвый, — моргала ей сваха. — А это тебя потому виннымъ духомъ ошибло, что карету-то спиртовымъ лакомъ крыли… А варенье у васъ, мраморная, чудесное — и скусъ, и ароматъ… Сами варить изволили?

— Нѣтъ, кухарка у меня мастерица хорошая.

— Повариха?

— Замѣсто повара.

— Вотъ у ихъ тоже повариха и чудесно стряпаетъ… Съ удовольствіемъ завсегда у ихъ кушаю.

— А вы сколько же своей платите? — спросила хозяйка.

— Три цѣлковыхъ.

— Двѣнадцать, мраморная… ишь у тебя какъ каретой память-то отшибло.

— Дѣйствительно, забыла я… двѣнадцать платимъ.

— А мы десять. Очень хорошая повариха, ваша навѣрное лучше.

— Какъ вамъ сказать, не всегда тоже потрафить можетъ. Намедни эту, какъ ее…

— Мѣнять хотятъ, — вмѣшалась сваха, — какъ говорятъ, молодую въ домъ возьмемъ, такъ сичасъ новую ей подъ вкусъ; пирожное она еще туда-сюда, а на счетъ соусовъ не всякій удается.

— Солусы она не можетъ отчетливо, — проговорила мать жениха, — намедни такъ пересолила, какъ ее, вермишель… три самовара выдули.

— Какой же это соусъ изъ вермишели? Никогда не случалось ѣдать, — замѣтила хозяйка.

— Не вермишель, путаетъ она отъ каретнаго путешествія названія.

— Мудреное названіе, нѣмецкое, поправилась гостья — и на языкѣ вертится, а не вспомнишь.

— Не бешемель ли, мраморная? — подоспѣла на выручку сваха.

— Бешенель, бешенель, изъ ума просто вонъ.

— А у васъ, бакалейная, кажется, торговля? — спрашивалъ хозяинъ гостя, — Такъ точно-съ. Думаю сейчасъ расширеніе сдѣлать. Вотъ женю Архипа и расширю. Надо ходъ и Архипу дать. Авось женатому-то въ голову дурь не полѣзетъ.

— Женатый, какъ можно: у женатаго мысли совсѣмъ другія, — поддакнулъ хозяинъ.

— Совсѣмъ особенныя-съ. Сичасъ онъ по глупости съ важнымъ покупателемъ зубы чешетъ, безъ разбору, барыня пришла, али горничная, а женатый — сравненія нѣтъ. Сичасъ ему жена можетъ по мордѣ за такія женскія приключенія.

— Ну, какія у него могутъ приключенія быть, — вмѣшалась сваха, — просто отъ скуки «ъ лавкѣ себѣ развлеченіе изыскиваетъ; то газету почитаетъ, то про политику съ чиновникомъ.

— Вы и политикой занимаетесь? — обратился хозяинъ въ жениху.

— Какъ же-съ, иногда-съ, для близиру больше.

— Очень пріятно, я самъ, знаете ли, политику развести люблю. Какъ на вашъ взглядъ сичасъ Германія?

— Германія-съ? — заерзалъ тотъ на стулѣ. — Германія ничего-съ?

— А Франція?

— Франція? Вотъ Франція, такъ та… тоже ничего-съ.

— Синпатіи у ней къ намъ большія.

— Это дѣйствительно, французскій товаръ въ ходу-съ.

— Я не про товаръ говорю, а про синпатіи.

— И синпатія въ ходу-съ, Французскіе фрукты сичасъ сушеные требуются.

— Австрія, по моему со всѣмъ плохо.

— Не могу знать-съ, мы изъ Австріи ничего не держимъ-съ. Кильки и то изъ Ревеля-съ. Намедни къ намъ господинъ съ собакой зашелъ, папиросъ купить-съ и при немъ собака-съ, вотъ этакая, махонькая… мразь… такъ она кильки жретъ-съ… удивительная собака!

Въ залу вышла невѣста, бѣлая, пухлая дѣвица въ розовомъ платьѣ и съ какимъ-то отчаянно яркимъ цвѣткомъ въ волосахъ.

Всѣ шумно поднялись съ своихъ мѣстъ.

— А вотъ и наша единоутробная! улыбнулся хозяинъ. — Прошу любить, да жаловать…

— Очинно пріятно съ…

— Очень рада! — проговорила та, здороваясь съ гостями

— А со мной и поцѣловаться не грѣхъ! — впилась въ нее сваха, — здравствуй, лебедь бѣлая, здравствуй, красавица… Бѣлѣешь ты у меня, да полнѣешь родителямъ на утѣшеніе, молодымъ кавалерамъ на зависть.

Невѣста сѣла. Всѣ уставились на нее кромѣ жениха, который смотрѣлъ на самоваръ.

— Еще чаю прикажете? Чашечку? Стаканчикъ? — упрашивала хозяйка.

— Не могимъ-съ… покорнѣйше благодаримъ.

— Чашечку?

— Не взойдетъ-съ, сверхъ мѣры даже пили-съ… премного благодарны и опять же теплынь у васъ, течетъ даже со всего.

— Въ такомъ случаѣ прошу въ гостиную пожаловать.

Родители жениха поднялись и пошли за хозяевами.

— Да что у тебя платье-то, все въ небо лѣзетъ? — шопотомъ говорила сваха, одергивая платье у матери жениха.

— И ума не приложу, что съ нимъ, каторжнымъ, подѣялось, а передъ внизъ ползетъ, я подбираю, а онъ ползетъ.

— Тьфу! Да ты юбку-то платья задомъ напередъ надѣла! Вотъ и сватай имъ десятитыщную!

— Ужли задомъ напередъ? Батюшки, перевернуть бы ее какъ!

— Это въ гостяхъ то? Голову съ меня сымешь… поварихѣ двѣнадцать цѣлковыхъ платишь, а платья надѣть не умѣешь… Придерживай ужь передъ-то руками, а то наступишь и грохнешься… небель чужую перепортишь и хорошихъ людей въ убытокъ введешь. И ты тоже хорошъ, — перескочила сваха къ родителю жениха, — свое же добро, свой же экипажъ пакостнымъ обозвалъ.

— Да и про погоду началъ.

— Наказывала про погоду не говорить, нѣтъ-таки полѣзъ въ барометръ… ведите себя умственнѣе, да политичнѣе, не все говорить можно. А ты это куда? — оглянулась сваха назадъ на жениха, выступавшаго за ними.

— Куда вы-съ, туда и я-съ…

— Вотъ и жени его, дурака, на десятитыщной, ворочайся назадъ.

— Зачѣмъ-съ? — растопырилъ тотъ руки.

— Нарочно тебя съ невѣстой оставили, просторъ тебѣ дали, а ты тягу даешь…

— Да что-жь я буду съ ней дѣлать? Она чай пьетъ…

— Тьфу!… длякакого же рожна я тебя привезла сюда, а? Невѣсту смотрѣть, аль нѣтъ?

— Да я ихъ видѣлъ съ… Ничего, солидныя-съ…

— Иди и разговаривай съ ней, Какъ а тебя въ каретѣ учила… Голову съ меня сымутъ, ей-ей, сымутъ… Женихъ вернулся къ невѣстѣ, пившей чай, и сѣлъ на кончикъ стула, стоявшаго у противоположнаго конца стола.

— Ахъ, это вы? — спросила невѣста, выглядывая изъ-за самовара.

— Я-съ… да вы не извольте безпокоиться, пейте-съ…

— Что-жь вы тамъ сѣли? садитесь ближе…

— Ничего съ… такъ лучше съ… вы пейте-съ…

— Можетъ быть вы выпьете чаю?

— Нѣтъ, зачѣмъ-же-съ… то-есть, покорнѣйше васъ благодарю-съ… пилъ-съ…

— Одинъ стаканъ…

— Не могу-съ, въ лавкѣ цѣльный день чай дуешь, такъ что… непріятно даже… испареніе начнется…

Наступило молчаніе.

Невѣста отодвинула самоваръ въ сторону и посмотрѣла на жениха, глядѣвшаго на. нее исподлобья.

— А онъ очень недуренъ! — подумала она, опуская глазки.

— Здоровенная дѣвка! — подумалъ женихъ, — тятенька такого сложенія уважаетъ, намедни говоритъ: ты, говоритъ, Архипъ поплотнѣе которую выбирай, чтобъ на два вѣка хватило… а этой и на три вѣка хватитъ, ручищи-то какія по полѣну хорошему.

— Скажите, Архипъ Ивановичъ, — прервала невѣста молчаніе, — это у васъ волосы отъ природы вьются.

— Такъ точно-съ, охъ парикмахера… природа у меня такая, что даже щипцы не берутъ-съ, у васъ вотъ волосъ тонкій, его куда хочешь повернуть можно, а у меня — мученье, а не волосы, тростникъ-съ.

— Бываютъ такіе жесткіе волосы; говорятъ, у которыхъ жесткіе волосы, у тѣхъ характеръ непріятный.

— Нѣтъ, у меня карактеръ ничего-съ, я въ маменьку карактеромъ вышелъ.

— Она у васъ, должно быть, добрая?

— Маменька? Ни одного нищаго не пропуститъ-съ, нарочно ей въ Государственномъ Банкѣ грошей набираю; ужь это такъ всѣмъ и извѣстно: гдѣ нищіе, тамъ и маменька.

— А вы добрый?

— Какъ вамъ сказать-съ? Надоѣдаетъ ужь очень нищета. У тебя покупатели, а онъ лѣзетъ, кому подашь, а кого и въ шею… Вообще-съ я въ маменьку.

— А тіятры вы любите?

— Не знаю-съ… объ масляницѣ я въ балаганы хожу-съ подъ Дѣвичье. По моему, глупость одна.

— Нѣтъ, я очень люблю тіятры.

— Да это что же, съ деньгами и тіятры можно любить-съ, а вотъ какъ дадутъ вамъ на гулянку трешникъ, такъ не больно расгуляешься. Извѣстно, какъ женюсь, такъ другая гулянка пойдетъ-съ. А вы бываете въ тіятрахъ-то?

— Бываю. — А въ „Московскомъ“ подъ машиной были?

— Была.

— И я былъ-съ. Ботвинью тамъ хорошую дѣлаютъ… ахъ!

— О чемъ вы вздохнули?

— Я-съ? Отъ чувствъ, чувствую, что въ носу что-то стрекочетъ, чихнуть бы надо для прочистки, а не чихается.

— Это ужасно непріятно.

— Ничего-съ, не извольте безпокоиться, настрекочетъ хорошенько и чихну. Ежели бы въ лавкѣ былъ, сейчасъ бы нюхательнаго табаку порцію запустилъ, а тутъ постойте, сичасъ, кажется, начинается, идетъ, идетъ, а… а… апчхи! а… апчхи! Ловко! А!… апчхи… Виноватъ-съ, я сичасъ!

Женихъ сорвался съ мѣста и полетѣлъ въ гостиную, гдѣ за столикомъ, уставленнымъ графинчиками и закуской, сидѣли старики.

— Тс… Авдотья Савишна! — поманилъ женихъ пальцемъ къ себѣ сваху.

— Что, тянетъ тебя къ графину-то? — подскочила къ нему сваха.

— Грѣхъ со мной случился.

— Невѣсту, что ль, поцаловалъ?

— Какое-съ рази я дозволю такое невѣжество? Нѣтъ-ли у васъ платка носоваго!

— Голову съ меня сыметъ, ей-ей сыметъ! Женихъ безъ носоваго платка къ невѣстѣ ѣдетъ, а еще десять тыщъ норовитъ слизнуть!

— Вышлите маменьку, можетъ у маменьки есть. Чихнулъ я, ну, и того-съ, сверхъ ожиданія-съ…

Сваха бросилась къ матери жениха и кивнула ей головой. Та поднялась, сдѣлала нѣсколько шаговъ и остановилась.

— Платокъ дай. И дуракъ же онъ у тебя, за невѣстой десять тыщъ, а онъ безъ платка. Иди къ нему.

— Не могу, Савишна, платье съ меня ползетъ, крючки каторжные, должно, отлетѣли, сижу и слышу: трыкъ, трыкъ, да трыкъ, думала небель, а это платье.

Сваха даже присѣла отъ ужаса.

— И дернула меня нелегкая съ мужичьемъ связаться. Повѣсить тебя мало, ѣдетъ невѣсту смотрѣть и крючки не ощупаетъ, держись руками-то, а то совсѣмъ ползетъ, тьфу! Голову съ меня сняли, или въ переднюю, я тамъ зашпилю, да скорѣй, покеда не замѣтили…

Сваха, загораживая мать жениха, поплыла за ней въ переднюю…

III.

Было за полдень, когда въ квартиру, занимаемую лавочникомъ Крутозобовымъ, влетѣла сваха и, увидавъ хозяйку, подметавшую полъ вѣникомъ, всплеснула руками.

— Ты что же это дѣлаешь? — проговорила она, поднимая платье и перепрыгивая черезъ кучу сора.

— Здравствуй, Савишна, разогнулась хозяйка, потрясая вѣникомъ, — видишь, чай, полъ мету.

— Вижу, что метешь, да чѣмъ? Ужли щетку-то половую купить не въ состояніи?

— Все расходъ лишній. А я или отецъ какъ къ баню пойдемъ, такъ по вѣнику съ собой и притащимъ… даровое вѣдь.

— Ахъ вы, скареды! — покачала головой сваха и чихнула. — Экъ ты, пылищу-то разогнала… чхи…

— Будь здорова, Савишна.

— Покорнѣйше… чхи… благодаримъ… ну, какъ я за вашего лабардона возьму десятитысящную невѣсту, ежели у васъ даже половой щетки для благородства нѣту, а?

— Да долго-ли ее купить? Пойдетъ разнощикъ со щетками, вотъ тебѣ и благородство…

— Нонче же купи, потому вечеромъ къ вамъ отецъ невѣсты обѣщался пріѣхать.

— Зачѣмъ?

— Вотъ-те и здравствуй! Да тебя, мраморная я вижу, отъ вѣника въ зеленую дурь ударило… нежелаешь, значитъ, чтобъ онъ къ вамъ пріѣхалъ?

— Очень пріятно будетъ, только мы его авчирась, кажется, въ гости не звали… будни нонче, такъ какіе ужъ это гости…

— А ты по праздникамъ двунадесятымъ привыкла гостей собирать? Ахъ, невѣжество замоскворѣцкое!… Да какой же это благородный гость въ праздникъ къ тебѣ въ гости поѣдетъ?

— Ужли не поѣдетъ? — заморгала хозяйка, утирая вспотѣвшее лицо.

— Въ праздникъ онъ въ кіятры поѣдетъ, въ концерту, а лѣтомъ въ рощу для прохлады ударится.

— Ты ужь извини, Савишна, не знала я этого.

— А ты на усъ мотай, ежели тебя учатъ.

— Я и то мотаю… замотаешь ты меня совсѣмъ… Авчирась съ эстамъ платьемъ вдосталь измучилась.

— И какъ тебя угораздило задомъ напередъ надѣть?

— Спѣшила и перепутала. — Не замѣтили они?

— И замѣтятъ, такъ виду не подадутъ, не такіе они люди, милая… и Архипъ твой хорошъ: ѣдетъ невѣсту глядѣть, а платка носоваго не беретъ… въ ладонь было сморкаться вздумалъ!

— Расчихался Савишна, отъ этого и произошло.

— Дуракъ онъ у тебя! Знаетъ, вѣдь, что платка нѣту, и чихать не долженъ.

— Забылся по молодости… и… Ну, что, Савишна, отвѣту отъ ихъ никакого нѣту?

— Поскорѣе вамъ деньжищи заграбастать хочется?

— Да оно, конечно, спокойнѣй, ежели они въ дѣло пойдутъ.

— По твоему, это какъ въ сказкѣ выходитъ: тяпъ, да ляпъ и вышелъ корабь… не Иванъ-царевичъ твой Архипъ безплатошный, чтобъ ему въ одну монументу и невѣсту, и деньги дали… Отецъ вотъ пріѣдетъ къ вамъ, поглядитъ, какъ вы живете, ну, я рѣшитъ въ тѣ поры: отсыпать вамъ десять тыщъ, аль не отсыпать…