О русском самодержавии

I

Незыблемость самодержавия — основной догмат нашего государственного права и нашей государственной мудрости. Было время, когда эта истина сильно заподозривалась с разных точек зрения, но теперь это время, кажется, миновало, хотя и ныне, конечно, можно найти охотников исправлять и дополнять русский государственный строй по иноземным образцам, с совершенным презрением к русской истории, к русскому быту и к потребностям русского народа и Империи.

Все наши парламентаристы (их же еще недавно было у нас так много), сочиняя проекты разгрома русского монархического начала, руководствовались исключительно антипатией к единовластию и напускной приверженностью к западноевропейским конституциям. Они не спрашивали себя, есть ли что-нибудь общее между этими конституциями и русской жизнью. Они восхищались парламентскими дебатами, палатскими запросами, избирательными агитациями, шумными митингами и т. д. — восхищались наивно, добродушно и безотчетно, восхищались, как восхищается какой-нибудь дикарь, попавший в европейский город, с широкими улицами, ярко освещенными магазинами и большими домами, и хотели наделить парламентом Россию. Если бы эти господа получили классическое образование и имели отчетливое представление о государственных учреждениях Древней Греции, они, чего доброго, стали бы хлопотать о превращении России в древнюю Аттику или Спарту, и это не было бы большею нелепостью, чем то, что они делали, ибо навязывать России английский или бельгийский парламентаризм столь же дико, как предлагать ей обзавестись архонтами, ареопагом, экклесией, филами и проч. Но так как наши реформаторы не углублялись в даль времен и черпали свои преобразовательные планы из одних газет да из самых расхожих брошюр и учебников по государственному праву, пополняя свою легковесную эрудицию увеселительными поездками за границу, то России предлагалось ломать себя исключительно на современный западноевропейский лад, благо для этого не нужно далеко ходить за образцами и утруждать голову. Стоит только взять сборник европейских конституций, понадергать из него сотню-другую статей, разбить эти статьи на главы — и конец: Россия будет осчастливлена, великая реформа свершится без всяких затруднений. Что может быть заманчивее такой будущности?

II

Не нужно думать, что конституционные замыслы народились у нас только вчера. Они появлялись на Руси всякий раз, когда те или другие слои нашего общества подпадали под иноземное влияние. Попытки ограничить царскую власть делались или, по крайней мере, задумывались еще в XVI и XVII веках под обаянием политической свободы или, лучше сказать, политической анархии Польского королевства. Есть основание думать, что еще Борису Годунову при избрании его на царство бояре предлагали подписать какую-то запись, ограничивавшую его власть. Лжедмитрий I сам хотел учредить в России аристократический сенат, предоставив ему некоторые неотъемлемые права. Царь Василий Шуйский, «выкрикнутый» немногими приверженцами, урезал единовластие в пользу Боярской думы. Бояре хотели добиться кое-каких «гарантий» и от Михаила Феодоровича. «Верховники», плененные иноземными, преимущественно шведскими, порядками, убедили Анну Иоанновну наложить руку на неограниченность царской власти, но из этого, как и из всех предшествующих попыток, ничего не вышло: без всякого труда и потрясений Анна Иоанновна уничтожила выданные ею обязательства и сделалась таким же самодержцем, каким были ее предшественники. Политические мечтания декабристов и петрашевцев всем известны. Они были навеяны французской и германской политической литературой, а также революционным брожением 1789—1793 и 1848 годов. Откуда ведут свое происхождение все наши новейшие конституционные затеи, нет надобности объяснять: и они принадлежат к таким же заносным и мертворожденным идеям, какими были мечты бояр, добивавшихся ограничения царской власти при Борисе Годунове или Михаиле Феодоровиче.

Чем же объясняется, что царская власть в России с каждым годом усиливалась и крепла, несмотря на то что ей приходилось иметь дело и с такими эпохами, как Смутное время, и с тысячами самых тяжких испытаний? Тем, что русское самодержавие органически развилось в России, тем, что оно пустило глубокие корни в русскую почву и вполне отвечает потребностям русского народа и государства, как определились они под взаимодействием географических, этнографических, исторических и культурных условий.

Только грубое невежество и узкое доктринерство могут считать наше самодержавие делом случая и чем-то таким, что может быть изменено или устранено по произволу.

III

Стоит бросить хотя беглый взгляд на карту России, чтобы понять неизбежность самодержавия для целости Империи. Россия занимает громадную территорию, раскинутую в двух частях света и равную одной шестой части всей суши. На этой территории живет редкое население, стоящее, по меньшей мере, не на особенно высокой степени культурного развития. Нужна была сильная власть для того, чтобы сплотить эту территорию и это население в один крепкий политический организм. Если бы эта власть была ограничена парламентом или чисто республиканскими учреждениями, она не могла бы служить цементом для такой колоссальной державы, как Россия. Вспомним, что наша родина имеет естественные границы только на севере и на Дальнем Востоке; на западе же и на юге она их лишена. Ввиду этого она еще более нуждается в крепком, связующем начале.

Опыт всех времен и народов доказывает, что громадные политические организмы не могут обойтись без твердой монархической власти. Когда Древняя Греция стала заявлять притязания на всемирное господство, она отказалась от своих стародавних учреждений и покорно улеглась у ног Александра Македонского. Древний Рим, раздвинув свои пределы за Альпы и утвердив свое господство в Африке и в Азии, сначала подпал под власть цезарей, сохранявших внешность республиканских вольностей, а затем открыто провозгласил себя империей. Пример Англии и Северо-Американских Соединенных Штатов нимало не противоречит нашему положению. Начать с того, что Англия приобрела свои колонии еще в то время, когда королевская власть стояла очень высоко. К тому же сами англичане сознают, что Англия и ее внеевропейские владения должны быть управляемы по двум совершенно различным образцам. Этим объясняется согласие парламента на усвоение английской королеве титула императрицы индийской. Известно, что Дизраэли смотрел на это нововведение лишь как на первый шаг к расширению королевской власти. Он предсказывал, что английские короли перенесут свою резиденцию в Индию, окружат себя там восточным блеском и будут оттуда самовластно управлять Англией. Почем знать, может быть, в его политических грезах есть доля прозорливости? Во всяком случае, английский государственный строй не есть нечто законченное и не подлежащее никакому изменению. Что касается до Северо-Американских Соединенных Штатов, то они находятся в совершенно исключительных условиях. Ограниченные с запада и востока океанами и примыкая с севера и юга к государствам и колониям, которых им нечего опасаться, они не имеют повода страшиться за свою безопасность и хлопотать о расширении своих вооруженных сил. Соединенные Штаты, наконец, так же как и Англия, еще не совершили полного цикла своего исторического развития, и, если настанет тот день, когда они захотят объединить под своею властью весь Американский материк, республиканские учреждения Соединенных Штатов, созданные в конце прошлого века, могут рухнуть и уступить место монархическому началу, более пригодному для борьбы с сепаратистскими стремлениями. Подобные примеры в истории бывали.

IV

Государство, которому постоянно угрожает опасность извне и которое поэтому должно напрягать все свои силы для того, чтобы иметь возможность всегда отразить нападение неприятеля, не может обойтись без сильной центральной власти: армия и вообще вооруженная оборона страны прежде всего нуждаются в единоличном управлении. Вот почему даже те народы, которые сроднились с республиканскими учреждениями, во время опасности прибегают к диктатуре как к единственному средству сосредоточить все свои силы на борьбе с врагом. Там, где внешняя угроза принимает характер хронического недуга, временная диктатура мало-помалу становится явлением постоянным и перерождается в замаскированный или открытый цезаризм как в переходную ступень к неограниченному самодержавию. История древнего классического мира, а также и новейшая история Западной Европы вполне подтверждают все сказанное.

Постоянная опасность извне была одной из главных причин колоссального развития русского самодержавия.

России приходилось и до сих пор приходится вести непрерывный спор о границах и за неприкосновенность своей территории и отстаивать оружием свои права на раз приобретенные земли. Объединив вокруг себя всю Русь для свержения татарского ига, московские князья тем самым оказали великую услугу родине и предуготовили торжество самодержавия для своих потомков. Последним нашлось много дела и после распадения Золотой Орды: поляки, шведы, крымские татары и т. д. зорко следили за внутренним состоянием Московского государства и готовы были воспользоваться всякой благоприятной случайностью для того, чтобы обессилить и разорить его, расчленить на составные части, подчинить своим ставленникам, хитростью или насилием ниспровергнуть Православие в России. Независимо от собственного желания московские князья и цари сделались не на словах, а на деле защитниками Церкви и русской народности, и это окружило их власть ореолом святости и помогло развиться ей до колоссальных размеров. Петр Первый, несмотря на все свои увлечения Западной Европой, совершенно не склонен был поступаться своими правами в чью бы то ни было пользу и не только не расшатал доставшуюся ему от предков власть, а, напротив того, сознательно и последовательно старался укрепить и расширить ее. Ему содействовали в этом тревожные события его царствования, требовавшие крайнего напряжения всех сил государства. И при Петре, и при его преемниках России постоянно приходилось быть настороже от зависти и недоброжелательства Западной Европы, с недоумением и недоброжелательством взиравшей на появление великой славянской державы. 1812 год и Крымская война наглядно показали, как относится Запад к России. Разъединенный своими домашними счетами, он дважды соединялся в одну коалицию для ниспровержения России и дважды должен был убеждаться в своем бессилии задержать развитие России, руководимой самодержавными монархами.

Та внешняя опасность, которая обусловливала сильное развитие царской власти в старые годы, существует и в настоящее время. Смело можно сказать, что в целом мире нет государства, которое так зорко должно было бы следить за своими границами, как Россия. На западе ей приходится держать армию, которая всегда могла бы отразить нападение соединенных сил Германии и Австро-Венгрии. Все наше Черноморское побережье открыто для нападения морских держав. В Азии России угрожает с юга Китай, ныне бессильный предпринять что-либо опасное для нас, но представляющий серьезную угрозу в будущем. На Дальнем Востоке России приходится иметь в виду не только морские державы Запада, но и только что народившееся военное могущество Японии. Да, в целом мире нет государства, которому приходилось бы прилагать так много усилий и забот для предупреждения и отражения внешней опасности, как России. Это объясняется, с одной стороны, ее географическим положением — грандиозными размерами ее территории и растянутостью ее границ, а с другой стороны, историческими условиями ее разрастания. Если бы в России не было самодержавия, его пришлось бы создать, до такой степени оно необходимо ей в интересах самообороны и более успешного подготовления к предстоящей в будущем великой борьбе, долженствующей решить великие международные вопросы, ныне стоящие на очереди.

V

Особенности наших окраин также являются важными причинами, побуждающими Россию благословлять свою судьбу, даровавшую ей самодержавную форму правления. Коренное, чисто русское население составляет у нас громадное большинство; зато наши западные окраины находятся в руках племен, чуждых нам и по культурной закваске, и по историческому прошлому. Только сильная центральная власть может сдерживать их сепаратистские стремления и заставлять их служить государственным и национальным целям России. И не за одними западными окраинами приходится зорко следить России. В Закавказском крае и в Туркестане тоже далеко не все обстоит благополучно. И там весьма сильны сепаратистские течения, и, не будь у нас сильной центральной власти, они сказались бы при первом же удобном случае. Нашему самодержавию издавна приходится считаться с окраинным вопросом. У нас менялись только окраины, которые нужно было прикреплять к государству, заботы же о них никогда не исчезали. Те попечения, которые ныне прилагает власть к Польше, Финляндии и Остзейскому краю, она прилагала в XVII и XVIII веках к Новгороду, Пскову, Казани, Астрахани, Крыму, Малороссии и проч.

Задача русского самодержавия по делам окраин значительно была бы облегчена, если бы правительство встречало большее содействие со стороны общества. К сожалению, этого нет. Все, что делается в настоящее время на наших окраинах в интересах их обрусения или, по крайней мере, прикрепления к России, делается почти исключительно правительством. Наше общество, говоря вообще, еще неясно сознает государственные задачи своей родины и поэтому сплошь и рядом увлекается антирусскими стремлениями. Декабристы серьезно мечтали о расчленении России на составные части. Кирилло-Мефодиевское общество, в состав которого входили в числе других Костомаров и Шевченко, тоже мечтало о подобных же планах. В начале шестидесятых годов сочувствие польским притязаниям считалось у нас признаком хорошего тона… «Обрусейте сами, — говаривал покойный И. С. Аксаков русским образованным людям, — и вы легко обрусите наших инородцев». Теперь же наши окраины могут быть сдерживаемы в своих сепаратистских стремлениях лишь материальной и нравственной силой русского самодержавия с его вековыми политическими преданиями, с его здравым государственным инстинктом и с его несокрушимой мощью, черпающей свои силы из единения с народом.

VI

Если бы у нас не было самодержавия, Россия никогда не сплотилась бы в один политический организм. Не случайно, а в силу разумной необходимости собирателями русских земель сделались самодержавные московские князья. Не стесненные ни капризами народа, ни аристократическими притязаниями бояр, они могли неуклонно следовать раз усвоенной системе и добиваться своих целей из поколения в поколение, пользуясь всеми выгодами своего положения. Это давало им громадные преимущества перед соперниками и врагами. Взять хотя бы, в виде примера, с одной стороны, Новгород и Псков с их народоправствами, а с другой стороны — московских князей с их неограниченной властью. В Новгороде и во Пскове господствовал какой-то странный республиканский режим, сильно смахивавший на анархию. Князья призывались и изгонялись по прихоти веча. Их владычество бывало обыкновенно кратковременно, вследствие чего даже самые даровитые из них оказывались бессильными сделать что-нибудь существенно полезное для уврачевания тяжких внутренних недугов обоих городов. Вече, этот верховный решитель судеб Новгорода и Пскова, зачастую превращалось в разнузданную и дикую толпу, решавшую дела дракой, причем, конечно, не обходилось дело без подкупов и закулисных интриг. Верховодя всем de jure, вече было в действительности лишь орудием богатых и влиятельных граждан, подкапывавшихся друг под друга и составлявших из голытьбы свои партии, по большей части во имя узкоэгоистических целей. Всем этим искусно пользовались иноземные державы в своих интересах. Очевидно, что при таких условиях ни в Новгороде, ни во Пскове не могло быть ни устойчивой политики, ни твердой власти. Немудрено, что обе республики не могли устоять при столкновении с Москвой; неудивительно, что и другие русские княжества, в которых центральная власть была стесняема то боярскими притязаниями, то вмешательством народа в дела правления, тоже не выдержали соперничества с Москвой и лишились политической самостоятельности.

В московском самодержавии заключается разгадка и того торжества, каким закончилась многолетняя борьба России с ее исконными врагами — татарами и поляками. Если бы в Польше королевская власть не пала так низко, России нелегко было бы сломить Посполитую Речь и сначала отторгнуть от нее Малороссию, а затем, в XVIII столетии, приступить к разделу остальных земель польской короны. Россия вела борьбу с Польшей, действуя как один человек, беспрекословно повинуясь велениям царской власти; поляки же связывали своих королей по рукам и ногам, бесчинствовали на сеймах и, дорожа всего более шляхетскими вольностями, довели свои вооруженные силы до сущего убожества. Очевидно, что расшатанная внутренними смутами Польша, с ее буйными и своевольными панами, рано или поздно должна была пасть под ударами бедного, слабонаселенного и малокультурного, но прекрасно дисциплинированного Московского государства. Так и случилось.

VII

Московское самодержавие было созданием великорусского государственного гения. Вот почему великорусское племя и сделалось объединителем всей России и получило такую притягательную силу для Малороссии. Если бы московские князья не были самодержавными, они никогда не достигли бы того могущества, которое выпало на их долю, и вместе с тем никогда не приобрели бы в глазах малороссов того обаяния, которым пользовались у своих единоплеменников и единоверцев, тяготившихся польским игом. Между развитием московского самодержавия и присоединением Малороссии к Москве существует самая тесная связь. А присоединением Малороссии к Великороссии обусловливались все дальнейшие успехи России. Без этого события были бы немыслимы и превращение Московского государства в грозную империю Петра Великого, и все успехи эпохи преобразования.

Если бы в России не было самодержавия, ей не удалось бы достигнуть объединения Московского государства с Малороссией, не удалось бы и закрепить это объединение, ибо в Малороссии и после 1653 года не раз проявлялись сепаратистские стремления. Если бы московское и Императорское правительство не противопоставляли им одной и той же неуклонно последовательной политики, то Бог весть чем бы они кончились. Не нужно забывать, что Малую и Великую Россию тесно связывала одна Православная вера. До великого значения национального сродства в XVII веке еще не додумались. Что же касается обычаев, нравов и общественных порядков, то весьма много из того, что пользовалось всеобщим сочувствием на севере, было чуждо и антипатично югу и его, с великорусской точки зрения, своевольному казачеству.

Короче сказать: без самодержавия было бы немыслимо объединение России, а что сталось бы с нами, если бы мы были разъединены и слабы, — нечего объяснять. Смутное время, когда заходила речь о разделе Русского государства между его соседями, разъясняет этот вопрос со всей точностью.

Только благодаря самодержавию Россия могла победоносно выходить из всех своих испытаний, только благодаря ему она могла в текущем столетии отразить нашествие Наполеона I и благополучно пережить Севастопольскую оборону. Только благодаря самодержавию, собирающему все силы страны под одно знамя, Россия может смело смотреть в будущее, не смущаясь воинственными замыслами своих недоброжелателей, которые и поныне мечтают о ее расчленении, о том, чтобы отбросить ее за Днепр и за Волгу, о том, чтобы отторгнуть от нее и Польшу, и Литву, и Прибалтийские губернии, и Крым, и Казань, и Бессарабию.

Не нужно думать, что эти мечты разделяются лишь немногими фантазерами. Они весьма популярны на Западе и пользуются там широким сочувствием масс и руководителей общественной мысли и внешней политики. Только самодержавие, в единении с которым вся Россия готова пожертвовать всем своим достоянием и всеми своими силами по первому требованию Царя, сдерживает все мечтания в границах благоразумия и лишает их возможности превратиться в действительность целиком или отчасти.

VIII

Смело можно сказать, что в нашем историческом прошлом не было ни одного великого события, не связанного прямо или косвенно с успехами самодержавия.

Принятие христианства совершилось благодаря тому авторитету, каким пользовался Владимир Святой в народе. Завидное и властное положение Древней Руси времен равноапостольного князя и Ярослава Мудрого стоит в тесной связи с их широкою властью и единодержавием. В этом отношении Карамзин, несмотря на все новейшие исследования, всегда останется неопровержимым. Унижение Древней Руси и подпадение ее под татарское иго объясняется развитием удельной системы и вечевых порядков, подкосивших в самом зародыше нарождавшееся неограниченное единовластие. Возрождение Древней Руси идет рука об руку с утверждением самодержавия. Московское государство было обязано ему освобождением от татарского ига и в значительной степени всем своим культурным ростом. Значение самодержавия для благосостояния Московского государства было столь очевидно, что все лучшие люди страны считали своим нравственным долгом поддерживать его. Этим объясняется тот тесный союз, который существовал между московскими великими князьями и предстоятелями Русской Церкви. В XVI и XVII веках могли не сочувствовать самодержавию лишь недальновидные и своекорыстные русские люди, не понимавшие ни государственных потребностей, ни великого призвания своей родины и ставившие интересы своей колокольни, или своего сословного муравейника, выше интересов целой страны и целого народа.

До какой степени самодержавие было необходимо для России и как сроднились с ним наши предки, видно из избрания Михаила Феодоровича на царство. Россия, казалось, погибала. В ней хозяйничали поляки, шведы и казаки. Польский и шведский королевичи надеялись прочно утвердиться в Москве. В то самое время, когда нашей родине, казалось, пробил последний час, начинаются знаменитые сношения между городами и та кипучая, плодотворная деятельность «последних» людей земли Русской, которая приводит в изумление историков. Усилиями Минина и князя Пожарского Москва очищается от «воров» и иноземцев и созывается великая Земская дума. Династия Святого Владимира вымерла; человека, который имел бы явные неотъемлемые права на трон, не было; царской власти не существовало. Земский собор вследствие этого получал характер не только избирательного, но и учредительного собрания. Он имел полное право и полную возможность не только посадить на престол, кого ему было угодно, но и дать России любую форму правления, не исключая республиканской. Стремление наделить Россию кое-какими сделками с монархическим началом по польскому или шведскому образцу, судя по всему, имело на соборе своих представителей и, вероятно, отстаивалось теми немногими лицами из бояр и боярской партии, которые интриговали в пользу Владислава польского, Карла шведского, князя Мстиславского, князя Голицына и князя Воротынского. Но все эти кандидаты и претенденты не встретили сочувствия Земской думы. Она остановила свой выбор на молодом, неопытном, небогатом и совсем не влиятельном Михаиле Феодоровиче Романове и вручила ему всю полноту самодержавной власти, несмотря на свежие еще воспоминания о тех злоупотреблениях, которые делали из своей власти Иоанн Грозный, а отчасти и Борис Годунов в последние годы своего мятежного и сурового царствования. Дело в том, что эти злоупотребления оставались единичными, исключительными явлениями, благодетельное же влияние самодержавия на все отрасли народной жизни не подлежало никакому сомнению и было для всех очевидно. Мы упоминали о том, что Михаилу Феодоровичу была подсунута, кажется, какая-то запись. Это дело темное и нерасследованное. Но если запись некоторое время и существовала, то, во всяком случае, она была обязана своим происхождением лишь немногим представителям Боярской думы, не встречавшим сочувствия ни в народе, ни на соборе. Избрание Михаила Феодоровича на царство было доказательством того, что наше самодержавие опиралось не на грубую силу, а на политическое миросозерцание целой нации, на ее политические идеалы и на ясно ею сознанную потребность народа в твердой, неограниченной власти, которая могла бы водворить в государстве расшатанный порядок, отразить нападение иноземцев и сломить все сословные и областные притязания, которые шли вразрез с интересами государства.

Земская дума знала, что делала, восстановляя самодержавие. Только самодержавие могло загладить следы Смутного времени. В начале XVII века можно было думать, что Московское государство подпадет под власть Польши и распадется на составные части. Но не прошло и полувека, как это самое государство нанесло Посполитой Речи тяжкий удар, расширило свои пределы и достигло такого могущества, о котором прежде и не мечтало. Политическое возрождение русского народа при Михаиле Феодоровиче и Алексее Михайловиче представляет нечто изумительное по своей силе и по своему размаху. Оно свидетельствует о талантливости и живучести великорусского племени, но оно было бы совершенно немыслимо, если бы Россия, истерзанная Смутным временем, не подчинилась добровольно и сознательно самодержавной власти первых двух царей из Дома Романовых, если бы она не сплотилась вокруг их престола, отдав им все свои силы и все свои средства для достижения той высокой цели умиротворения государства и возвышения его могущества, которой старались достигнуть представители новой династии. Стоит только сравнить Россию 1612 года с Россией последних лет царствования Алексея Михайловича, чтобы понять, какие чудеса творила самодержавная власть наших царей. Если продолжить исторические параллели, контрасты будут еще разительнее. В 1612 году Россия была на краю погибели только потому, что несколько лет не имела прочной царской власти и жила без самодержавия. Сто лет спустя, оставаясь в тесном единении со своими государями, она из слабой, разрозненной и обессиленной страны превратилась в грозную военную державу, занявшую одно из первенствующих мест в семье европейских государств и сломившую боевое и политическое могущество тогдашней Швеции. А ведь тогдашняя Швеция играла в Европе приблизительно такую же роль, как Франция первой половины царствования Наполеона I или Германия 70-х и 80-х годов текущего столетия.

Без самодержавия все эти контрасты нашего прошлого были бы немыслимы.

IX

Только благодаря самодержавию могла совершиться и Петровская реформа. Если бы власть Петра была ограниченна, ему не удалось бы так скоро завести регулярную армию, обученную по западноевропейскому образцу, создать морское могущество России, насадить в России те отрасли фабрично-заводской промышленности, которым он положил у нас начало, «прорубить окно» в Европу, отвоевать у шведов Балтийское побережье. Как великий преобразователь, Петр был десятью головами выше своих современников и видел дальше их столетия на два или на три. Если бы ему пришлось всегда и во всем действовать с согласия подданных и руководствоваться взглядами невежественного, суеверного и упрямого большинства, Россия недалеко бы ушла вперед. Ее счастье заключалось в том, что она имела гениального государя, ум, энергия, разносторонняя деятельность и благородный патриотизм которого могут внушить только благоговение, и что этот государь пользовался всею полнотой власти. Если бы Петр Великий не был самодержавным монархом, он не сделал бы и малой доли того, что им сделано для России. Он растратил бы свои мощные силы на мелочную борьбу с тупым непониманием общества. А между тем время Петра было роковым временем для России. Ей необходимо было или догонять Европу, или подвергнуться участи тех государств, которым извне и насильно прививают цивилизацию. Россия избегла участи Турции, Китая и т. д. только благодаря тому, что Петр в какие-нибудь четверть века смог сделать с помощью самодержавия то, что достигается другими народами в течение целых веков. Нам укажут, может быть, на увлечения и промахи Петровской реформы. Они не подлежат сомнению, но они были не последствием широкой власти Петра, а последствием неизбежной реакции против той отчужденности от Запада, в которой так долго жила Россия, и той поспешности, с которой приходилось Петру Великому делать свое дело под гнетом военных, политических и бытовых осложнений.

Освобождение крестьян принадлежит к числу величайших актов нашей государственной деятельности, опять-таки неразрывно связанных с самодержавием. Реформа 19 февраля была бы немыслима и повела бы за собой самые тяжкие внутренние потрясения, если бы она не была совершена рукой самодержавного монарха, власть которого, несмотря на всю его мягкость и благодушие, не могла не наводить трепета на все темные силы. На Западе были уверены, что великая аграрная реформа, предпринятая Александром II без надлежащей подготовки и не без крупных ошибок, вызовет мятеж. Наши заграничные недоброжелатели строили на этом уповании многие планы. И что же? Освобождение крестьян прошло тихо и мирно, между тем как освобождение негров в Северо-Американских Соединенных Штатах вызвало кровавое междоусобие и едва не повлекло за собою распадение великой заатлантической республики. Говорят, что Наполеон III сказал однажды: «Император Александр II делает все, чтобы вызвать революцию, и никак не может достигнуть своей цели. Я делаю все, чтобы подавить и предупредить революцию, и тоже не могу добиться своего». Были ли Наполеоном III произнесены эти слова — это, конечно, еще вопрос; но молва, которая приписывала ему их, исходила из весьма верного понимания происходивших событий. Самодержавная власть Александра II давала ему возможность смело действовать в интересах народа, имея в виду исключительно величие и нужды государства. Наполеон III, принужденный считаться с общественным мнением и его капризами, должен был ежечасно остерегаться революционных взрывов. Тут сама собой напрашивается еще одна историческая параллель. Россия времен Александра II благополучно пережила севастопольский погром, сделалась вскоре после него богаче и сильнее прежнего и 24 года спустя собственными силами не только возвратила утраченное ею по Парижскому трактату, но и расширила свои пределы за счет той самой Турции, из-за которой возгорелась Крымская война. Несчастная же Франция, низвергнувшая власть Наполеона III после седанского погрома и изведавшая затем все ужасы междоусобной войны и все невзгоды неустойчивой власти, пала в борьбе с Германией, утратила две прекрасные провинции и если и добилась ныне хотя некоторого политического возрождения, то единственно благодаря нравственной поддержке самодержавной России.

X

Все наше историческое прошлое доказывает, что утрата самодержавия была бы для России величайшим бедствием, ибо неограниченная монархия есть та форма правления, которая наиболее подходит к психическому и бытовому складу русского народа.

Наша история начинается призванием князей из-за моря — событием небывалым в истории других народов. Новгородские славяне, изгнав варягов, скоро убедились, что не могут управляться сами собой. «Восстали род на род и племя на племя», — говорит летописец, объясняя причины, побудившие наших предков призвать Рюрика с братьями. Как ни смотреть на рассказ об этом событии — относиться ли к нему с безусловным доверием или как к легенде, — в нем, во всяком случае, заключается глубокий смысл: первые зародыши нашего самодержавия были порождением исконной розни славян, подмеченной еще византийскими историками. Эта рознь всегда давала себя чувствовать. У нас, русских, нет и никогда не было той выдержки, того умения вести сообща и единодушно, по взаимному согласию большие и важные дела, которыми отличаются некоторые другие народы. Стоит вспомнить историю древнерусских веч, стоит вспомнить главные моменты из истории удельного периода, чтобы понять, как велика разница между государственными и общественными инстинктами русской расы и англосаксонской, например. Британец охотно поступается отдельными частностями своих убеждений для того, чтобы добиться решения по большинству голосов. Он охотно идет на компромиссы, лишь бы склонить большинство на свою сторону. Вот почему участие народа в высшем государственном правлении никогда не превращалось у англичан в анархию и не шло вразрез с требованиями порядка и дисциплины. Не то было у славян. Наши веча, например, несмотря на их вековое существование, не додумались до решения дел большинством голосов. Только те дела решались на вечах окончательно, которые не встречали ничьей оппозиции. Если меньшинство не было совершенно ничтожно и находило возможным отстаивать свои притязания путем грубой силы, оно считало себя вправе сопротивляться большинству до последней возможности, вследствие чего веча сплошь да рядом заканчивались кровопролитиями. Со славянской точки зрения только те решения общественных дел признавались бесповоротными, которые утверждались единодушно. На этом была основана вся практика польских сеймов, этих нелепейших из всех когда-либо существовавших представительных учреждений. Veto одного шляхтича могло сорвать целый сейм и затормозить самое важное государственное дело. История польских сеймов — это наглядное и яркое олицетворение старославянской розни, искони мешавшей славянам соединять свободу с порядком и твердой властью в одно стройное, гармоническое целое.

Наши предки могли в минуты тяжких испытаний собираться под одно знамя, действовать энергично и сообща даже при отсутствии царской власти, но это было лишь в редких, исключительных случаях, например в 1612 году, и не могло долго продолжаться. Жизнь враздробь, непривычка к совместной деятельности, разбросанность населения на громадном пространстве и т. д., всего же больше — психика русского народа, или, собственно, великорусского племени, которое всегда жаждало живой и твердой власти и, умея прекрасно подчиняться дисциплине, отнюдь не питало склонности к непосредственному вмешательству в дела государства, — все это, вместе взятое, обусловило широкое развитие самодержавия на Руси и сделало его положительно необходимым для нашей родины. Самодержавие сглаживает нашу общественную рознь, сводит к нулю несправедливые притязания отдельных лиц, племен, сословий и областей, входящих в состав Империи, заставляет всех и каждого служить интересам государственного могущества и благоденствия и превращает весь русский народ в один громадный политический организм, единодушно стремящийся к осуществлению своего исторического призвания. Наше самодержавие — это разум и воля целой нации, олицетворенные в одном человеке. Еще не так давно наши революционеры и либералы мечтали о ниспровержении самодержавной власти. Революционеры хотели избавиться от нее посредством террора и мятежа; либералы подкапывались под нее путем хитрости и обмана. И те и другие потерпели полное поражение. Иначе и быть не могло. Если бы России вновь суждено было испытать все ужасы Смутного времени, то смело можно сказать, что новый Земский собор сделал бы то же самое, что сделал собор 1613 года, — то есть восстановил бы царскую власть, не ограничивая ее прерогатив. Наши конституционалисты обыкновенно выставляли и выставляют себя защитниками народа. Нет ничего противоположнее их политического миросозерцания и политического миросозерцания нашего крестьянина, который не понимает и никогда не поймет иной формы правления, кроме самодержавной монархии. Если бы опросить всю Россию, какого она желает государственного устройства, последовал бы единодушный ответ: самодержавия. В ином смысле высказались бы разве только несколько сот подбитых ветром голов, черпающих суждения из забытых журналов 60-х и 70-х годов. Парламентаризм на Руси буквально немыслим. Если бы верховная власть вздумала насаждать его как оранжерейное растение (помимо ее желания он не мог бы у нас появиться), это повело бы только к ряду забавных сцен или самых печальных явлений — смотря по тому, какая роль была бы предоставлена нашим воображаемым палатам. Финал был бы одинаков и в том и другом случае. Парламентаризм был бы в конце концов упразднен, к удовольствию всего народа, и не оставил бы после себя никакого следа. Мы говорим о парламентаризме, но не о земских соборах, хотя эти два понятия часто смешиваются. Земские соборы никогда не составляли постоянного учреждения. Цари обращались к ним в тех случаях, когда находили это нужным, и не считали мнения соборов для себя обязательными. Земские соборы вышли из государственной практики как учреждения, отжившие свой век, но они никогда не отменялись, ибо, по вышеизложенным причинам, их и отменять не было цели. То, что достигалось прежде посредством земских соборов, достигается теперь посредством печати, высших правительственных учреждений, комиссий, адресов, земских и дворянских ходатайств, опроса сведущих лиц и т. д.