Землевладение в Западной Европе

Землевладение в Западной Европе

I

В течение минувшей зимы (1876 г.) вышло из печати в высокой степени замечательное сочинение князя А. И. Васильчикова [1] под заглавием «Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах». Появись эта книга года два раньше или позднее — она произвела бы общее глубокое впечатление, но теперь внимание русского общества поглощено исключительно ходом восточных дел, и капитальный труд честного писателя, которого Россия знает и любит, остался как бы в тени, мало оцененным. Мы, впрочем, убеждены, что это только на время. Минуют теперешние овладения всеми умами события, и к книге князя Васильчикова обратятся у нас все: и государственные и общественные деятели, и экономисты, и мыслящие люди всех направлений и оттенков. По глубине

1 Недоразумение это уже выяснено частной перепиской с г. Кейсслерои, который обещал сделать оговорку во второй части своего труда. проводимых автором идей, по новости взгляда, по серьезности и солидности труда, по существенной важности и высокому интересу поднятых вопросов сочинение князя Васильчикова принадлежит не одной русской, но европейской литературе.

Основная задача автора — разъяснить положение и условия существования сельского населения в Западной Европе и у нас. Нужно было много знания и понимания дела, много труда и проницательности, чтобы добраться до настоящей сути дела сквозь толстый слой общепринятых так называемых либеральных и охранительных воззрений. Автор сумел остаться чуждым всяким сословным предрассудкам и интересам, не дал ввести себя в обман ни блестящей внешней оболочке мировых событий, ни воплям тех, которые умеют кричать всех громче. Невозмутимо, бесстрастно разлагает он при помощи исторических данных, статистических цифр и критики их состав современных европейских обществ и показывает настоящие причины общественных зол и страданий в Европе. Именно потому, что автор не принадлежит ни к какому политическому и социальному толку, выводы его, доступные проверке каждого, глубоко западают в душу, открывая в ходе европейской и нашей истории совершенно новые стороны, остававшиеся до сих пор в тени, незамеченные, или понятые ошибочно, под влиянием предвзятых воззрений.

Ознакомить читателей в небольшом этюде с разнообразным и богатым содержанием нового сочинения князя Васильчикова нет никакой возможности, поэтому мы ограничимся сообщением в извлечении первых пяти глав первого тома, посвященных исследованию землевладения во Франции, Англии и Германии; эти пять глав представляют округленное целое и довольно полно выражают основной взгляд почетного автора. Извлечение, которое мы здесь предлагаем, сделано как можно ближе к подлиннику и потому, без сомнения, прочтете с удовольствием.

Князь Васильчиков видит глубокое расстройство хозяйственного быта в некоторых государствах Европы. Как на признак и доказательство этого явления он указывает на эмиграцию или выселение из них в другие страны. Общий итог улучшений и общая сумма народного богатства, бесспорно, возрастают в Европе, а между тем жители стремятся к переходу из своего отечества в чужие края. После того как гонения за веру миновали, крестьяне вышли на полную волю, фабричные и городские рабочие освободились от притеснения цехов, ремесленных управ и, следовательно, самое тяжелое время для Европы миновало, — эмиграция из нее началась и продолжается, все усиливаясь. Говорят, переселенцы составляют незначительный процент населения и притом ту часть рабочих, которые по дурному поведению или беспокойному нраву не уживаются в образованных обществах; но на деле оказывается, что большая часть эмигрантов — люди трудолюбивые и бережливые; что выселения большими массами происходят не из тех преимущественно областей, где население особенно густо, а из тех, где высшие сословия завладели большей частью государственной территории. Главная масса эмигрантов набирается не из последнего, низшего класса неимущих, впавших в безвыходную нищету, а составляет верхний слой этого низшего и беднейшего класса, сохранивший еще некоторую энергию для улучшения своего положения и некоторые, хотя и скудные, средства для необходимейших расходов на переселение. Это убедительно доказывает, что несравненно большая сравнительно с эмигрантскими часть населения находится в еще гораздо худшем хозяйственном положении.

Все эти выводы подкрепляются множеством статистических данных и наблюдений. Эмиграция совершается в наибольших размерах из Англии и Германии; из земель франкских и романских она несравненно слабее; а из Италии и Франции — даже совершенно ничтожна, несмотря на то, что многие департаменты Франции и некоторые области Италии населены вдвое и втрое гуще, чем северо-восточная Германия или горная Шотландия. Обыкновенно объясняют это тем, что во Франции при мелком землевладении низшие классы вполне удовлетворены и так обеспечены своим земельным бытом, что не ищут лучшего. Против этого автор замечает, что в Испании и Италии преобладает крупное землевладение, и, однако, из этих стран эмиграция еще слабее, чем из Франции; и наоборот: в прирейнских областях Германии со времен Наполеона I введены поземельные положения и порядки наследования Франции, а между тем переселения усиливаются оттуда с каждым годом. Дело в том, что франко-латинское племя менее способно к водворению на новых местах, чем англосаксонское; к тому же под небом Франции и Италии бедность не сопряжена с такими лишениями и страданиями, как в суровых северных странах. Но по отношению к пролетариату эмиграция действует как спасительный клапан, выпускающий из котла лишние пары. В Англии и Германии, где она сделалась нормальным явлением, социальные смуты не доходят до революционных движений и междоусобий; зато во Франции, откуда эмиграция незначительна, общество бродит и вскипает периодически. С 1815 по 1870 г. из Англии выселилось около 7 млн жителей, из Германии — не менее 3 млн, скорее гораздо более; итак, только из этих двух стран всего 10 млн, или 16,5 % общего числа населения.

В Англии переселения начались в больших размерах гораздо раньше, уже в XVI и XVII столетиях; но там были или спекулятивные предприятия частных лиц, получивших в странах Нового света земли в дар от казны, или движения людей, бежавших от политических и религиозных преследований. Но в XVIII в. начали обнаруживаться другие побуждения к эмиграции — не политические, а хозяйственные и социальные. В Англии — неурожайные годы, суровые зимы, законы о бедных и общественном призрении, возлагавшие тягость расходов на пособие неимущим на местных владельцев, которые и старались их выселить в другие страны; в северной Шотландии и горных графствах — хозяйственный расчет владельцев, которым было выгоднее заставить арендаторов их земель выселиться, чтобы обратить занимаемые ими хутора и фермы в скотные дворы и овчарни. Причины эмиграции из Ирландии всем известны. Здесь «вся поземельная собственность принадлежит английским лордам, которые, имея свое жительство в других частях Англии и не занимаясь хозяйством, сдают свои земли в аренду; но т. к. сдача по мелким участкам оказывается, с одной стороны, более выгодной, а с другой — для отсутствующего землевладельца затруднительной, то ирландские помещики устроили в своих поместьях систему двойной аренды, т. е. сами от себя сдают ценные фермы одному арендатору или приказчику, предоставляя передавать земли по мелким частям в оброчное содержание крестьянам. Пользуясь этим правом в отсутствие самих вотчинников, сделавшихся почти безотчетными и неограниченными, приказчики-арендаторы дробили господские запашки на самые мелкие полосы и возвышали непомерно наемную плату на земли; общее расстройство крестьянского сословия следовало быстрыми шагами за такой грубой эксплуатацией, оброчные статьи дорожали, съемщики разорялись, и как к последнему убежищу от гнета землевладельцев несчастные ирландцы прибегли к переселению» (с. 11). Нечего удивляться, что больше половины всех выходцев из Великобритании принадлежит Ирландии, и с 1835 по 1855 г. на 100 жителей Ирландии приходилось 37 эмигрантов; что население Ирландии, которое до 1844 г. прибывало по 14 % в год и достигло 8 300 000 душ, уменьшилось на 2 554 400, из которых около 2 210 000 выселились, а остальные, около 345 000, надо полагать, умерли от болезней и голода.

В Германии с начала нынешнего столетия эмиграция тоже получила характер правильного выселения и притом под влиянием того же хозяйственного расстройства и притеснений поместного сословия, как и в Великобритании. По в последние годы выселение достигло, кажется, своего нормального предела, соответствуя приблизительно ежегодному приросту жителей; в срединной же Европе этого соответствия нет. С 1818 по 1865 г. народонаселение увеличилось в Германии на 14 704 500 человек, а выселилось только 2 млн. Поэтому вероятно, что эмиграция из Германии будет постоянно возрастать, пока не станет высылать из себя от 800 тыс. до 400 тыс. эмигрантов в год. Эмиграция происходит, главным образом, из Баварии, Бадена, Виртемберга, Гессен-Касселя, Гессен-Дармштадта. В последних двух странах вследствие эмиграции народонаселение даже уменьшилось. Но самую печальную картину немецкого сельского быта представляет, как известно, Мекленбург. Принадлежа к самым слабо населенным частям средней Европы, Мекленбург, отечество самого закоренелого юнкерства, развил выселение сельского люда до ужасающих размеров. Из этой несчастной для сельских рабочих классов страны выселяется ежегодно 1 на 100 жителей, и в то время как общее число выселяющихся батраков и работников составляет 66 % общего числа эмигрантов, 59 %, т. е. 56 жителей, выселяются из помещичьих имений. Такая огромная цифра эмигрантов не представляет ничего подобного в целой Европе, исключая только Ирландию. Естественно, что движение народонаселения здесь приостановилось, что число жителей в общей сложности на некоторое время даже уменьшилось, помещичьи имения опустели, и разведение в них молочного скота уступило разведению жителей.

Сводя все сказанное к окончательным выводам, кн. Васильчиков находит, что социальные смуты происходят не исключительно от ложного понимания самими рабочими своих интересов или от подстрекательства неблагонамеренных людей, волнующих народные толпы, и вообще не от искусственных и насильственных причин, а от глубокого расстройства народного быта, которое не служит вымышленным или преувеличенным предлогом, а есть действительная причина действительного неудовольствия. Чтобы определить язву пауперизма, надо бы к списку эмигрантов прибавить список призреваемых, нищих, не попадающих в число выселенцев и призреваемых, уволенных по бедности от податей и сборов, и многие другие категории лишенных всего, ускользающие от всяких исчислений. Но причины неимущества всего удобнее исследовать по данным эмиграции. Она, во-первых, доказывает, что «гнет безземельного состояния сделался для простого народа так невыносим, что он предпочитает страшный риск переселения и тяжкий труд водворения на новых местах всем удобствам жизни в благоустроенных государствах Старого Света. Во-вторых, она же, эмиграция, указывает, от чего люди бегут из своих отечеств и чего они ищут: они уходят от тех порядков, которые лишили их оседлости, отобрали у них земли и предали их произволу землевладельцев и капиталистов, и ищут за морями, за океанами ничего более, как участка земли или такой работы, которая дала бы возможность приобрести на заработанные деньги уголок полевых угодий за дешевую цену с избой, двором и огородом» (с. 34). Таким образом, «социальные смуты, волнующие современную Европу, имеют основание и определенную цель: основание их то, что большая часть народа в этой части света находится в состоянии вечной рабочей кабалы, не имея оседлости и собственности и работая весь свой век из рода в род на других, на хозяев, — цель их, отчасти бессознательно проявляющаяся в эмиграции, есть стремление к приобретению недвижимого имущества в полную собственность, стремление, которое в Европе удовлетворено быть не может по относительной дешевизне труда и дороговизне недвижимых имуществ вообще и поземельной собственности в особенности» (с. 35).

Подтверждением этих выводов служат последующие главы книги, в которых автор исследует распределение поземельной собственности и влияния во Франции, Англии и Германии.

Обыкновенно думают, что главное различие в сельскохозяйственном быте и социальных отношениях Франции, Англии и Германии заключается в том, что во Франции преобладает вольная и мелкая собственность, в Англии — крупное землевладение, в Германии — смешанное владение поместное и крестьянское. Кн. Васильчиков находит, что различие это не так существенно, как кажется, и что «расходясь в некоторых своих основаниях, аграрное положение во всей Европе развивалось под влиянием очень сходных начал и привело современные общества к одному положению — безземельному состоянию большей части народов» (с. 48).

Во Франции малоземелье и безземелье низших классов народа обнаруживается слабее, чем в других государствах: она даже слывет типом демократического землевладения и мелкой культуры на том основании, что ее территория, состоящая по кадастру из 53 млн гектаров, разделяется слишком на 126 млн делянок и 12 млн окладных участков, а общее число собственников, по выводам некоторых статистиков, простирается до 7-8 млн. Но число делянок доказывает только чрезвычайную дробность и чересполосность; число окладных участков ничего не говорит о числе поземельных собственников; что же касается исчисления последних, то в него вкрались грубейшие ошибки. По очень сбивчивым показаниям, число поземельных собственников на самом деле колеблется между 3 100 000 и 5 500 000, но из этого числа следует исключить тех, которых владения не дают никакого чистого дохода. Таких беднейших собственников, изъятых из оклада по бедности, считается до 3 млн, да освобожденных от платежа, потому что оклад их — менее 5 сантимов, насчитывается от 600 тыс. до 900 тыс. «Если принимать землевладение в серьезном его значении как социальное положение, дающее некоторые, хотя и неполные средства пропитания, то люди, официально приписанные к разряду неимущих, не могут быть названы в настоящем, общепринятом смысле этого слова собственниками» (с. 50). Стало быть, из общего числа землевладельцев надо исключить, по крайней мере, 3 600 000 беднейших домохозяев. У этой массы владельцев, по расчетам Leoncede Lavergne [2], имеется не более 20 000 гектаров земли. По другим расчетам, 3 600 000 собственников имеют от своих земель по 64 франка дохода, да существуют 3 900 000 хозяев, средняя величина которых 3,64 гектара (3,31 десятин). Из этого видно, что французское крестьянство большей частью имеет усадебную оседлость, и в этом состоит его преимущество перед немецким и английским, но назвать его поземельным собственником в серьезном смысле никак нельзя.

Обыкновенно думают, что чрезвычайная дробность и мелкопоместность поземельных владений во Франции произошли вследствие революции 1789 г. и введенной ею полной свободы землевладения и наследования. Оказывается, что «пропорциональное отношение между крупным и мелким землевладением очень мало изменилось в новейшей Франции, что уже в XVII и XVIII столетиях аграрное положение большей части французских крестьян было такое же, как и ныне, т. е. крайне малоземельное. Правда, состояние это значительно улучшилось от отмены различных вотчинных и корпоративных прав, упраздненных революцией, от освобождения лиц и имуществ от гнета феодальных повинностей, от вольного порядка наследования и свободы семейных разделов, но улучшения эти относятся вообще к землевладению и народному хозяйству всей страны, всех сословий, и крестьянство выиграло при этом менее, чем другие классы; общий итог крестьянских земель не увеличился, средний размер владений остался тот же или даже уменьшился, и вообще переворот совершился скорее в пользу средних сословий, чем низших» (с. 52). Это видно из того, что пространство крестьянских земель относительно прочих разрядов крупного и среднего землевладения после революции не расширилось: та же У или, по другим исчислениям, У часть всей территории, сколько прежде было во владении крестьян, когда народонаселение Франции не превышало 20 млн, осталось и поныне в потомственной собственности при вдвое большем населении. Напротив, число средних землевладельцев увеличилось. Имеющие от 12 до 62 гектаров земли или дохода от 500 до 2000 франков владели до революции не более У всех земель, а в 1815—1830 гг. они уже завладели почти половиной всех территорий. «К ним, к французской буржуазии, перешла большая часть земель, конфискованных у эмигрантов и духовенства или распроданных крупными помещиками» (с. 54). «Таким образом, насилие, причиненное высшим классам, не пошло в пользу низшего, землевладельческого сословия: оно создало только новый класс землевладельцев, известных под именем приобретателей национальных имуществ, класс средних помещиков недворянского происхождения, образовавшийся из торговцев, купцов, промышленников, владельцев рент и богатейших крестьян и составляющий главный корень современной французской буржуазии; она, буржуазия, а не народ, выиграла в великой лотерее французской революции и обогатилась на счет дворянства, духовенства и сельских общин» (с. 56). Напротив, крестьянство, оставаясь при прежнем пространстве владений, и в то же время размножаясь и разделяя свои земли, в скором времени дошло до крайней мелкопоместности и чересполосности. В 1849 г., по отчету министра Пасси [3], около половины всех окладных участков, именно 5 440 580, платят менее 5 франков податей и имеют не более гектара (172 десятин). Такое измельчание собственности лишает эти владения всякой самостоятельности и характера земледельческого хозяйства. Но дойдя до крайнего своего предела, дробление поземельной собственности в последнее время, по-видимому, приостановилось и пошло обратным путем. Правда, число делянок и поземельных окладов сильно увеличилось, но это явление относится к городским имуществам и сельским строениям, число же полевых участков, напротив, уменьшается. Таким образом, полная свобода имущественных прав имела несравненно более выгодные действия для средних и высших классов, чем для низших. Свобода разделов привела французское крестьянство к наименьшему размеру подворных участков — такому, что из землевладельцев-хозяев они постепенно обращаются в бобылей и землевладельцев-поденщиков или безземельных рабочих. «Уменьшение числа мелких полос означает именно этот мелкий переход земель от крестьян к среднему классу землевладельцев, а самих крестьян — в городских и сельских чернорабочих. Когда при повторяющихся разделах подворный семейный участок доходит до размера 3-4 десятин (а таковых во Франции более 3 млн.), то землевладение дается у же побочным промыслом, доходным только при виноделии или в подгородных селениях; когда они подразделяются до 30-40 кв. сажен (таковых около 600 тыс.), то, разумеется, всякая эксплуатация прекращается, даже помещение становится тесно для большой семьи, отец выживает детей из своего дома, отпуская их на городские заработки, и по смерти хозяина по невозможности разделить такое имущество оно продается наследниками смежным владельцам; но т. к. такие полосы могут оказаться пригодными только для ближайших соседей, то продавец находится от них в полной зависимости и волей-неволей уступает свой участок за предложенную, какую бы то ни было, цену зажиточному ближайшему своему соседу или помещику» (с. 60).

В числе мер, наиболее повлиявших на крестьянский быт во Франции, была конфискация и распродажа общинных земель, т. е. тех, которые составляли собственность общин, а не в отдельности того или другого из их членов, хотя и могли находиться во временном пользовании последних. Общинные имущества в XVIII столетии были, по-видимому, очень велики. На них смотрели как на запасные земли для пользования натурой беднейшим обывателям, и потому их оберегали от отчуждения и захватов, запрещали их продавать и даже сдавать в аренду посторонним. Сначала ими заведовали местные и сельские власти; после Кольбера [4] они поступили под заведование администраторов (intendants). Впоследствии (1669 г.) доходы с общинных земель причислены в казенные имущества и казенное управление. Но с половины XVIII в. под влиянием новых экономических учений общинное владение начинает считаться невыгодным и издаются приказания разверстать общие угодья. Во время революции, в короткий промежуток 1791—1795 гг., разрешается продажа общинных имуществ, предписывается разверстать их между обывателями, они причисляются к казенным имуществам и вместе с национальными имуществами поступают в продажу; но через несколько месяцев продажа их отменяется и разверстание приостанавливается. В 1800 г. с воцарением Наполеона I все распоряжения революционного правительства относительно общинных земель были отменены, и общинные хозяйства восстановлены в прежней независимости, но в 1813 г. все общинные имущества обращены в комиссию погашения государственных долгов для обеспечения новых займов и часть продана для их погашения. После падения Наполеона и восстановления Бурбонов [5] общинные имущества (1816 г.), сколько их еще оставалось, возвращены общинам, а в 1837 г. общинным (муниципальным) советам предоставлено полное заведование всем хозяйством общин; но в 1857 г. это право опять подверглось имущественному ограничению: правительству предоставлено, когда оно усмотрит, что общинные угодья запускаются или возделываются небрежно сельскими обществами, отбирать их в свое распоряжение, устраивать на них казенные фермы, запашки и сдавать в продолжительную аренду (до 27 лет), даже продавать за счет казны для покрытия издержек эксплуатации. Несмотря на все эти превратности, общинные земли все еще довольно значительны и составляют с лишком 4 718 000 гектаров, оцененных в 1618 млн франков и приносящих с лишком 45 млн франков дохода. Обычное право установило, что общинные земли составляют неотчуждаемую собственность общин, но пользование ими должно быть частное, предоставленное по раскладке или жребию исключительно домохозяевам, обывателям, приписанным к общине, имеющим в ней оседлость и хозяйство; но с 1850 и 1853 гг. оседлость для пользования общинными землями более не требуется: достаточно одного жительства в общине. Само распоряжение общинными землями, предоставленное общинам, подробно регламентировано и поставлено в зависимость от утверждения коронными чиновниками — префектами и мэрами.

Общий вывод о положении поземельной собственности и экономическом положении сельского населения во Франции выходит следующий. Сельских сословий во Франции считается всего 19-20 млн душ обоего пола; из них земледельцев (в 1851 г.) было около 14 млн, а крестьян-собственников, домохозяев — с лишком 2 млн. Сельских жителей, не владеющих собственными землями, насчитывается до 7 и даже до 10 и 12 млн душ обоего пола, так что безземельный, неимущий класс составляет, по различным исчислениям, более У или даже более У всего числа сельских жителей. Всего сельских хозяйств во Франции не более 3 или ЗУ2 млн. Из них принадлежащих к высшим и средним разрядам, обрабатываемых не самими хозяевами, а наемными рабочими или арендаторами, — 550 000; самими крестьянами эксплуатируются около 2 млн, остальные собственники — полмиллиона или миллион — владеют недвижимыми имуществами в таких размерах, что не могут заниматься землевладением. Все прочие сельские жители суть рабочие, наймиты, к которым должно быть причислено и большое число мелких собственников, живущих почти круглый год на наемной работе. В положение чрезмерной мелкопоместности крестьянское сословие во Франции приведено еще до революции. Так как большая часть податей и повинностей лежала на крестьянских землях, то уже издавна мелкие владельцы находили выгодным отчуждать и продавать свои полевые угодья, оставляя себе для жительства только усадебную оседлость, а для пропитания беднейшие занимались наемными поденными заработками, а более зажиточные — арендованием чужих имений исполу или за деньги. Арендование чужих земель, преимущественно испольное, составляет и поныне главный промысел французских крестьян. Оно состоит в том, что съемщик (métayer) отдает землевладельцу вместо денежной платы половину урожая, на дурных почвах — несколько менее ⅓ на лучших — более 2/. Условия заключаются обыкновенно на 3 года, но в некоторых местностях вошло в обычай сдавать земли бессрочно или даже в наследственное пользование с правом поселиться на отданной в аренду земле. Обычай этот проник из Италии, где половина сельского населения суть половники.

Испольная система хозяйства не есть признак достатка, зажиточности земледельцев; страны, где она распространена, нельзя причислить к таким, где сельские обыватели пользуются наибольшей самостоятельностью. Уплата аренды известной долей валового урожая стеснительна сама по себе, и такая плата всегда бывает гораздо выше денежной ренты, взимаемой при арендовании земель. Кроме того, само существование испольного хозяйства указывает на недостаток денежных капиталов в местном населении и на малоземелье сельских жителей. Как предпочтение барщины оброчным окладам или натуральных повинностей денежным налогам, так и развитие испольного хозяйства вместо фермерства есть верный признак отсталости народного хозяйства, слабости промышленных и торговых оборотов, вообще застоя сельскохозяйственного быта.

Что касается крупных и средних землевладельцев, т. е. собственно поместного сословия, то до революции оно состояло во Франции из дворян и духовенства, которым принадлежала половина всех удобных земель: духовенству — , а дворянству — . Революция лишила поземельной собственности духовенство и только часть дворянства, которое, получив 1 млрд вознаграждения за часть имуществ, проданных на 987 млн, собственно, ничего не потеряло. Но все церковные имения и У дворянских перешли к собственникам недворянского происхождения. Итак, крупное поместное сословие вследствие революции не только не уничтожилось, но расширило свои владения, и хотя изменилось в своем личном составе, но не утратило своего имущественного значения. Число крупных собственников почти не изменилось, если вспомнить, что со времени революции народонаселение Франции почти удвоилось; только вместо прежних 12 млн гектаров оно владеет теперь 15-19 млн гектаров и вместо прежнего среднего дохода в 3000 франков получает средний доход в 7340 франков; этому классу принадлежит теперь около всего поземельного дохода всей Франции, исчисленного приблизительно в 1500 млн франков. Революция создала только сельскую буржуазию, сельское среднее сословие, столь же влиятельное, как и городское. К нему принадлежат до 550 000 землевладельцев со средним размером владений в 30-62 гектара (27-56 десятин), которых нельзя обработать рабочими силами одного семейства, а нужна помощь наемных рабочих. Этот разряд владельцев составляет главнейшую силу новой Франции. До революции он владел У частью всех земель, теперь же владеет почти половиною — 18-19 млн гектаров. Этому классу Франция обязана преимущественно, если не исключительно, «громадным развитием своего народного богатства, изумительным могуществом своей производительности, улучшением культуры сельскохозяйственных промыслов и хлебопашества» (с. 81). Но не надо забывать, что в то же время от 3 до 4 млн семейств французских крестьян или от 11 до 15 млн душ суть бобыли, не имеющие полевых угодий, не занимающиеся земледелием, не платящие прямых налогов, пропитывающиеся круглый год наемной работой. Из этих семейств и дворов выделяются ежегодно сотни тысяч молодых людей и переселяются в города, на фабрики и заводы, вследствие чего с 1846 по 1866 г., т. е. в течение 20 лет, число сельских жителей уменьшилось на 6 %. С 1856 по 1866 г. общее число жителей во Франции увеличилось без малого на 2 млн, а число сельских жителей уменьшилось почти на 300 000 душ. Переезд сельчан в города замечается и в других европейских государствах, но нигде он не происходит в таких размерах и нигде не имеет таких социальных последствий, потому что во Франции нет спасительного клапана эмиграции, как в Англии и Германии. В окончательном итоге оказывается, что из числа удобных земель Франции (ок. 45-49 млн гектаров) 19 млн или 42 % принадлежат крупным землевладельцам, имеющим средним числом по 300 гектаров и по 13 тыс. франков дохода; 18 300 000 или 41 % — средним числом по 30 гектаров и по 1450 франков дохода и 7 400 000 или 17 % — мелким, имеющим средним числом 3 гектара и 106 франков дохода. Такой аграрный строй никак нельзя считать демократическим, за какой его обыкновенно принимают.

II

Англия в социальном и аграрном отношении представляется обыкновенно как прямая противоположность Франции. Хотя на самом деле условия обеих стран совсем не так различны, как кажется с первого взгляда, однако в Англии образ землевладения действительно совершенно отличается от континентального; сословие крестьян-домохозяев в ней совершенно исчезло, и вся территория Англии — около 37 млрд акров (14 млрд десятин) — принадлежит 30 тыс. землевладельцев. Процесс обезземеления народных масс проведен в этой классической стране личной свободы и гражданской равноправности вполне, и притом без крутых мер. Здесь поместное сословие не стояло за привилегии, щедро делилось со всеми классами народа гражданскими вольностями и правами, добровольно отреклось от крепостного права, приняло на себя службу и повинности, но дорожило только одним, основным и самым существенным правом — правом землевладения. Оттого нас поражают в одно и то же время и изумительные успехи английского землевладения, и страшное развитие английского пролетариата, которое служит поучительным примером, как личная свобода может совпадать с хозяйственным угнетением и гражданская полноправность — с неимуществом.

Первоначальный строй британского населения во время вторжения норманнов был такой же, как и в других странах Европы. Коренные жители разделялись на два класса — вольных людей, владевших землей, и невольников, работавших на хозяев. Над ними, как и в других странах, которые подверглись вторжению варваров, царили завоеватели, рыцари, дружинники. После вторжения норманнов завоеванная земля поделена между дружинниками. Эти захваты и разделы произведены здесь, кажется, с большим порядком, чем в других странах, и притом под строгим надзором королевской власти. Как видно из древнейшего акта землевладения (Domesday-book, 1086) [6], положение разных классов жителей непосредственно после занятия страны норманнами стало следующее: королем было роздано всего 60 215 вотчин, феодов; из них 28 115 — церквам и духовенству и 32 100 — рыцарям, которые обязаны были за право владения исполнять службу и нести воинскую повинность. Некоторым из туземцев — англосаксам и бриттам — тоже оставлены земли или часть земель, но они были подчинены не непосредственно королевской власти, а вотчинникам, к округам которых их владения были приписаны. Между ними вольных людей было 23 000 и обязанных поселян — 102 702. Третье сословие, тоже свободное, водворенное на землях, но не на своих, а на помещичьих, были тяглые и полутяглые крестьяне, бобыли и рабы, наделенные полевыми угодьями для их обработки в пользу помещиков. Их было около 107 000. Таким образом, вся территория Англии была собственность казны, государства и его главы — короля. Всякое частное владение было условное и отдавалось с тем, чтобы за него были отправлены повинности и служба. Мелкие владельцы, в свою очередь, подчинялись крупным и тоже владели землей под условием работы, службы или оброка. Такой общественный строй находим везде, где существовало поместное или вотчинное право; но в одной лишь Англии эти первоначальные отношения верховной власти к поместному сословию удержались до наших дней и как государственная служба, так и податные тяглости действительно приняты на счет высших сословий; во всех других странах поместное сословие изъято от налогов и впоследствии освобождено от обязательной службы с сохранением, однако, права на владение, которое первоначально было обусловлено уплатой податей и отправлением личной службы.

Исполняя свои обязанности как служители короны, английские вотчинники неограниченно воспользовались своим правом землевладения. Платя подати и неся службу за весь народ, они в силу того считали себя вправе владеть всей землей. Сверх того, сознавая, что их поместное право условно, видя, что прочие классы держат земли, полученные от них, на таких же обязательных условиях, на каких они сами получили эти земли от короля, английские лорды никогда не претендовали на вотчинный суд и расправу, подобно поземельным владельцам других стран, и остались со всеми прочими обывателями в отношениях равноправных, были подсудны общим властям, без всяких льгот и податных или судебных изъятий.

Поместья, розданные королевским вассалам, состояли большей частью из господских усадеб, окруженных обширными пространствами пустошей, и не имели сословного или привилегированного характера, как на континенте. Простой крестьянин мог их свободно приобретать и, покупая имение известного размера, тем самым приписывался к потомственному сословию. Имения сами по себе не пользовались никакими исключительными правами. «Все земли, помещичьи и крестьянские, считались феодом короля, все владельцы были подсудны общим узаконениям и судам; все сельские обыватели признавались содержателями земель и держали эти земли непосредственно от короля, от главы государства или посредственно от вассалов, получивших их от той же верховной власти» (с. 100). Политическое и социальное преобладание английской аристократии исключительно основано на материальной ее силе, на обширности ее владений и богатств сравнительно с прочими сословиями.

Крепостное состояние исчезло в Англии незаметно, очень давно, и притом не вследствие правительственных мер, а по добровольным сделкам помещиков с крепостными. Первый пример подан был духовенством, и уже в XI и XII вв. было много вольноотпущенных по церковным вотчинам. Этому примеру последовали светские власти. Крестьянские восстания в половине XIV в. повлияли на скорейшую отмену крепостного права, которая всюду имела характер социальной революции, а в Англии прошла незаметно. Последние крепостные были, правда, отпущены в XVI в. при Елизавете [7], но число их было уже крайне незначительно.

Таким образом, история социального быта Англии состоит не в высвобождении народных масс из-под гнета аристократических привилегий, которых вовсе не было, а в закреплении прав поземельной собственности за высшими правительственными классами, в регулировании и упрочении их имущественных прав и сельскохозяйственного быта. Такое упрочение и регулирование произведены, впрочем, исподволь и достигнуты гораздо позднее. В XV в. статутом 1448 г. вотчинникам было запрещено срывать крепостные дворы и уничтожать усадьбы, имеющие более 20 акров (7,4 десятин), а также в известных случаях отмежевывать и загораживать господские фермы из общинных крестьянских угодий. Рядом с крупными владельцами и прежние землевладельцы англосаксонского племени, сохранившие свои земли, потребовали и получили утверждение их за собой и были поставлены по своим правам наравне с завоевателями — норманнами. В XI в. их было не более 23 тыс. Этот разряд собственников составил впоследствии под именем gentry (мелкопоместного дворянства) второй слой английского землевладения, вторую ступень поместного сословия. Органом его была палата общин [8] как орган высшего разряда, лордов — верхняя палата [9]. Все прочие — разночинцы и крестьяне — вольные и невольные — не были лишены своих земель, но были приписаны к вотчинникам дворянства и духовенства и стали подведомственны новым землевладельцам. Эти обыватели постепенно обращены из бессрочных и обязанных поселян в вольных посрочных арендаторов: их бесправное состояние обратилось в законное, но условное пользование землей; из оброчников и барщинников они обратились в фермеров, съемщиков помещичьих имений. Сделалось это таким образом.

Прежде всего точно обозначены их частные повинности. По всем оброчным статьям составлены инвентари и содержателям их выдали с инвентарей копии. Через это все поселяне различных наименований — полные хозяева, бобыли, крепостные — слиты в одно сословие инвентарных обывателей, содержащих господские земли по контрактам, копии с которых они получили. Этим создано и для них законное положение еще в Средние века, когда в континентальной Европе царствовало кулачное право. Точно так же и безземельные сельские рабочие еще в XIV в. произведены в полноправных граждан; но как не обладающие имуществом они уволены от прямых налогов и лишены голоса в народных собраниях, утверждающих государственную роспись и взимание податей. С XV в. до конца XVIII или даже до 1815 г. медленно, тихо, незаметно обезземелены все землевладельческие классы в пользу высшего; они обращены в состояние арендаторов, съемщиков помещичьих земель, или в рабочих, батраков и поденщиков. «Процесс обезземеления совершился законно, под охраной суда, но, правда, по законам, установленным крупными собственниками, и по суду, составленному из лиц имущественных классов» (с. 108). В XI в. было около 200 или 230 тыс. семейств, которые держали земли на разных условиях и пользовались ими на законных правах. В 1660 г. таких мелких владельцев было еще не менее 160 тыс. семейств; в 1816 г. всего только 16 тыс., а в 1831 г. — 7200. Крупных же светских владельцев было в XIX в. почти столько же, сколько в XI в.