Поземельная община в новой и древней России

Поземельная община в новой и древней России

В минувшем году вышла в свет первая часть сочинения, которое и по своему предмету, и по своим внутренним достоинствам не может и не должно пройти незамеченным в России, а в Европе, без сомнения, обратит на себя большое, вполне заслуженное внимание. Мы говорим о критико-историческом исследовании общинного землевладения в России фон Кейсслера.

Вышедшая пока часть этого ученого труда содержит под скромным заглавием очень обстоятельную историю наших крестьянских общин и общинного землевладения, подробное и добросовестное изложение взглядов на этот вид поземельных прав и отношений и тщательное рассмотрение дальнейшего его развития в русском законодательстве, литературе и администрации до нашего времени. Из предисловия видно, что во второй части, уже приготовленной к печати, будут изложены и критически рассмотрены сведения об общинном землевладении, собранные комиссией для исследования нынешнего положения сельского хозяйства и сельской производительности в России, Высочайше учрежденной в 1872 г., под председательством статс-секретаря Валуева [1], а в заключение как вывод из всего предыдущего автор представит свои предположения относительно решения крайне запутанного и спорного вопроса об общинном землевладении вообще. Из того же предисловия видно, что г. Кейсслер изучал предмет не только по книгам, в кабинете, но и по сведениям, доставленным ему людьми, практически знакомыми с делом, — сельскими хозяевами, чиновниками и другими лицами из различных краев России, и, наконец, по собственным наблюдениям во время поездки по средней и восточной России в 1868 г. Что этим ненапечатанным материалом автор воспользовался с полным знанием дела, в этом служит нам порукой его отличное знание и понимание исторических данных и литературы предмета, которому он посвятил свой ученый труд. Такие труды появляются у нас, к сожалению, нечасто. Но что придает ему особенную цену — это полное беспристрастие автора, столь редкое вообще, когда речь идет об общинном землевладении, особенно же редкое в лагере экономистов, относящихся к этому предмету большей частью или шаблонно и рутинно, или же с социалистическими предрассудками, запутывающими, а не разъясняющими дело. Взгляд г. Кейсслера, как сказано, будет подробно развит во второй части его сочинения; что этот взгляд во всяком случае заслуживает полного внимания, об этом можно уже судить по предисловию, где высказана в общих чертах программа автора. На с. II и III он говорит, что нашел разрешение задачи «в создании такой формы землевладения, которая, с одной стороны, постоянно бы сохраняла распределение землевладения, какое желательно в интересах всего общества и непосредственно заинтересованных лиц, а с другой — не мешала бы сельскохозяйственной производительности», следовательно, «в законодательной организации общинного землевладения, с ограничением теперешнего права каждого члена общины на равный с другими участок земли. При такой организации, — продолжает автор, — поземельная община, сохраняя свой частный характер, должна быть возведена в общественное учреждение, состоящее под контролем государства, который, смотря по местным обстоятельствам, должен удержать или же восстановить наиболее целесообразное распределение поземельного владения (помешать чрезмерному его раздроблению и совокуплению в одних руках)… Основные начала, о которых идет речь, — так оканчивает автор, — имеют, по моему мнению, значение, конечно, с известными, необходимыми видоизменениями, и для западной Европы, где право свободного распоряжения землею — в одном месте более, в другом менее — не отвечало тому, чего от него ожидали». Эти слова не оставляют никакого сомнения в том, что г. Кейсслер смотрит на общинное владение просвещенными глазами, стоит на высоте современных задач науки, и потому мы вправе ожидать, что вторая часть будет по меньшей мере так же интересна и поучительна, как первая.

Ознакомить читателей со всем разнообразным и крайне любопытным содержанием вышедшей первой части сочинения г. Кейсслера нет, конечно, никакой возможности. Чтобы дать возможно полное понятие о высоком достоинстве этой ученой работы, мы попытаемся представить взгляд автора на развитие русской поземельной общины и общинного землевладения до отмены крепостного права в 1861 г. Исследования г. Кейсслера по этому предмету составляют капитальнейшую часть вышедшего теперь тома и не могут не интересовать большинства образованной русской публики, которая не без основания ставит вопросы о крестьянском землевладении сельской общины в число важнейших русских вопросов. Автор начинает свое исследование с занятия и заселения Русской земли. При основании русского государства восточные славяне, разделенные на племена, жили от Ильменьского озера и Волхова до Черного моря и Карпатов. При редком населении обширная страна была свободно занимаема каждым. Леса расчищались, новь распахивалась большим или меньшим числом людей сообща или отдельными семьями, и земля возделывалась до тех пор, пока давала достаточные урожаи; когда же она выпахивалась, ее бросали и занимали новую. Если не было поблизости девственной почвы, то жители покидали свои поселения и основывали новые там, где находили довольно земли. При незатейливости первоначальных жилищ это делалось легко. С увеличением народонаселения выселки основывались из городов и деревень целыми общинами и отдельными семьями. Таким образом, рядом со старыми общинами возникали новые. Связь между теми и другими со временем ослабла, и земля, составлявшая собственность целого племени, разделилась на особую собственность общин и отдельных лиц.

В общинах сосредоточивалась сперва вся общественная власть. Это были первые государственные и гражданские союзы. Земля, занимаемая общиной, находилась в ее общем владении; она распределяла ее между своими членами и установляла способ пользования ею. С увеличением народонаселения и с образованием новых поселков увеличивалось и число принадлежащих к ней дворов. В южной России такие поземельные общины назывались верьвями, в Новгородской области — погостами, в Псковской — губами и были то же, что немецкие марки. С призванием варяжских князей и развитием княжеской власти влияние и значение древних общин должны были ослабеть — частью вследствие того, что некоторые их права перешли к государственной власти, частью же оттого, что известная доля их земель выделена в пользу князя, Церкви, членов княжеской дружины (для последних едва ли ранее XI в.), и выделенные земли были этим изъяты из-под власти общин. Вместе с тем община распалась на составные ее части — города и деревни, к которым и перешло распоряжение землей, находящейся во владении их членов.

Рядом с населением, сидевшим на общинной и на своей собственной земле, образовался в древнейшей России класс лично свободных землевладельцев, поселившихся на чужой земле и несших разные повинности в пользу землевладельцев. Свободных, никому не принадлежащих земель было, конечно, довольно, но ими мог овладеть только имеющий на то нужные средства, тот, кто мог приготовить их к возделыванию, построить жилье, вспахать, засеять и месяцами ждать плодов своего труда и затрат: беднейшие, не располагавшие такими средствами, селились на землях, уже занятых более достаточными. Таковы были упоминаемые в Русской Правде «ролейные закупы». Число их, вероятно, было немало, если оказалось необходимым защитить их законом от притеснений хозяев и юридически определить их положение.

Об отношении земледельческого населения к земле и к общинам мы имеем из более древней эпохи лишь немногие указания. Обильнее становятся источники в XIV и XV вв. Из них мы узнаем, что положение крестьянства было в это время следующее.

Чтобы быть полноправным членом сельской или городской общины, надо было иметь надел в общинной земле и нести соответствующую часть податей и повинностей, лежавших на общине. Боярин и Церковь, приобретая общинную землю, становились тоже ее членами, и наоборот: оставляя общинную землю, и крестьянин, и купец переставали быть членами общины и нести подати и повинности.

Отношения земледельца к земле были различны, смотря по тому, на чьей земле он сидел. Если та земля была общинная (черная), то он пользовался своим участком в качестве члена общины неопределенное время, так что мог оставаться на одном и том же участке всю свою жизнь, и оставлял его своим наследникам, но под непременным условием, чтобы они оставались членами общины и несли подати и повинности. Земледелец мог заложить и отчуждать свой участок с тем, однако, чтобы новый приобретатель платил подати и нес повинности; иначе он лишался приобретенного участка. Впрочем, отчуждаема могла быть не сама земля, т. к., принадлежа на правах собственности к общине, она не могла быть продаваема и покупаема даже самим князем: отчуждалось только принадлежащее земледельцу право пользования своим участком. Крестьянину принадлежали все права пользования и распоряжения своим наделом, в том числе право отдавать его внаем. Он мог пользоваться им совершенно свободно и беспрепятственно, мог по своему усмотрению одну его часть пахать, другую запустить в залежь, обратить в огород, окружив изгородью, возводить на нем постройки и т. д. Во все это община не вмешивалась. (Из такого общего правила вполне свободного пользования участком были, однако, и исключения.) Общины могли соединить с общинной землей и частные земли, приобретаемые ими покупкой или меной. Что касается частных собственников (своеземцев), то они распоряжались и пользовались своей землей на правах полной собственности. Наконец, отношения земледельца, сидевшего на чужой земле, к ее владельцу (князю, боярину, монастырю, купцу, крестьянину и т. д.) и принадлежащей ему земле определялись взаимным соглашением. Лично земледелец был свободен, хотя и обрабатывал чужую землю; но по причинам, лежащим в требованиях земледелия, он мог оставлять землю или быть высылаем с нее владельцем только в определенное время в году (14 ноября — Филиппово заговение, Юрьев день). В XIV и XV вв. население стало у же более оседлым; часто упоминаются старожилы на общинной и частной земле, сидевшие на том же месте 20, 30, 40 и более лет; говорится, что на той же земле жили их отцы и деды. Рядом с повинностями в пользу землевладельца такой крестьянин как член общины платил и государственную подать с земли. Хотя земля ему и не принадлежала, но он был не нанятым работником, а хозяином, нанимающим землю. Особенный характер придавал свободный земледелец земле, на которой сидел: государство взимало подати с обрабатываемой им земли только на том основании, что на ней жил земледелец; земля, оставшаяся впусте, земля, которая обрабатывалась рабами, не считалась тяглою.

Отношения крестьян, поселенных на чужой земле, к ее владельцу были очень разнообразны. Если первые селились на пустой, невозделанной частной земле, которую должны были сами приготовить к обработке своими средствами и сами возвести нужные им постройки, то положение их было совершенно самостоятельное, особливо если владелец давал им позволение или поручал привести с собой других людей для поселения на той же земле и уступал все свои права, кроме права собственности и продажи. Такие отношения могли установиться там, где уже чувствовался недостаток в свободных, никем не занятых, выгодных для возделывания землях: когда хорошая, плодородная общинная земля уже была занята, крестьянин, не успевший получить в ней долю, нередко мог находить более для себя выгодным поселиться на частной земле и платить за пользование ею, чем бесплатно сидеть на плохой общинной земле. К заселению владельческих земель поощряли также льготные годы и защита, которой поселенцы пользовались со стороны богатых и сильных (монастырей, бояр). Даже жители целых деревень становились под такую защиту. Менее самостоятельно было положение земледельца, который селился на земле, уже возделанной, и которому землевладелец давал нужные строения, хотя бы такой земледелец и приводил с собой свой рабочий скот, имел свои земледельческие орудия и т. п.; наконец, крестьяне, получавшие от землевладельцев рабочий скот, орудия, да вдобавок семена, содержание до жатвы, ссуды деньгами и т. д., едва походили на свободных арендаторов. Их повинности были, разумеется, выше, чем прочих; уйти от землехозяина они могли только, уплатив ему сверх повинности за пользование землей все полученное ими в ссуду с процентами.

Между собой крестьяне составляли общины. Каждая община была административной единицей. Кто селился на общинной земле, тот становился ее членом; поселившийся же на владельческой земле причислялся к общине только в административном отношении. И те и другие крестьянские общины — как поземельные, так и административные — были различной величины, и число их жителей было неодинаково; у крестьян, живших на частной или общинной земле, высшей единицей была волость, состоявшая всего чаще из нескольких поселков и дворов. У крестьян, живших на владельческой земле, административная община определялась обыкновенно владением — поместьем или вотчиной: все деревни и отдельные дворы, принадлежавшие к поместью или вотчине и находившиеся в одном округе, образовывали и одну общину; у малых же владельцев, владевших небольшим числом крестьянских дворов, крестьяне в административном отношении или причислялись к соседней волости, или, принадлежа по податям и повинностям к одному разряду, составляли из нескольких соседних владений одну особую общину. Такое образование общин не по владениям было возможно потому, что крестьяне были свободные люди, связанные с землевладельцем только частным договором. Итак, общины разделялись на три разряда: сидевшие на общинной земле, сидевшие на частной и смешанные, поселенные частью на общинной земле, частью на принадлежащей в личную собственность, частью на владельческой. Первые сами заведовали делами своих членов, распоряжались землей. Основанием их общинного союза служила земля. Вторые, поселенные в имениях владельцев, были лишь административные, личные общины и не касались земли, состоявшей в пользовании их членов. Первые сами защищали землю от захвата посторонними, распоряжались ею, отвечали перед государством за порядок и спокойствие в волости, за исправную уплату податей и отправление повинностей и распределяли те и другие сами между своими членами; вторые же не имели этих прав.

Общественные дела всех общин находились в непосредственном заведовании органов государственной власти. В XIV и XV вв. князья все еще в виде исключения, хотя и нередко, передавали некоторым землевладельцам лично высшую власть над общинами. Вследствие того непосредственные отношения таких общин к государству прекращались, и землевладелец по всем делам становился посредником между ними и общиною. Но затем постепенно исключения обратились в правило, и непосредственное заведование общинами со стороны государства перестало быть общим правилом. Общины, изнемогая под страшным гнетом княжеских наместников и больших владельцев, подпали под полную от них зависимость; поселяне, жившие на владельческих или даже на своих землях, добровольно отдавались под защиту могущественных владельцев. В силу соглашения последние принимали на себя уплату крестьянских податей и отправление повинностей. При известных обстоятельствах крестьяне могли находить более для себя выгодным иметь дело с одним господином, который представлял их перед правительством, чем со сборщиками податей от различных ведомств, каких в древней России было немало.

Для распределения податей и повинностей земля, находившаяся в пользовании крестьян, делилась на «сохи». Соха составляла наивысшую податную единицу. В различных местностях обнимаемое ею пространство определялось различно и, смотря по различным соображениям и обстоятельствам, могло быть и больше, и меньше. Соха измерялась четвертями, т. е. количеством посева; покосы — копнами сена, которые на них становились. Низшей податной единицей земли была «выть» (в Новгородских областях «обжа») — первоначально нормальный размер крестьянского хозяйства или двора. Впоследствии пространство двора уменьшалось, так что несколько дворов составляли одну выть, или обжу. Кроме того, и размер выти, подобно пространству сохи, изменялся также под влиянием различных обстоятельств и соображений. Личность крестьян, владеющих землей, их положение, их большая или меньшая зажиточность имели, в свою очередь, влияние на размер податей, падавших на землю, и на раскладку их между плательщиками. Полное развитие получили права крестьянских общин в XVI в. Судебники 1497 и 1550 гг. определили точнее и развили то, что уже было выработано обычаями и местными узаконениями прежде касательно отношений поселян к землевладельцам и к земле. Самостоятельность сельских и городских общин в отношении к великокняжеским наместникам и вельможам подтверждена и ограждена; это особенно заметно по части судебной. Издан ряд постановлений для ограждения общин от произвола великокняжеских чиновников.

С XVI же века появляется новый разряд сельского населения — бобыли, которые владели только частью крестьянского тягла, т. е. крестьянского земельного участка, и вследствие того несли только соразмерную с их владением часть податей и повинностей. Это новое явление в жизни крестьян развилось вследствие необходимости разделить тягло, т. к. часть крестьян не была в состоянии платить непомерно возвысившихся податей с целого тягла. Кроме того, в общинах находились теперь так называемые «казаки», из которых одни, имевшие свой двор и свой участок, подобно бобылям, составляли, вероятно, лишь малую часть, а другие жили у крестьян в работниках или занимались промыслами. Последние не были полноправными членами общины именно потому, что у них не было земли. В этом же положении «затяглых людей» (т. е. находящихся вне тягла) находились в общине и те, кто или по рождению, или вследствие договора жили в виде рабочих у самостоятельных хозяев, не владея общинной землей. Подати раскладывались выборным людьми из владевших землей по дворам соразмерно с платежной силой каждого хозяина.

В общину вступали как подрастающие поколения уже оседлых семейств, так и новоприходящие поселенцы. Первые, именно родившиеся в общине, занимали сначала обыкновенно не целую выть, а, смотря по силам — половину, четверть выти и т. д.; посторонние вступали в общину по взаимному с нею соглашению, получая целую выть или тоже половину ее, и т. д.

Поземельные отношения сравнительно с прежним временем стали с XVI в. прочнее и самостоятельнее. Правда, как община, так и владелец могли и теперь, как прежде, отобрать у неплательщика его участок, но они не имели права вопреки письменному условию («порядной записи») увеличивать или уменьшать данное ему количество земли; участок, составлявший тягловый надел крестьянина, оставался за ним бесповоротно, пока он своевременно уплачивал подати и нес повинности. Права его на свой земельный надел были так велики, что он мог променять его или передать другому, если последний принимал на себя уплату податей. Тем же правом пользовались и крестьяне, поселенные в имениях владельцев, но о перемене или передаче участков надо было заявлять землевладельцу. Несмотря на такую большую самостоятельность и большие юридические обеспечения крестьянских общин, крестьянство в XVI в. постепенно беднело и отчасти все более и более подпадало под зависимость от больших владельцев. Причиной тому были страшно увеличившиеся подати. К концу столетия крестьяне-собственники почти совсем исчезли. Недостаток защиты и тяжкий гнет податей и повинностей вынудили свободных землевладельцев из крестьян перейти на общинные земли или на земли сильных владельцев, где они находили охрану и защиту и где свобода перехода обеспечивала их от чрезмерных притеснений. Кроме того, земли, составлявшие частную собственность, продавались крестьянами, когда приходилось делить наследство между сыновьями, и часть, доставшаяся на долю каждого наследника, не давала ему средств существования, почему сыновья предпочитали продать наследство и заняться хозяйством на нанятых участках, соответствующих их рабочим силам.

Иван III и Иван IV, столько сделавшие для поднятия крестьян в юридическом отношении, значительно содействовали переходу от них земли в руки служилых людей, дворянства и в княжескую собственность. С образованием Московского великого княжества появилось новое государственное начало. В этом княжестве земля была собственностью князя, потому что она состояла почти исключительно из завоеванных земель. Развившееся отсюда могущество московских князей, сравнительно с прочими древнерусскими князьями, существенно содействовало преобладанию Москвы. Со включением княжеств в Московское государство и благодаря обширным завоеваниям (Новгорода, Пскова, Смоленска, Казани и т. д.) царская власть возросла до того, что на всю Россию распространено начало, в силу которого вся земля принадлежит государству и оно может ею распоряжаться. Практические последствия этого начала выразились, между прочим, в том, что, смотря по надобности, «черная земля», находившаяся во владении общин, раздавалась служилым людям в поместья, когда для частных войн требовалась личная служба; а когда нужны были деньги, она объявлялась княжеской землей, к которой сверх податей взыскивался оброк в княжескую казну. Этот переворот совершался при Иване III (отдельные случаи встречались и раньше), но особенно и в больших размерах со времени Ивана IV.

Общины изнемогали под бременем податей и чрезмерной власти больших владельцев. По мере того как росли подати (при Иване IV и преемнике его Федоре), они все больше старались о том, чтобы при составлении новых окладных книг жилые дворы показывались пустыми. Несмотря на строгие запрещения, злоупотребления такого рода усилились чрезвычайно, особливо при Федоре. Чтобы избежать суровых взысканий, грозивших за подобный обман, крестьяне толпами покидали деревни. Кроме того, к бегам поощряли и льготные годы, даруемые поселенцам в новоприобретенных русских областях. Чтобы положить конец таким неустройствам и вообще шатанью крестьян из места в место, мешавшему правильному поступлению податей и платежей в пользу служилых людей, последовало в 1592 г. прикрепление крестьян к земле. В виде вознаграждения за потерю личной свободы и права свободного выхода законодательство XVII в. дало крестьянам право на обрабатываемую ими землю.

В каком виде сложилось древнерусское общинное владение при подобном ходе развития крестьянского общинного землевладения вообще? По этому любопытному предмету г. Кейсслер приходит к следующим выводам.

При заселении земли выработались, как сказано, две формы землевладения: вотчинное и общинное, смотря по тому, одна ли семья, или совокупность семей занимали землю, расчищали и обрабатывали ее. Но, кроме того, общинное владение могло также возникать и из вотчинного, когда семья разрасталась, занимала новые свободные земли и принимала в товарищи новых поселенцев.

Когда первые работы и труды по водворению выполнялись обществом, каждый из его членов имел равное право на занятую землю, и она вследствие того делилась между ними поровну. Каждый получал столько земли, сколько мог обработать и сколько было ему нужно, чтобы прокормиться с семейством. Земля, отведенная каждому, называлась «участком», «уделом». Название «жеребий» указывает на способ распределения участков. При изобилии земли число таких участков увеличивалось с умножением народонаселения. По замечанию автора, в русском народе более чем в других индоевропейских народах было стремление к индивидуализации, выразившееся в том, что каждый старался как можно раньше создать себе самостоятельное хозяйство, отдельное от отцовского. Развитию этой черты, быть может, способствовали, как он думает, легкость и удобство при большом избытке земель основать самостоятельное жилье. В окладных книгах находим указание, что во дворе жил один человек, одна рабочая сила; только в виде изъятия при отце жил сын; еще реже жили в одном дворе вместе братья; гораздо чаще сыновья и братья жили особыми дворами. Это было общим правилом. Раннее выселение взрослых сыновей из отцовского дома должно было чрезвычайно способствовать заселению обширной равнины. Впрочем, население и число участников увеличивались не только естественным приростом, а также благодаря новым поселенцам: как общины были заинтересованы привлекать их к себе, так и отдельные семьи находили свои выгоды становиться под защиту общины.

Таким образом, поземельная община состояла из непостоянного числа равных единиц; как ни была различна величина общин, участники везде были одинаковы. С тех пор что двор стал финансовой единицей, жилье и дом, дым и двор сделались в народных понятиях и на народном языке тождественными выражениями. В южной России до XVI в. участок назывался дымом, на севере — двором, в московском государстве — вытью или тяглом. Впоследствии, когда выть перестала обозначать действительную хозяйственную единицу семьи, эта единица, обратившаяся в фиктивную, все-таки была удержана для измерения общинной земли. Что же касается первоначального равенства участков, находившихся в пользовании семейств, то оно было нарушено тем, что крестьянин, разбогатевший благодаря деятельности, трудолюбию и бережливости, брал у общины два или более участков и нес следующие с них подати и повинности, тогда как менее зажиточный брал только половину участка или того менее, а вовсе бедный совсем не мог держать земли и, чтобы кормиться, поступал в работу и службу к богатым, которые не могли вести своего большого хозяйства рабочими силами одной своей семьи. Впоследствии, приобретя средства для ведения хозяйства, и он тоже требовал и получал землю от общины, всегда готовой исполнять такие требования, — сначала, может быть, только половину участка, с обязательством нести следующие с нее подати и повинности. Вследствие такого порядка наделения землей один хозяин владел многими дворами, другой — половиной или четвертью двора. Кроме того, размер поземельных участков должен был определяться различно, смотря и по свойству почвы, пример на <неразб.> ее естественному плодородию и т. п., и по трудолюбию населения, которое обрабатывало большее или меньшее пространство земли. Слово «двор» означало все крестьянское хозяйство со всеми принадлежавшими к нему правами пользования тою частью общинной земли, которая не была поделена между членами общины. Составные части двора были следующие: усадьба — строения, огороды и вся земля, прилегающая к строениям и не находящаяся под пашней; пахотная земля — важнейшая составная часть крестьянского двора; покосы, обыкновенно поделенные в натуре между дворами; затем выгон, лес, пруды, реки (для рыбной ловли) и другие угодья находились в нераздельном общем пользовании всех членов общины.

Со временем первоначальная нормальная величина крестьянского двора (выть, обжа) исчезла именно вследствие дележей. Большое влияние имели на это везде чрезвычайно усилившиеся в XVI в. разделы полных дворов, хотя здесь и там процесс их распадения совершился уже ранее. Спрашивается: могло ли крестьянское семейство кормиться и нести подати и повинности с того незначительного пространства земли, какое оказывалось при тогдашнем дроблении дворов? При экстенсивном хозяйстве рабочей силы человека на такое малое пространство во всяком случае было слишком много. Профессор Лешков [2] думает, что малые участки земли (⅙, ⅛, и т. д. выти, обжи) не представляли особого, самостоятельного хозяйства, что крестьянин имел в разных местах по несколько таких частиц земли. Г-н Кейсслер, допуская, что такие случаи бывали, отрицает, чтобы везде было так. Он находит очень невероятным, чтобы при экстенсивном хозяйстве и большом изобилии земли могло повсеместно существовать такое раздробление хозяйств. К тому же при общинном землевладении и при переделах земли не могло развиться хозяйство на раздробленных участках; наконец, известно, что все владение одного крестьянина во многих случаях действительно ограничивалось одной небольшой частью выти или обжи. Автору кажется гораздо вероятнее, что владельцы таких небольших частиц земли занимались не одним земледелием, а вместе с тем каким-нибудь промыслом: рыболовством, охотой, сидкой дегтя и другой обработкой лесного материала в обширных лесах, а также разного рода ремеслами и т. д.

Сравнивая древнее русское общинное землевладение с германскими общинными марками и с теперешним русским, автор открывает в первой своеобразные черты, определившиеся местными и, может быть, национально-историческими особенностями. Условия, вследствие которых иначе сложились общинные и поземельные отношения в Германии и России, сводятся, по его мнению, к трем следующим: большому обилию земель в России при редком населении, расселению народа в России малыми деревнями, в несколько дворов и отдельными дворами; наконец, большому однообразию у нас поверхности страны и естественного плодородия почвы.

Немецкая община была больше замкнута в себе, меньше доступна для новых членов. Число членов общины, пользовавшихся маркой, было ограничено; число крестьянских дворов в большей части старых поселений определено искони. Только там, где, по счастью, деревенская община имела огромную владеемую сообща марку, далеко превышавшую потребности местного населения, новые поселения поощрялись, но и здесь число крестьянских дворов скоро было ограничено для ограждения полноправных сочленов от наплыва новых поселенцев. Последние могли вступить в селе в полные права гражданства не иначе как приобретя крестьянский двор, оставшийся пустым после прежнего хозяина. Причина этих ограничений заключалась в недостатке свободной земли. Так продолжалось, пока скотоводство составляло значительнейшую часть хозяйства. Впоследствии в течение столетий земледелие получило большое развитие, произведения земли стали составлять значительнейшую часть пропитания, а скотоводство понемногу уменьшилось. С тем вместе исчезла надобность в обширных пространствах, владеемых поселением сообща. Когда это наступило, опять не только было дозволено, но даже поощрялось ставить новые, полноправные дворы и делить существующие на части. Но и это время, благоприятное для развития народного благосостояния, скоро кончилось вследствие быстрого возрастания населения. В XIV и XV вв. видно уже стремление всячески затруднить и даже совсем остановить новые поселения в деревенских общинах, хотя бы даже без всяких прав на общинную землю.

Другое видим мы в древней России. Здесь до самого прикрепления к земле происходило беспрестанное передвижение населения. Ставятся новые дворы, которые по обстоятельствам и доброй воле опять бросаются; существующие дворы вследствие смерти бездетных хозяев или ухода их остаются пустыми и потом снова попадают во владение других. Охотно принимала община новых поселенцев и только требовала от них, чтобы они несли соответственную часть податей и повинностей; она даже давала при известных обстоятельствах льготные годы, чтобы только приманить новых поселенцев. Обилие земли было так велико, население так редко, что принятие новых членов в общину с наделением землей даже там, где земля уже была возделана, не стесняло прежних членов общины в их владении и правах пользования; напротив, оно приносило пользу, именно облегчало подати и представляло неразрывную с более густым населением защиту от нападения людей и диких животных.

Замеченная выше замкнутость немецких общин простиралась и на подрастающие поколения. Сыновья обыкновенно должны были довольствоваться отцовским наследием, которое или делилось между ними, или переходило нераздельно к одному из них, а другим предоставлялось найти себе пристанище. Подрастающие поколения получали часть в общинной земле; для них основывались выселки только в тех случаях, когда общинная земля, находившаяся в общем пользовании, давала возможность заводить новые поселения, и они могли возникать, не стесняя старых членов общины в удовлетворении их нужд. Такая замкнутость немецких сельских общин придала им со временем аристократический характер, тогда как древнерусская община сохраняла более демократический склад. В немецких деревнях только владельцы крестьянских дворов были полноправными членами общины. Мало-помалу вследствие наплыва новых пришельцев, их водворения и естественного приращения коренных жителей возникло население, не пользовавшееся полными правами гражданства. Рядом с поденщиками, батраками и другим людьми, не имевшими ни земли, ни прав членов общины, образовался новый класс землевладельцев. К ним принадлежали те, кто не имел средств владеть целым опустелым двором или хоть частью такого двора. Они селились на местах, предоставленных им для обработки в общинной земле или в земле, принадлежащей крестьянскому двору. Сначала они не имели никаких прав на земли и угодья (пастбища, лес и т. д.), владеемые деревней сообща. Впоследствии и им, и вовсе безземельным предоставлялась в ней обыкновенно самая малая доля, но это было лишь снисхождением со стороны общины или землевладельца и вовсе не вытекало из прав на общинную землю, которых они, как сказано, не имели. Поэтому эти люди обыкновенно платили общине вознаграждение за пользование землей, не разделенной между членами общины, и не участвовали в ее поземельных и других делах, следовательно, находились в полной зависимости от полноправной общины. Этот класс неполноправных землевладельцев составился не из одних пришельцев, но и из туземцев, т. к. дети полноправных членов общины становились полноправными, только приобретя крестьянское хозяйство, а полноправный терял свои права гражданства, продав свой двор и права общинного пользования, хотя бы после того он и оставался жить в общине. Так как все права принадлежали настоящим участникам деревенской поземельной общины, то на них лежали и все общинные обязанности: службы и повинности всякого рода, общинные службы и подати, потому что и те и другие лежали на общинном владении; а прочие владельцы, не принятые в поземельную общину, не имевшие части в пользовании общими угодьями, по крайней мере, не имевшие полных на то прав, не были обязаны участвовать в общинных и государственных службах и податях и только платили общине вознаграждение, о котором было упомянуто выше.

Из сказанного видно, что основанием немецкого сельского устройства было исключительно право собственности общины на землю. Поземельное владение находилось здесь исключительно в руках господствующего класса. Впоследствии из уступок, сделанных общинами в пользу неполноправных владельцев, развилось право их на пользование угодьями, владеемыми сообща. Рядом со старинными вещными правами полноправных членов общины образовались личные права пользования неполноправных. Это подорвало старинное поземельное устройство немецких общин. Его преобразованию существенно содействовало и то, что неполноправные владельцы получили право участвовать в сельском управлении, которое сперва находилось исключительно в руках одних полноправных; они привлечены также к отправлению общинной и государственной службы.

Древнеримские поземельные отношения выработались совсем на других началах. Здесь не земля служила основанием общинного союза, а роды (gentes). Замкнутость народа (populus) покоилась на родовом устройстве. Вся земля принадлежала государству, была публичной (agerpubliais) и отдавалась старинному гражданину только в пользование и владение (possessio). Старинный гражданин, или патриций, и только он один имел вместе с наследственною собственностью (heredium) право на общинную землю, которая находилась не только в общем пользовании, в виде пастбища и т. д., но отчасти и в личном владении (possessio) и пользовании (usus). Впрочем, и они могли быть отняты государством. Право пользования общинной землей патриции присваивали исключительно себе как сословную привилегию. В этом и заключается различие между римским и немецким поземельным устройством. Когда вследствие обширных завоеваний публичные земли (ager publicus) очень значительно расширились, а войны и публичные тягости сильно обременяли плебеев, старые римские граждане (сенат) были вынуждены делать уступки. Плебеям дан надел (assignatiö) земель; участок, отведенный отдельному лицу, стал его наследственной собственностью. Но плебеи не имели прав на землю, находившуюся в общем пользовании; кажется, они имели только издавна право пользоваться общим пастбищем, хотя и за известную плату. Но патриции в первое столетие республики ничего не платили за пользование общими угодьями, и когда введена была плата с пашни, с виноградников и с лесонасаждений (vectigal), патриции сумели от нее отделаться. Только законы Лициния отменили эту привилегию. Вот каким образом и плебеи мало-помалу стали полноправными в пользовании землей, владеемой сообща, но это не было, как и установившиеся впоследствии права неполноправных в немецких общинах, дальнейшим развитием древнего права, а новым правом, неизвестным прежде в Риме, как и в древней Германии.