Богослов (Кудринский) — ДО

Богословъ.

(Очеркъ).

I.

Ученики Забалдаевской духовной семинаріи находятъ для cебя удовольствіе изображать въ карикатурѣ, какъ Елисей Михеевичъ Гермогеновъ, — преподаватель Священнаго Писанія, — входитъ утромъ въ половинѣ девятаго въ семинарію. Они рисуютъ обыкновенно тонкаго преподавателя съ горбомъ на спинѣ и носу, съ «молитвенно согбенными» колѣнами и съ смиренно наклоненной обнаженной головой. Въ карманахъ у него — рукописи, записки по Св. Писанію. Подъ мышкой толстыя книги. На нихъ надписи по-славянски, по-гречески и по-латыни: «Библія». Костлявая рука протянута вверхъ. Преподаватель, входя, творитъ крестное знаменіе.

Но никакой рисунокъ не можетъ передать внутренняго состоянія Гермогенова, когда онъ входитъ въ семинарію.

Остальные преподаватели идутъ въ семинарію, а онъ шествуетъ. Онъ несетъ съ собою особый міръ, недоступный обыкновеннымъ смертнымъ. Это — своего рода мистерія.

Начинается она еще въ квартирѣ Гермогенова. Положивъ передъ кіотомъ, въ которомъ день и ночь горѣла неугасимая лампада, земной поклонъ и замѣтивъ въ лежавшихъ тутъ же святцахъ сегодняшнихъ святыхъ, Гермогеновъ не спѣша выходилъ изъ квартиры въ восемь часовъ. Идя затѣмъ мимо встрѣчныхъ церквей, — квартира его была въ концѣ города, — онъ «творилъ моленія и благодаренія» святымъ этихъ церквей «за вся человѣки и за царя», раздавалъ копѣйки встрѣчнымъ нищимъ, которые знали, гдѣ пройдетъ благочестивый учитель и толпою встрѣчали его. Въ парадныя двери семинаріи онъ входилъ съ такимъ разсчетомъ, чтобы въ залѣ, расположенномъ въ самомъ центрѣ зданія, пѣлась въ это время учениками утренняя молитва.

…«Пріиди и вселися въ мы"… реветъ полутысячная толпа молодыхъ учениковъ, и раскаты ихъ голосовъ такъ гулко идутъ по всѣмъ угламъ большого зданія, что извощики на площади поворачиваютъ головы… а Елисей Михеевичъ именно въ эту минуту тихо, смиренно шествуетъ, «вселяется» въ семинарію на все количество уроковъ, отъ девяти до двухъ. Глухо топаетъ онъ своими глубокими кожаными калошами по пустому корридору. Двадцать съ лишнимъ лѣтъ ходитъ онъ здѣсь, по этимъ плитамъ, какъ преподаватель. Но онъ ходилъ тутъ и какъ ученикъ. Это — его родная семинарія. Онъ знаетъ здѣсь каждую скважинку въ плитѣ. Онъ можетъ пройти тутъ закрывши глаза. Елисей Михеевичъ дѣйствительно закрываетъ глаза для внутренняго самоуглубленія, для «самособранности духа», какъ онъ говоритъ.

…«И очисти мя отъ всякія скверны"…

Гермогеновъ старается въ этотъ моментъ почувствовать всю глубину своей скверны, грѣховности. Когда это чувство само собою не подходитъ, онъ искусственно вызываетъ его, приводя на память всѣ «скверны» изъ своей монотонно-однообразной, какъ нумерація стиховъ Библіи, жизни, даже порою измышляя ихъ. Онъ умѣетъ довести себя до экстаза созерцаніемъ своей грѣховности. Какъ бы придавивъ себя на минуту камнемъ гнетущаго ничтожества, онъ въ слѣдующую затѣмъ минуту добровольно отпускаетъ себя, вводя въ сознаніе «благоговѣйную мысль о неизреченной благости Божіей, при дѣйствіи которой вся тяжесть грѣха можетъ быть снята.» И какъ сладко на душѣ Гермогенова,.когда онъ чувствуетъ себя сначала сугубо грѣховнымъ, а затѣмъ сознаетъ, что надежда на милосердіе Божіе еще не потеряна и что она даетъ ему силы жить и прославлять величіе Творца. Гермогеновъ трепещетъ отъ восторга. Его «самособранность» доходитъ до апогея… Онъ несетъ въ себѣ внутренній незримый жертвенникъ, на которомъ духовно приноситъ себя въ жертву, и жрецъ этого священнодѣйствія — онъ самъ. Что можетъ быть выше и «душеспасительнѣе» такого состоянія? Эта закупоренность блаженнаго самосознанія, раствореннаго елеемъ внутренняго самодовольства, льстящаго настроенію «религіозно-нравственнаго» преподавателя, воспиталась въ немъ долговременнымъ духовнымъ упражненіемъ и сдѣлалась его привычкой.

Еще десять шаговъ и новая церковная пѣснь «Достойно». Ему кажется, что его нарочно провожаютъ церковными пѣснями, что все это спеціально для него приспособлено. Кругомъ его какъ бы сонмъ ангеловъ… Его глаза слезятся отъ восторга… Какое ему дѣло до всего прочаго?

Заключительное «Тя величаемъ» приходится какъ разъ въ тотъ моментъ, когда онъ входитъ въ грязноватую маленькую учительскую. Религіозно-мистическое настроеніе Гермогенова не проходитъ и тогда, когда Прохоръ-служитель снимаетъ съ него пальто. Въ учительской, прямо противъ входа, на стѣнѣ виситъ большая икона пр. Сергія. Святитель изображенъ во весь ростъ. Гермогеновъ выравнивается передъ нимъ тоже во весь ростъ, и, склонивъ главу, творитъ краткую молитву пр. Сергію — патрону семинаріи. Во имя пр. Сергія освящена семинарская церковь.

Затѣмъ онъ садится на диванѣ подъ иконой, протягиваетъ нѣсколько усталыя ноги, складываетъ руки на животѣ и съ какимъ-то особеннымъ взглядомъ, въ которомъ свѣтится яркое сознанье своей исключительности, ждетъ товарищей.

Онъ закрываетъ глаза и пріятно дремлетъ… Ему кажется, что онъ сейчасъ побывалъ гдѣ-то въ далекой, далекой странѣ, не въ здѣшнемъ мірѣ… въ мірѣ вышнемъ… И ему нѣсколько досадно, что звонокъ, призывающій учениковъ послѣ молитвы къ завтраку, разрушаетъ его мечту, какъ бы пробуждаетъ его отъ чуднаго забвенія и возвращаетъ къ дѣйствительности.

Какъ это ни странно, но послѣ «религіозно-нравственнаго» Елисея Михеевича въ учительскую являлись обыкновенно тѣ изъ преподавателей, которые наканунѣ выпили и кутили… Это даже инспекція отмѣтила. И это было очень обидно для «самосознанія» Гермогенова.

Когда въ корридорѣ звенѣлъ колокольчикъ, призывавшій на уроки, Гермогеновъ, словно ужаленный, схватывался съ своего мѣста, бралъ подъ мышку три Библіи и кучу пособій съ записками и, немножко присѣдая на бокъ, какъ бы отъ тяжести, шествовалъ на урокъ.

Надъ Михеичемъ его товарищи часто смѣялись, говоря, что ему слѣдовало бы заказать особую тачку и на ней ввозить въ классъ свои Библіи и пособія.

— Еще, господа, рано на урокъ… Я только что встрѣтилъ Михеича въ корридорѣ съ книгами, — говорили о Гермогеновѣ въ учительской. По встрѣчѣ съ нимъ провѣрялись часы.

— И что ты, Михеичъ, себѣ на старость готовишь? Вѣдь ты «плѣшь имѣти будеши. дѣлъ твоихъ ради», какъ говоритъ пророкъ Исаія, и «беззаконіе взыде на главу твою»… Смотри, уже просвѣчиваетъ! — шутили товарищи, указывая на небольшую лысину Гермогенова.

На всѣ эти шутки Елисей Михеевичъ ничего не отвѣчалъ. Никогда никто не слушалъ, чтобы онъ когда либо хоть слово сказалъ на самую обидную для него шутку. Только однажды, когда кто-то замѣтилъ, что «Св. Писаніе многихъ спасло, а нашего Михеича погубило» — какой-то особенный огонекъ пробѣжалъ по глазамъ Гермогенова… Онъ глубокомысленно посмотрѣлъ на говорившаго, нервно схватилъ Библіи, раньше звонка вошелъ въ классъ и, сбившись, сталъ объяснять Слово Божіе не по славянскому тексту, а по русскому… Черезъ нѣсколько минутъ онъ, впрочемъ, спохватился, и урокъ пошелъ, какъ слѣдуетъ.

II.

Хотя Елисей Михеевичъ преподавалъ свой предметъ «истово», горячо, съ воодушевленіемъ и не остывающей энергіей, хотя онъ приводилъ въ подтвержденіе своихъ мыслей обширную библейскую и свято-отческую эрудицію и вообще не оставлялъ ни одного положенія безъ бого-откровеннаго обоснованія, — ученики все-таки не питали довѣрія къ его словамъ. Какое-то безсознательное предубѣжденіе противъ «божественнаго» вообще царило въ той школѣ, которая преимущественно налегала на «божественное». О чемъ бы Михеичъ ни говорилъ, въ головѣ учениковъ, слушавшихъ его, всегда была, какъ необходимое дополненіе къ словамъ богослова, мысль: «ой, что-нибудь тутъ да не такъ»… Впрочемъ, ученики сидѣли на урокахъ Гермогенова покойно и не раздражали его, какъ другихъ преподавателей. Его не то что уважали, къ нему относились какъ-то особенно, по ученически снисходительно. Въ немъ видѣли учителя съ убѣжденіемъ, съ огонькомъ, во имя чего ни свѣтился бы этотъ огонекъ. А это въ Забалдаевской семинаріи цѣнилось. Его жалѣли… Нельзя было въ самомъ дѣлѣ не жалѣть учителя, который такъ трудился… который изъ кожи вонъ лѣзъ, чтобы доказать, какимъ елеемъ была помазана «брада Аарона», что такое «Змій звиздающій», «Левіаѳанъ, съ которымъ бесѣдовалъ Богъ» и т. под., который изо дня въ день, таща кипу толстыхъ книгъ въ классъ, всегда приходилъ въ замѣчательно ровномъ настроеніи духа, всегда вставалъ съ своего стула, когда читалъ мессіанскія мѣста въ Библіи… Его въ самомъ дѣлѣ было жаль, какъ шарманщика, который тоже не безъ призванія, но съ жалкой физіономіей изо-дня въ день играетъ по одному шаблону однѣ и тѣ же мелодіи.

Ученики приспособились къ требованіямъ Елисея Михеевича. Гермогеновъ не любилъ, напримѣръ, чтобы послѣ него входили въ классъ, и ученики, особенно старшихъ классовъ, старались быть на мѣстахъ. Ему нравилось, чтобы входная молитва читалась выразительно, и при входѣ Гермогенова въ классъ одинъ изъ голосистыхъ учениковъ читалъ «Царю небесный», словно жемчугъ низалъ… Передъ каждымъ ученикомъ на урокѣ лежала Библія, а передъ болѣе старательными — двѣ: на русскомъ и славянскомъ языкахъ. Это нравилось Гермогенову.

Учениковъ дивила ученость Елисея Михеевича. Онъ блестяще зналъ Священное Писаніе, особенно Пророческія книги, которыя были его спеціальностью. Онъ изучалъ ихъ въ теченіе двадцати лѣтъ и былъ знатокомъ своего предмета. Ревизоры въ обоихъ отчетахъ не могли нахвалиться его исполнительностью и ставили его въ образецъ.

Нельзя было ни о чемъ говорить, чтобы на любую мысль и даже выраженіе у Гермогенова сейчасъ же не нашлось текста, если не существенно, то по крайней мѣрѣ механически связаннаго съ предметомъ разговора. Если говорили, напр., о равенствѣ, свободѣ, у него находилась масса библейскихъ выраженій для истиннаго уясненія этихъ понятій. Но не мало цитатъ онъ могъ бы привести и въ защиту рабства и насилія. Свѣтская наука и университеты безусловно осуждались имъ во имя слова Божія, какъ ересь. Отдавать свои силы этой наукѣ, по убѣжденію Гермогенова, значило итти въ раболѣпство діаволу. Но раболѣпство предъ мѣстнымъ «преосвященнѣйшимъ», впрочемъ, не вызывало его осужденія. Это какъ будто не противорѣчило Св. Писанію.

Отъ спеціальнаго долголѣтняго изученія библейской археологіи и пророческихъ книгъ всѣ окружающіе его предметы, помимо его воли, приняли какой-то особенный антикварно-библейскій, какъ бы пророческій отпечатокъ. Если онъ собирался куда-нибудь ѣхать (что, впрочемъ, было большой рѣдкостью), а на дворѣ въ это время шелъ дождь, Гермогеновъ видѣлъ въ этомъ пророческое указаніе на то, что его поѣздка и связанныя съ нею цѣли «небогоугодны». Глядя съ высокаго откоса, на которомъ былъ расположенъ городской бульваръ, за рѣку, гдѣ разстилалось далекое, безоглядное пространство, онъ вспоминалъ, какъ нѣкогда пророкъ тоже съ высоты осматривалъ землю обѣтованія… и цѣлый рой надеждъ и плановъ вспыхивалъ въ головѣ Гермогенова. Сладости и варенье вызывало въ его хаотически односторонней памяти ветхозавѣтное лакомство пророковъ — «варенія съ коринками», вино — «корчагъ вина», петля — «пругло», лысина — «обросненіе», «отвѣсъ», «адамантъ», говядина отсылала его мысль къ «говядамъ» пророка Захаріи и т. п. При выраженіи — «дѣла смѣха достойныя» — вспоминалось именно это выраженіе у пророка Іереміи. Если въ учительской говорилось о «Новомъ Времени», какъ о газетѣ «Чего изволите», Гермогеновъ утверждалъ, что это изреченіе заимствовано у пророка Іереміи, изъ 40 гл. 4 ст., гдѣ сказано: «чего изволиши и аможе восхощеши ити, тамо иди». А когда намекалось на взяточничество эконома семинаріи, Елисей Михеевичъ вспоминалъ о чудесномъ «чванцѣ» (сосудѣ), неоскудѣвавшемъ у ветхозавѣтной вдовы.

При разговорахъ о чемъ бы то ни было, къ Елисею Михеевичу обращались съ вопросомъ: «а какъ на этотъ счетъ говорится у пророковъ?»… И Гермогеновъ оставался безотвѣтенъ.

За необыкновенную библейскую эрудицію ученики прозвали Гермогенова «великимъ массоретомъ» (талмудистомъ), а за его крупный ростъ и фигуру «древомъ ефремовымъ».

Все было въ немъ необыкновенно. Особеннымъ былъ у него и методъ преподаванія Св. Писанія. Всѣ библейскіе и церковно-историческіе факты онъ изъяснялъ съ точки зрѣнія гнѣва и любви Божіей. Въ ветхозавѣтномъ Іеговѣ онъ допускалъ главнымъ образомъ только эти два свойства. Ученики хорошо понимали своего учителя и знали, какъ отвѣчать. Когда говорилось, напр., о пораженіи и плѣненіи какого-нибудь народа, ученикъ не жалѣлъ красокъ для изображенія его нечестія… Иной такъ расписывалъ уклоненіе такого народа отъ путей Божіихъ, что Гермогеновъ, хотя и одобрялъ отвѣтъ, но говорилъ, что это уже слишкомъ… Но за то, когда Іудеи побѣждали и на нихъ сыпались благодѣянія Божіи, необходимо было изображать добродѣтельность народа и его царей.

III.

Ноябрь 1903 года.

Въ газетахъ пронеслись первыя серьезныя извѣстія о возможности русско-японской войны, давшія тему для оживленныхъ разговоровъ. Въ Забалдаевской духовной семинаріи о войнѣ говорили такъ, какъ и во всей Россіи. Не отрицались серьезныя военныя затрудненія, но никто не сомнѣвался въ побѣдахъ.

— Помилуйте, какіе-то тамъ японцы… Да мы ихъ, какъ куропатокъ, перебьемъ…

— Зачѣмъ бить? это противно христіанству… Мы ихъ соберемъ, руками загребемъ и въ плѣнъ отнесемъ…

— Это идолопоклонники! — говорилъ Гермогеновъ, сверкая гнѣвно глазами. — И они должны быть наказаны за свою гордыню, за свое нечестіе. Гнѣвъ Божій совершится…

Нѣкоторые исполнительные учителя сокрушались, что совершеніе благодарственныхъ молебствій по дарованнымъ Богомъ побѣдамъ на супостатовъ отниметъ у нихъ много учебнаго времени. Нѣсколько позже на эту тему былъ полученъ начальствомъ конфиденціальный циркуляръ, по которому благодарственныя молебствія этого рода слѣдовало относить на ближайшія воскресенія.

Въ четвертомъ классѣ шло объясненіе пророка Исаіи. Гермогеновъ толковалъ 21 главу пророка. Послѣ разговоровъ въ учительской о японцахъ онъ былъ въ приподнятомъ настроеніи и горѣлъ ревностью пророковъ. Онъ вошелъ въ классъ, благоговѣйно «сотворилъ молитву», «взошелъ» на каѳедру и посмотрѣлъ на учениковъ торжествующимъ взглядомъ.

— «Пророчество о пустынѣ приморской», — началъ онъ своимъ авторитетнымъ голосомъ, раскрылъ предъ собой всѣ книги, положилъ на себя крестное знаменіе и торжественно началъ читать 21 главу.

— «Какъ бури на югѣ носятся, идетъ онъ отъ пустыни, изъ земли страшной. Грозное видѣніе показано мнѣ: грабитель — грабитъ, опустошитель — опустошаетъ. Восходи, Эламъ! Осаждай, Мидъ! Всѣмъ стенаніямъ я положу конецъ!»

Елисей Михеевичъ всегда читалъ торжественно. Но по тону, какимъ было начато чтеніе 21 главы, ученики догадались, что предстоитъ совершенно особенный урокъ. Всѣ слушали, кромѣ неисправимыхъ, «уготованныхъ», по замѣчанію Гермогенова, «геенѣ огненной».

— Всякое ветхозавѣтное пророчество, — началъ объясненіе учитель, — можетъ быть разсматриваемо съ перспективной точки зрѣнія, т. е. съ двухъ сторонъ: съ одной стороны, какъ относящееся къ ближнимъ событіямъ іудейской исторіи, а съ другой, — какъ пророчество о христіанскомъ богоизбранномъ народѣ вообще. Напримѣръ, въ настоящей главѣ можно видѣть пророчество о японцахъ и предстоящей русско-японской войнѣ…

Весь классъ насторожилъ уши. Даже «уготованные», игравшіе въ этотъ моментъ въ шашки, оставили доску и подперли свои щеки кулаками.

— «Пустыня приморская» — это Японія. «Какъ буря на югѣ носится»… Это — прекрасное сравненіе современной политической бури. Она носится въ воздухѣ… она разрѣшится войной… «Грабитель грабитъ» это — японецъ. «Опустошитель опустошаетъ» — это японецъ… Но «всѣмъ стенаніямъ будетъ положенъ конецъ» русскимъ самодержавнымъ царемъ. — «Я взволнованъ отъ того, что слышу, я смущенъ отъ того, что вижу…» Кто это говоритъ? Это русскій самодержецъ, благочестивѣйшій, самодержавнѣйшій государь нашъ такъ взволнованъ! Это онъ, богопомазанный, такъ смущенъ отъ беззаконія японцевъ, ихъ нечестія!… Каково это нечестіе, это можно видѣть изъ пятаго стиха настоящей главы.

— «Приготовляютъ столъ, разстилаютъ покрывала, ѣдятъ, пьютъ…» Въ этомъ можно видѣть изображеніе нечестія. Слѣдуетъ вообще замѣтить, что чувственность, животность, матеріализмъ всегда являются естественной стихіей идолопоклонства.

Въ этомъ мѣстѣ Гермогеновъ привелъ очень обширную библейско-историческую справку о матеріализмѣ язычниковъ.

— А чтобы имъ было беззаботнѣе, чтобы никто не помѣшалъ ихъ чувственному времяпрепровожденію, нечестивые японцы поставили стражу. И что же увидѣла эта стража? Господинъ Богоявленскій! читайте 7 стихъ.

— «И увидѣлъ онъ, — забасилъ Богоявленскій, — ѣдущихъ попарно стражниковъ на коняхъ, всадниковъ на ослахъ, всадниковъ на верблюдахъ».

— Кого здѣсь слѣдуетъ подразумѣвать подъ всадниками?

— Русскихъ!

— Почему сказано, что они ѣдутъ попарно?

— Это указываетъ на единодушіе ѣдущихъ, — отвѣтилъ ученикъ, изучившій общіе экзегетическіе пріемы по методу Гермогенова.

— Совершенно вѣрно! Да, это русскіе движутся въ Манчжурію, употребляя для сего самые разнообразные способы передвиженія. «Стражники на коняхъ» — это какъ бы казаки, ослы это какъ бы движущійся обозъ съ фуражомъ… для нихъ спѣшность не нужна… Верблюдъ — символъ величія и твердости… Это какъ бы наши начальники, генералы… Ну, что же сторожъ? Читайте дальше…

— «И закричалъ, какъ левъ: Господинъ мой! На стражѣ стоялъ я весь день и на мѣстѣ моемъ оставался цѣлыя ночи. И вотъ ѣдутъ люди, всадники на коняхъ попарно. Потомъ онъ возгласилъ и сказалъ: палъ, палъ Вавилонъ, и всѣ идолы боговъ его лежатъ на землѣ разбиты…»

— Вотъ результатъ нечестія и надменной гордости японцевъ, — чуть не закричалъ отъ восторга Елисей Михеевичъ. — И вотъ вспомните мое слово… такъ именно и будетъ… такъ должно быть… ибо мыслимо ли допустить, чтобы идолопоклонники, многоженцы, люди во всѣхъ отношеніяхъ безнравственные, физически слабые, немощные, низкорослые, богопротивные… могли побѣдить святую, побѣдоносную Русь, которая знаетъ на скрижаляхъ своей исторіи столько доблестныхъ воинственныхъ страницъ, страну, озаренную благодатью разныхъ святынь — чудотворныхъ иконъ и мощей, разсѣянныхъ по всему лицу земли русской?..

Долго говорилъ съ увлеченіемъ на эту тему Гермогеновъ и самъ дивился своей рѣчи.

— Переходя затѣмъ къ другой сторонѣ перспективы, мы должны видѣть здѣсь пророчество о Вавилонѣ…

— Ну, можно еще партію… — сказали другъ другу «уготованные» и достали шашечную доску.

Такимъ методомъ перспективнаго сближенія давнопрошедшихъ и будущихъ событій изъяснялъ Гермогеновъ Св. Писаніе въ Забалдаевской духовной семинаріи.

IV.

За недѣлю до отпуска на Рождественскіе каникулы Гермогеновъ получилъ по почтѣ открытку. На ней изображенъ былъ демонъ, носившійся въ пространствѣ. Внизу подпись:

«Въ немъ Небо лишилось самого прекраснаго ангела. Казалось, онъ былъ созданъ для величія и благородныхъ подвиговъ, но все въ немъ… ложно, хотя изъ устъ его лились рѣчи сладкія, какъ манна. Онъ могъ представить въ лучшемъ свѣтѣ самое черное дѣло и смутить, разстроить мудрѣйшіе совѣты»… («Потерянный рай» Д. Мильтона, вторая пѣснь).

Въ первую минуту Гермогеновъ не сообразилъ, что бы это могло обозначать, а когда сообразилъ, ему очень не хотѣлось, чтобы это относилось къ нему. Нѣтъ ли тутъ какого-нибудь недоразумѣнія? Но на конвертѣ ясно стояла его фамилія. Значитъ — ему. Это очень непріятно…

«Есть ли еще такое мѣсто у Мильтона?» — почему то подумалось Гермогенову, словно отъ этого существенно зависѣлъ смыслъ открытки. Онъ досталъ «Потерянный рай».

«Есть, есть… Это характеристика Веліала… но только тутъ сказано — „все въ немъ пусто и ложно“… Въ открыткѣ „пусто“ пропущено. Значитъ, авторъ признаетъ во мнѣ содержаніе»… — самолюбиво подумалъ Гермогеновъ и задумался надъ написаннымъ.

«Небо лишилось самаго прекраснаго ангела… Гм… Казалось, онъ былъ созданъ для величія и благородныхъ подвиговъ»… Прекрасное мѣсто! Чудное мѣсто!.. Только это и хорошо во всемъ написанномъ"…

Не зажигая лампы, долго сидѣлъ онъ у окна, въ сумеречный часъ и въ задумчивости глядѣлъ упорно на полъ, гнѣвно наморщивъ лобъ и сверкая глазами. Губы его то судорожно сжимались, то что то шептали… Дѣйствительно, онъ въ эту минуту напоминалъ какого то падшаго ангела.

Такъ сидѣлъ онъ болѣе часа, вдумываясь въ каждое слово, въ каждое сочетаніе словъ… И вдругъ засмѣялся тихимъ, скрытымъ и какимъ то судорожнымъ смѣхомъ. Затѣмъ всталъ, посмотрѣлъ благоговѣйно на блестѣвшій въ кіотѣ образъ, упалъ на колѣни, наклонилъ голову къ землѣ и въ такомъ положеніи молился нѣсколько минутъ…

— Я понялъ… это — навожденіе діавола… — прошепталъ онъ, вставая съ торжественно просвѣтленнымъ лицомъ. — Духъ Сатанинъ знаетъ слабости человѣческія… Онъ отвлекаетъ мои мысли отъ работы въ такое время, когда я болѣе всего могу работать, въ праздники… Но «откровенна суть задняя твоя», какъ говорить пророкъ Іеремія…

Гермогеновъ нѣсколько лѣтъ уже работалъ надъ диссертаціей — «Діаволъ и его роль въ исторіи человѣчества, при свѣтѣ богооткровеннаго ученія».

Онъ сіялъ.

«А мы все таки пойдемъ впередъ», — сказалъ онъ самому себѣ и энергично засѣлъ за работу… Но не работалось.. Открытка не выходила изъ головы…

Изображеніе демона предносилось ему во время оставшихся до праздника уроковъ… Оно стояло передъ нимъ въ безсонную ночь… на прогулкахъ… Даже въ храмѣ Божіемъ, глядя на изображеніе архистратига Михаила на лѣвой боковой двери алтаря, онъ вспоминалъ открытку…"

«Кто могъ бы это написать?..» — этотъ вопросъ не давалъ ему покоя. Несомнѣнно — ученикъ. Постороннихъ знакомыхъ у него теперь почти нѣтъ. И онъ поставилъ себѣ задачей, во что бы то ни стало, найти виновнаго. Онъ отложилъ на время даже диссертацію. Внимательнымъ образомъ пересмотрѣлъ онъ имѣвшіяся у него сочиненія учениковъ и сличилъ почерки. Такъ какъ этихъ сочиненій было недостаточно, то онъ попросилъ товарищей дать ему на время письменныя работы учениковъ другихъ классовъ.

Вечера два до глубокой ночи сидѣлъ Гермогеновъ за письменнымъ столомъ, изучая почерки учениковъ съ большимъ вниманіемъ и усердіемъ, чѣмъ древніе источники своей диссертаціи; онъ таки нашелъ работу, писанную почеркомъ, очень похожимъ на почеркъ открытки. Это была тетрадка Харитонова Луки. Гермогеновъ всплеснулъ руками, сдѣлавъ это открытіе.

«Странное дѣло… хорошій ученикъ, а такими вещами занимается»…

Лука Харитоновъ, — ученикъ четвертаго класса, — былъ самымъ внимательнымъ слушателемъ Гермогенова… Симпатичный и на рѣдкость правдивый (что такъ необычно въ Забалдаевской семинаріи) мальчикъ изъ крестьянъ, нѣсколько флегматичнаго темперамента, чувствовалъ влеченіе къ духовной карьерѣ и мечталъ быть священникомъ. На эту дорогу толкали его и родные, — простые крестьяне, — для которыхъ санъ священника казался верхомъ жизненнаго благополучія. Съ большимъ трудомъ и немалыми матеріальными затратами удалось родителямъ опредѣлить своего сына въ духовную школу. Но мальчикъ былъ благочестивъ и старателенъ. Его приняли на полное казенное содержаніе.

Объясненіямъ своихъ учителей онъ внималъ съ той довѣрчивостью, на которую наиболѣе способны только крестьянскія дѣти, относящіяся нѣкоторое время къ «господамъ» учителямъ съ слѣпымъ и безпрекословнымъ повиновеніемъ. Для него не существовало другихъ авторитетовъ… Сказанное учителемъ для него свято.

— Изъ него выйдетъ прекрасный священникъ! Онъ можетъ даже въ академію попасть на казенный счетъ! — говорили о Харитоновѣ въ учительской.

Пророчество о пустынѣ приморской въ объясненіи Гермогенова произвело на него сильное впечатлѣніе. Онъ записалъ почти дословно все, что говорилъ учитель, и очень заинтересовался теоріей перспективнаго сближенія давнопрошедшихъ событій.

Чувствуя потребность уединиться для того, чтобы наединѣ разобраться въ потокѣ мыслей, сразу какъ то хлынувшихъ въ его голову, подъ вліяніемъ новой теоремы историческихъ явленій, онъ сначала искалъ уединенія въ гардеробной. Здѣсь на сундукахъ онъ разложилъ учебники и библіи… Но убѣжище было сейчасъ открыто товарищами, которые подняли на смѣхъ «талмудиста».

Харитоновъ нашелъ, наконецъ, подходящее уединенное мѣсто. На черной лѣстницѣ, ведшей на чердакъ, была площадка, приходившаяся какъ разъ надъ ватерклозетами. Несмотря на то, что здѣсь стояли баки съ водой и постоянно раздавался стукъ рычаговъ, уголокъ показался Харитонову во всѣхъ отношеніяхъ удобнымъ. Кусокъ какого то обрубка замѣнилъ ему стулъ. На подоконникѣ можно было разложить книги. Чрезъ низенькое слуховое круглое окно проникало достаточно свѣта, чтобы читать мелкую печать Библіи.

Здѣсь ученикъ, ничѣмъ не развлекаясь, пересмотрѣлъ разныя пророческія мѣста и, сближая ихъ съ фактами новѣйшей исторіи, открылъ для себя много новаго. Особенно поразило его предсказаніе пророкомъ Іоилемъ севастопольской кампаніи.

Это удивительно! — поражался Харитоновъ, прочитывая, напр., такое мѣсто въ оффиціально одобренномъ учебникѣ:

«Іоиль подъ видомъ саранчи изобразилъ армію враговъ Россіи въ 1853—1856 г., т. е. крылатыхъ или быстрыхъ французовъ, безкрылыхъ или неповоротливыхъ турокъ, прыгающихъ италіанцевъ и всепожирающихъ англичанъ…».

«Значитъ, въ этихъ книгахъ пророчески все, все… только нужно умѣть это видѣть»… — возбужденно сжималъ ученикъ въ какомъ то экстатическомъ состояніи свою разгоряченную голову, въ которой бродили самыя невѣроятныя мысли.

«Но какъ умѣть это видѣть?» — спрашивалъ онъ себя въ слѣдующую минуту и задумывался.

«Благочестивымъ нужно быть»…

«А нечестивые японцы этого не видятъ. Извѣстно, идолопоклонники, не разумѣющіе силы святого Писанія. Жалкій народъ!.. Хоть бы ихъ не такъ безпощадно избивали…» И онъ задумывался надъ участью народа, который за его нечестіе отдается Богомъ подъ власть русскихъ…

Къ Харитонову пріѣзжали родные и односельчане изъ его села, которое было въ 55 верстахъ отъ Забалдаева. Крестьяне охотно и съ удивленіемъ слушали семинариста, говорившаго имъ о предстоящемъ разгромѣ Японіи и дивились глубинѣ семинарской премудрости, для которой все извѣстно.

V.

Систематическое пораженіе русскихъ японцами сразу открыло глаза ученику. Онъ словно пробудился отъ тяжелаго кошмара и иначе сталъ глядѣть на себя и на семинарское богословіе.

Такъ какъ свѣдѣнія о ходѣ войны можно было почерпнуть только изъ газетъ, а газеты строжайше были запрещены въ семинаріи, то Харитоновъ въ свободное время украдкой заходилъ въ городскую библіотеку и съ жадностью читалъ брошюры, газеты.

— Вздоръ все это! — сказалъ онъ самому себѣ, вернувшись однажды изъ библіотеки необыкновенно взволнованнымъ… и рѣшительно закрылъ книги «духовнаго вѣдомства».

Гермогеновъ наблюдалъ за ученикомъ.

— Какія вы книги читаете по Св. Писанію? — спросилъ онъ однажды Харитонова.

— По Св. Писанію не читаю, — отвѣтилъ ученикъ, — а по другимъ предметамъ интересуюсь.

— Напримѣръ, по какимъ?

— По литературѣ.

Онъ назвалъ нѣсколько «свѣтскихъ» авторовъ.

— А по богословію вы такъ таки ничего не читали за послѣднее время? — допытывался Гермогеновъ.

— Читалъ «Жизнь Іисуса Христа» Фаррара.

«Еретическое сочиненіе»… — подумалъ Гермогеновъ.

— Быть можетъ, вы читали «Потерянный рай?»

— Да, — отвѣтилъ ученикъ прямо.

«Каково нахальство!.. даже сознается… А? На казенномъ учится, а Фаррара читаетъ… Нѣтъ, мальчикъ положительно сталъ портиться».

И онъ «насѣлъ» на Харитонова. Онъ задавалъ ему на урокахъ трудные вопросы… Ученикъ молчалъ. Учитель глядѣлъ на него такимъ взглядомъ, что даже товарищи обратили вниманіе.

— Что это онъ тебя на «точило» взялъ? — спрашивали ученики.

Недоумѣвалъ и Харитоновъ.

«Я, кажется, съ нимъ немножко строго, — думалъ Гермогеновъ о своихъ отношеніяхъ къ Харитонову. — Но это хорошо… Полезно латъ ему понять, что онъ хотя и хорошій ученикъ… но пусть не зазнается. Апостолъ Павелъ говоритъ: «дается ми ангелъ сатанинъ, да ми пакости дѣетъ да не превозношуся»…

И Гермогеновъ систематически «дѣялъ пакости» Харитонову съ высоко-религіозною цѣлью спасенія его души.

Послѣдовательныя пораженія русскихъ на востокѣ не поколебали въ Гермогеновѣ его общей точки зрѣнія на войну. Въ пораженіи русскихъ онъ видѣлъ «попустительный перстъ Божій». Но онъ, впрочемъ, мало интересовался войной. Онъ весь ушелъ въ свою диссертацію, которой придавалъ большое значеніе, чѣмъ всей политикѣ. Его сочиненіе имѣло своей задачей пролить особенный научно-богооткровенный свѣтъ на исторію человѣчества вообще. Онъ писалъ уже XXV главу.

Натворивъ «душеспасительныхъ пакостей» Харитонову, по слову апостола Павла, онъ нашелъ, что на первый разъ, пожалуй, и довольно. — «Домостроительство» души человѣческой должно совершаться во всякомъ случаѣ постепенно: Іегова 40 лѣтъ водилъ Израиля въ пустынѣ прежде, чѣмъ ввелъ въ землю обѣтованія.

Объяснивъ однажды очень легкій урокъ, Гермогеновъ спросилъ Харитонова повторить. Къ его удивленію, ученикъ, считавшійся до сихъ поръ украшеніемъ курса, не только не сказалъ ни слова въ отвѣтъ, но, — какъ показалось Гермогенову, — какъ то особенно рѣшительно глядѣлъ на него.

— Вы не слушали?

Онъ молчалъ.

— Садитесь!

Харитоновъ сѣлъ и безучастно сталъ глядѣть въ окно. На другой день Гермогеновъ опять его вызвалъ.

— Я урока не знаю! — сказалъ Харитоновъ и сѣлъ.

— Что съ вами? — участливо спросилъ его учитель въ корридорѣ по выходѣ изъ класса.

— Ничего… — неопредѣленно отвѣтилъ ученикъ, глядя прямо въ глаза учителю и приводя его этимъ въ смущеніе.

Всѣ учителя сразу замѣтили, что въ Харитоновѣ — какая то перемѣна. О немъ говорили. Пониженіе интереса къ наукамъ хорошаго ученика сразу бросалось въ глаза…

— Представьте себѣ, мальчишка то выходитъ дрянь, — развязно судилъ о немъ учитель словесности. — Разбираю я какъ то ученическія письменныя работы и говорю, что «богоугодный» должно писать съ большой буквы. А Харитоновъ вдругъ съ вопросомъ: «а богомерзкій, говоритъ, какъ нужно писать?». А? Какъ вамъ нравится. Либералишка… и больше ничего.

— Но, главное, сталъ менѣе религіозенъ. Не такъ часто становится въ церкви на колѣни… Бывало, послѣ семинарскаго богослуженія въ соборъ на архіерейскую службу ходилъ… Теперь не то… — констатировала съ своей стороны и инспекція перемѣну въ Харитоновѣ.

Хотя въ нѣкоторыхъ случаевъ Харитоновъ и отказывался отъ отвѣта, какъ это дѣлали всѣ посредственные ученики, но когда отвѣчалъ, то отвѣчалъ не плохо. Для другого ученика меньшихъ способностей эти отвѣты были бы, пожалуй, очень хороши; но учителямъ, которые помнили всегда блестящіе отвѣты мальчика, они казались неважными. На назойливо предлагаемые вопросы со стороны учителей и инспекціи: что съ вами? здоровы ли вы? не случилось ли чего? Харитоновъ или молчалъ, или говорилъ, что ничего особеннаго не случилось. Это было знаменательно. Съ особеннымъ участіемъ задавалъ ученику эти вопросы Гермогеновъ, но Харитоновъ ему совершенно не отвѣчалъ.

Хотя учителя какъ будто сокрушались о пониженіи курса отвѣтовъ хорошаго ученика, но въ душѣ они были очень довольны, что Харитоновъ своимъ поведеніемъ давалъ пищу для разныхъ разговоровъ и предположеній. Чуялось, что тутъ не простая лѣнь или манкировка, что въ основаніи такой перемѣны лучшаго ученика непремѣнно лежитъ какой-то психологическій переворотъ.

Но какой?..

Это и интересовало и раздражало корпорацію.

— Послѣдите-ка вы за нимъ секретно, — давалъ распоряженіе своимъ помощникамъ инспекторъ Старокорытовъ. — Что онъ читаетъ?.. Это — главное!.. Хорошо бы устроить у него обыскъ…

Но и безъ обыска и тайнаго наблюденія скоро былъ установленъ инспекціей фактъ, что Харитоновъ читаетъ "свѣтскія* газеты. Ученикъ этого не скрывалъ. Газеты лежали у него подъ партой. А когда затѣмъ замѣтили, что Харитоновъ не только не дѣлаетъ поклоновъ въ церкви, но подъ разными предлогами старается увильнуть отъ богослуженія, — объ этомъ было донесено отцу ректору.

VI.

Настала масляница. Настроеніе учительской сразу повысилось въ сторону жизнерадостности. Нѣсколько деньковъ полной свободы что-нибудь значитъ съ трудовой жизни учителя: Веселое приподнятое настроеніе учительской чувствовалось еще передъ масляницей, когда шли уроки. Еще тогда въ учительской высказывались разные проекты на счетъ вечеровъ, винтовъ, разныхъ поѣздокъ, выпивокъ и т. п.

Гермогеновъ не приставалъ ни къ одной изъ этихъ организацій. Онъ проводилъ свою любимую мысль, что масляницу слѣдовало бы совершенно вывести изъ употребленія, что это «грѣховное бѣснованіе», въ доказательство чего приводилъ обыкновенно массу цитатъ изъ св. Тихона Задонскаго, — обличителя русской масляницы. Но, поддаваясь общему настроенію, онъ шутилъ, смѣялся и былъ по временамъ даже остроуменъ.

Но по опыту многихъ лѣтъ онъ зналъ, впрочемъ, что это благодушіе не къ добру, что это веселіе — предчувствіе бури… Колебаніе психическаго равновѣсія онъ чувствуетъ уже въ лавкѣ, куда заходитъ въ среду, послѣ сокращенныхъ въ этотъ день уроковъ, чтобы купить икры, семги, наваги и пр. По русскому обычаю, онъ хочетъ закупить много и велитъ прибавить къ семгѣ еще полъ фунта.

«Но вѣдь это объяденіе… и чревоугодіе…» — шепчетъ ему то религіозно-нравственное настроеніе.

— Нѣтъ, нѣтъ… не нужно, — говоритъ онъ приказчику. — Дайте лучше лишнюю коробку копчушекъ… Это не жирная рыба?

— Нѣтъ… Извѣстно, копоть не жиръ.

«Это не такъ богопротивно», глотая набѣжавшую слюну, думаетъ Гермогеновъ.

Приказчикъ собирается завернуть копчушки.

— А впрочемъ… нѣтъ… и этого не нужно, — говоритъ неувѣреннымъ тономъ Елисей Михеевичъ, переминаясь съ ноги на ногу. Приказчикъ, сбитый съ толку неопредѣленными требованіями Гермогенова, отходитъ отъ него, и онъ стоитъ среди лавки, въ праздничной сутолокѣ, съ кислой физіономіей… Онъ чувствуетъ, что онъ здѣсь лишній, что нахлынувшая волна совершенно особой жизни идетъ мимо него…

Въ лавку вошла пикантная дѣвица въ веселомъ масляничномъ настроеніи и спрашиваетъ, почемъ ветчина. Гермогеновъ морщитъ лобъ и отвертывается. Дѣвица вертится… «Посмотри на меня», — какъ бы говоритъ она всей своей жизнерадостной фигурой, на которой особенно выдѣлялся бюстъ, такой бюстъ… о которомъ въ учительской Забалдаевской семинаріи обыкновенно говорили — «хоть сваи вбивай»… И самому Гермогенову хочется посмотрѣть… Онъ чувствуетъ, какъ его глаза воротитъ въ ея сторону… «Это такъ естественно» — шепчетъ ему человѣческій разумъ. «Это богопротивно» — протестуетъ религіозно-нравственный разумъ, основанный на Св. Писаніи и изученіи святыхъ отцовъ.

Прижимая одной рукой Св. Писаніе на трехъ языкахъ, а въ другой неся все закупленное добро, Гермогеновъ возвращается домой въ довольно хорошемъ расположеніи духа, вручаетъ провизію своей Марѳѣ и не прочь даже пошутить. Это на масляницу тоже не противорѣчитъ Св. Писанію. Марѳа, — женщина еще не старая, — какъ-то по своему улыбаясь, говоритъ — «хорошо» и при этомъ перебираетъ подолъ своего новаго съ кружевами фартука, предоставляя своему барину дополнить прочее воображеніемъ… Но Елисей Михеевичъ сейчасъ же отгоняетъ всякую игру воображенія и, довольный окончаніемъ уроковъ, распростирается на кушеткѣ… Но ему и не лежится и ничего не думается. До обѣда еще два часа… И онъ начинаетъ безъ видимой причины злиться…

На улицѣ — шумъ, движеніе… Слышны голоса, хохотъ… Это еще больше раздражаетъ Гермогенова. Не зная, куда себя лѣтъ, онъ подходитъ къ письменному столу и берется противъ воли за диссертацію, но чрезъ нѣсколько минутъ оставляетъ работу и начинаетъ писать письма… Насильственнымъ принужденіемъ себя къ работѣ онъ хотѣлъ выразить какъ бы протестъ шумной жизни, бойкотъ уличному нечестію… Но и письма не пишутся. Испортивъ нѣсколько листиковъ почтовой бумаги, онъ бросаетъ ручку, въ ожиданіи обѣда ходитъ по комнатѣ и теребитъ остатки волосъ на головѣ.

Обѣдъ вышелъ отвратительнымъ. Блины напоминали Гермогенову «гомолы», ветхозавѣтные блины — лепешки, которые пророкъ Даніилъ бросалъ дракону въ пасть. Онъ хотѣлъ швырнуть обѣдъ въ лицо своей кухаркѣ, и только христіанское смиреніе, въ совершенствѣ усвоенное Гермогеновымъ, не позволило этого сдѣлать,

— Ты что же это подаешь мнѣ сегодня? — спросилъ онъ Марѳу по обыкновенію тихо, тогда какъ его глаза горѣли огнемъ негодованія.

— Сами заказывали, — спокойно отвѣтила кухарка, привыкшая къ пламени глазъ своего смиреннаго барина.

— Это только порча провизіи… — не говорилъ, а какъ-то шипѣлъ Гермогеновъ. — «Сама ясти будеши, окаянная»… вспомнился ему пророкъ Іезекіилъ.