Турецкая цивилизация, ее школы, софта, библиотеки, книжное дело (Смирнов) — ДО

Из поездки в Константинополь, летом 1875 г.

Я отправлялся в Константинополь под влиянием того выгодного впечатления, какое производила на многих заграничная литература, где Турция, со времени крымской войны, рисовалась в самых розовых красках: все в ней было если уже не прекрасно, то непременно подавало несомненную надежду вскоре сделаться прекрасным. Все знают, например, книгу г. Ферлея: «Modern Turkey». Да и не она одна трубила о «турецком прогрессе», о турецких реформах, ведущих к процветаниюТурции, вплоть до последних событий, разом рассеявших все эти фантасмагории. В свою очередь турки, проживавшие по делам службы в Европе, тоже не пропускали случая в частных беседах рассказать чудеса про свою столицу: какая там благодатная природа, какое там благоустройство, общественная жизнь, войско, театры, ну, словом, все, что хотите, точь-в-точь как в Европе. Неопытному человеку легко приходило на мысль, пожалуй, что турок прежде не понимали в Европе, что на них взводили напраслины, что в сущности они такие же, как и все, обыкновенные смертные, среди которых есть и хорошие люди, найдутся и дурные; но что в общей сложности все это то же, что и везде. Случай дал мне возможность проверить на месте многое, чего я начитался и наслышался про Турцию. По роду специальной цели, с которой я ездил в столицу Оттоманской империи, я искал там не красот природы, не благорастворения воздухов, но обращал преимущественное внимание на состояние турецкого просвещения, насколько оно выражается в настоящее время в различных образовательных учреждениях, в духе и направлении современной турецкой литературы, в образе мыслей и взглядах отдельных личностей из турок, с которыми мне приходилось иметь дело. При этом я не закрывал глаз и от других любопытных в каком-либо отношении будничных явлений в жизни стамбульцев. И вот, этими-то своими наблюдениями, сделанными мною во время моего пребывания в Константинополе летом прошлого года, я и считаю нелишним поделиться с читателем.

I.

Привыкши к некоторым, иногда неизбежным, регламентациям у себя дома, заезжий европеец естественно предполагает их существующими и в турецких общественных учреждениях. Так было и со мною. Предмета первого для меня интереса составляли константинопольские библиотеки. Мне сказали, что для посещения их надобно просить разрешения в министерстве народного просвещения. И вот, первым долгом я отправился в это самое министерство.

Константинополь, как известно, разделяется на две половины, представляющие собою два совершенно различных мирка, на Перу — средоточие всего пришлого и туземного европейского населения, и Стамбул — гнездо чисто турецкого, или, вернее сказать, азиатского люда, так как некоторые его кварталы переполнены армянами и евреями, которые, по внешнему облику и формам жизни, подходят ближе к туркам, нежели к европейцам. Тут же, в Стамбуле, сосредоточены и все главные правительственные учреждения — Блистательная Порта, Сераскерат и др., а следовательно и министерство народного просвещения «Маариф Назарэти», с которым мне понадобилось прежде всего познакомиться. Из Перы в Стамбул ведут чрез Золотой Рог два моста, железный и деревянный. Первый из них очень удобный и чистый, но движение на нем, можно сказать, ничтожное в сравнении с тем, что делается на мосту деревянном, который с раннего утра до позднего вечера положительно кишит народом. Мост этот есть феномен в своем роде. Около него пристают все пароходы, беспрестанно совершающие свои рейсы в близкие и далекие прибрежные окрестности столицы, куда, кроме постоянных жителей, на летнее время много переселяется и ив города. Площадь моста, точно какая-нибудь поляна весною, пестреет всевозможными, самыми яркими цветами верхних одежд турчанок, которые слоняются по нем целыми стадами, то отправляясь, то высаживаясь из пароходов, которые бывают так всегда запружены ими, что за массою их, других пассажиров почти незаметно. Давка, суматоха и болтовня непрерывные. В трех-четырех пунктах стоят кадки с мороженным и около них полунагие продавцы, обыкновенно по двое, которые приглашают публику, крича во все горло нараспев: «Дондурма, дондурма! Шаккяр иши дондурма! Он паралы дондурма!» Газетчики речитативом перечисляют газеты, которые имеются у них в этот день в продаже. Я нарочно обращаю внимание на выражение в этот день, потому что в Константинополе выходит не мало таких газет, существование которых ограничивается лишь несколькими днями: сегодня появится газета; дня через три-четыре, смотришь, уж она прекратилась, а явилась еще какая-нибудь другая. Такова в особенности участь сатирических листков с карикатурами. Мальчишки носят штук по пяти, по десяти резиновых колечек для зонтиков, или несколько тетрадочек папиросной бумаги и тому подобных безделушек, и выкрикивают, не переводя духа, стоимость своего товара в стереотипных выражениях: «Он парая! Он парая!» (по две копейки!) Иной торговец разложит всякую мелочь (щетки, гребенки, стаканы, подсвечники, подносы, мундштуки и т. п.) на две группы и кричит: «Бу тараф гэр нэ алырисен — алтмыш пара; о тараф гэр нэ алырисен — бир черек» (что ни возьмешь на этом краю — стоит 60 пара; а на том конце — один черек)! Затем на протяжении всего места стоят, сидят, и даже лежат всевозможных родов калеки — слепые, прокаженные, безрукие, безногие, скорченные и т. п., и выставляют свои, часто ужасные на вид, увечья, чтобы разжалобить проходящих и вымолить себе что-нибудь на пропитание. Вдруг гам увеличивается; толпа сторонится; по расхлябанным и избитым поперечным мостовым брусьям раздается трескотня и грохот; это едет в карете верховный визирь, предшествуемый и преследуемый своею верховою свитою, состоящею из 8—10 всадников, адъютантов и жандармов, причем последние держат у себя с боку наотмашь ружья. Подходя к противоположному концу моста, вы дохнете отвратительнейшим смрадом, который разит из-под моста от стоячей воды и от нечистот, производимых «каикчами» (перевозчиками), и вступите на стамбуль-скую землю. Тут сейчас стоят дилижансы конножелезной дороги, называемые там трамвэй, разгороженные надвое — для мужчин и для турчанок, потому что женщины других наций садятся где хотят. Но иногда оба отделения захватываются лицами какого-нибудь одного пола, и тогда приходится ждать следующего вагона. Во время поезда кучера не звонят, как у нас, а трубят в рожок. Часто, сверх этого, впереди лошадей бежит хаммал (рабочий, носильщик) и кричит встречным, размахивая палкою: «Варда» (сторонись)! и «Дестур» (позволь)!

Конножелезные дороги проложены в Константинополь везде, где только не встречается препятствий от крутой местности, а потому они идут большею частью все по окраинам как Перы, так и Стамбула, и все-таки местами приходится пристегивать другую пару лошадей цугом, когда дорога идет в гору.

От моста дилижанс довез меня до мечети Ая-Суфья (Св. Софии). Против нее находится большое каменное здание, в котором помещаются многие присутственные места, в том числе и министерство народного просвещения. У широкой деревянной лестницы, ведущей в верхний этаж, где помещается министерство, и напоминающей собою скорее наш черный ход, нежели подъезд большого государственного учреждения, я подставил свои ноги служке, чтобы тот вытер с них пыль, и отдал зонтик на хранение. Поднявшись вверх, я вышел на большую деревянную галерею, по которой распространялись миазмы, свидетельствовавшие о близости мест, обыкновенно устраиваемых у нас как можно подальше. По галерее бегали мальчики лет 15 — 17 в форменных сюртуках, болтали между собою всякий вздор, закусывали и пили шербет у расхаживавшего там разносчика и курили папиросы. Это были воспитанники тут же помещающейся школы, в роде нашей гимназии. Они пришли на экзамен. Из галереи во внутрь ведут несколько дверей, полузавешанных, по турецкому обычаю, стеганными однополыми портьерами, скатанными в трубку и поддернутыми кверху веревкою. Над каждой дверью прибита дощечка с названием того или другого присутственного места (калэм). Министра не было в столице: он еще не прибыл из провинции, где он был генерал-губернатором, и мне надо было представиться его товарищу «мустешару». Я спросил, здесь ли мустешар, и сторож, давши мне утвердительный ответ, вместо обычного у нас доклада, немного отворотил стеганную занавеску и впустил меня в кабинет сановника. Кабинет представляет небольшую комнату, с двух сторон отделенную перегородками и устланную плохенькими коврами. Вдоль стен сплошмя стоят кресла, обитые красным сукном, сильно потертые и даже поломанные. У окна помещается крошечный письменный столик, за которым заседал мустешар. Так как турки пишут, кладя бумагу на колени, то, естественно, им нет надобности в наших длинных и широких письменных столах с зеленым сукном. Столы исключительно служат им складочным местом для бумаг. Поэтому, входя в любое присутственное место, вы видите, что по стенам стоит множество маленьких столиков, на которых находится по одной баночке чернил, а в промежутках этих столов чинно сидят кятибы (писцы, секретари), сложа руки в ожидании занятий, или медленно строчат, наклонившись над своими коленями. Дважды приложив, в знак приветствия, руку к сердцу и ко лбу — раз при входе, в другой севши на кресло, я доложил мустешару, кто я такой и чего желаю. Он произнес протяжно «гяль» (приди)! На этот, обычный у турок зов явился слуга, выслушал приказание и снова удалился. После того пришел секретарь, которому приказано было приготовить для меня рекомендательную бумагу с поименованием библиотек, которые я желал посетить. Так как я не предвидел такого казуса, то, разумеется, и не мог тотчас же припомнить названий всех библиотек, в которых мне хотелось побывать, а тем более сделать между ними выбор. И мне записали те библиотеки, какие, по взаимному соображению мустешара и секретаря, казались более замечательными. Когда я спросил, как же мне сделаться, если понадобится быть в библиотеке не поименованной в бумаге, то мустешар преспокойно объявил мне, что в таком случае я могу снова обратиться к нему и получить новую грамоту. Турок, очевидно, не стесняет сложность процедуры по делу, которое можно устроить разом и просто. По уходе секретаря вошел старик в костюме стамбульского ученого, т. е. в длинном черном халате и в чалме. Это был, как я узнал после, смотритель училища, которое помещалось в здании министерства, Шакир-эфенди. Я никак и не подозревал, что он явился в кабинет мустешара по поводу меня же. Ему было поручено мустешаром сопровождать меня в каждую библиотеку и представлять библиотекарям. Кроме того, он должен был приказать министерскому сторожу отнести в избранную мною для занятий библиотеку ученический столик и стул, для того, чтобы мне было удобнее и покойнее, как пояснил мустешар. Я не знал, чему удивляться — необыкновенной ли внимательности и любезности турецкого сановника, или отсутствию у него серьезных текущих дел, что позволяло ему заниматься такими мелочными распоряжениями, лестными, правда, для человека постороннего, но, в то же время, совершенно лишними и бесполезными, как оказалось впоследствии.

Библиотеки в Турции обязаны своим учреждением вовсе не правительственному попечению о просвещении народа, а составляют особый вид богоугодной благотворительности частных лиц на пользу общую, ради спасения своей души. Какой-нибудь паша или шейх, любивший и собиравший во время своей жизни книги, обыкновенно строит где-нибудь в городе небольшое помещение для этой книжной коллекции, тысячи в четыре-пять томов, отводит возле где-нибудь в углу двора место для своей могилы и, ложась туг костями, как бы и по смерти своей продолжает жить около предмета своих любимых им при жизни занятий и любоваться тем, что другие пользуются его сокровищем и поминают его имя, обыкновенно красующееся над входом в это заветное книгохранилище. Оттого и на самых книгах обыкновенно надписано, что это «вакуф» (приношение) такого-то. Место упокоения учредителя библиотеки становится за-тем фамильным его кладбищем, так что, кроме его самого, вы тут встретите иногда и могилу его отца, жены, детей, братьев н т. п. Таковы, например, библиотеки Рагыб-паши, Ибрагим-паши, Атыфа-эфенди, Ашира-эфенди, и др. Некоторые из них известны в народе более под именем тех кварталов города, в которых они находятся: напр., библиотеку Атыфа-зфенди обыкновенно называют «Вефа-мейдан» или, искаженно, «Мефа-мейдан-кутубханеси», по имени одной площади, которая неподалеку от нее находится.

Все книги в библиотеках рукописные, и разве изредка попадется две-три печатных. Так, в одной библиотеке я обрадовался было, увидев в каталоге оглавление «Тарихн-Русийе» (Русская История), — и что же оказалось? — Это было печатное издание турецкого перевода мемуара из времен Екатерины II некоего французского дипломата Кастеры. Даже кабинеты для чтения, «выраатхане», которых очень много в Стамбуле, и те, за исключением газет, главным образом имеют в составе своем рукописные сочинения, хотя некоторые из этих сочинений давно уже существуют в печати.

В назначенный мне день я опять пошел в министерство народного просвещения к мустешару и получил от него «тескерэ», т. е. пропускной документ, да в придачу проводника, вышеупомянутого Шакира-эфенди, с которым мы и отправились сперва в библиотеку Ашира-эфенди. За нами следовал слуга, неся на голове стол и стул для меня. Пробираясь по тесным улицам друг за дружкою гуськом, мы составили таким образом прекурьезную процессию. В библиотеке Шакир-эфенди представил меня заведующему ею черному, с маленькой курчавой, седой бородою негру, физиономия которого мне уже была знакома: он обыкновенно сидит у решетчатого окна и глазеет на проходящих, так как библиотечное здание приходится на углу улицы, ведущей к базару; а это место бойкое, и его не минуешь, отправляясь в Стамбул. Он в свою очередь поручил своему помощнику выдавать мне книги, какие мне понадобятся. Мне вручили целых три «дефтеря» (каталога), и я при виде их пришел было в неописанный восторг, думая найти в них массу материала для своей любознательности; но лишь раскрыл я их, как тотчас же разочаровался: во всех трех каталогах значилось всего тысячи четыре томов, не более, и все более или менее уже известные сочинения. Но к чему же три каталога? спросите вы. А затем, чтобы сохранить память трех жертвователей этой библиотеки: деда, отца и сына из фамилии Аширов, которые все и схоронены тут же на дворе у самых ворот. Небольшая комната, с сильно потертыми и грязными диванами по всем четырем стенам, служила собственно читальною залою; книги же хранятся в другом чуланчике, представляющем собою особенное каменное здание, куда надо было со двора подняться по лестнице во второй этаж. У турков книги не ставятся, как у нас, на полках, а укладываются плашмя друг на друга, штук по 10—15, так что когда понадобится книга, лежащая внизу, то приходится стаскивать и все верхние.

Я выписал на листке номера книг, которые желал читать, и отдал помощнику библиотекаря, и он мне немедленно принес книги. Когда я стал просматривать одну рукопись и делать из нее выписки, то помощник, обыкновенно ничего не делающий, подошел ко мне сзади, долго присматривался к моему занятию и наконец спросил: «а что ты с этим сделаешь?» Он не мало также дивился тому, что я стал списывать из средины книги и пресерьезно советовал мне писать с начала.

Библиотеки турецкие открыты во все дни, за исключением пятницы, общего мусульманского праздника, в роде нашего воскресенья, и вторника, празднуемого одним ученым сословием, и притом ее раньше четвертого часа «а-ла-турка», т. е. около 11 часов по нашему, или, как говорят турки, «а-ла-франка», а до этого времени библиотекари дают там уроки приходящим ученикам. В Константинополе счет времени двоякий — европейский, называемый «а-ла-франка», и турецкий. Особенность последнего состоит в том, что там первый час полагается утром, а не в полдень. Вследствие этого через каждые 5—10 дней, первый час, смотря по времени года, бывает то раньше, то позже. Поэтому зимой надо постоянно подвигать часовые стрелки вперед, сообразуясь с показанием календаря, а летом, напротив, вертеть их назад и портить часы, как сказал мне раз один турок.

Вообще я заметил, что больше всего библиотеки посещаются «софта», т. е. студентами «медресе», высших школ при мечетях. Одни занимаются там штудированием задаваемых им уроков, которые состоят в извлечении из манускриптов и задалбливании различных толкований на тексты корана и на «хадисы», предания; другие приходят за какими-нибудь справками для своих ученых работ, состоящих обыкновенно в компилировании и перецеживании прежних многословных разглагольствований и толкований касательно предметов теологического свойства. Единственный раз, в библиотеке Нури-Османийе я встретил ученика Мектеби-Султани, лицеиста, который занимался, как он пояснил мне, историческими исследованиями, и, сколько я мог судить по разговору, в самом деле, неглупый малый. Но мне не удалось выпытать у него, что за ученые исследования были, которые он делал в библиотеке. Иногда появляются в библиотеках и «улема» (ученые), но только вовсе не для чтения, а так себе, чтобы отдохнуть, освежиться от жары и поболтать немного. Одному, должно быть уж очень почетному, такому гостю помощник библиотекаря приготовил кофе, устроил кальян и, с видом необыкновенного благоговения пред ученою особою, облобызал край одежды его.

Детский столик, принесенный из министерства, оказался непригодным для меня, и я занимался, сидя на грязнейшем диване. Против меня сидел все время какой-то странный одноглазый "урок-провинциал, приехавший издалека в столицу ради книжной премудрости и целыми днями пыхтевший над разными рукописями и что-то выписывавший из них.

Вычитав что мне было нужно в библиотеке Ашира-эфенди, я вознамерился отправиться в другую. И вот, в одно прекрасное утро я снова иду в министерство для того, чтобы разыскать своего неизбежного проводника Шакира-эфенди; но, проходя вышеупомянутый деревянный мост, я вдруг встречаю необыкновенное зрелище. Вообразите: идет голый с ног до головы человек, мужчина лет под 50. Спрашиваю, что это значит. Мне объяснили, что это Мустафа-эфенди, человек Божий по понятно турок, по нашему же — просто на просто идиот. Я потом опять неоднократно встречал этого блаженного гольца, да притом еще на базаре, по которому всегда разгуливают целыми толпами женщины. И ничего: у турок это бесстыдство как-то совмещается с их глупою щепетильностью насчет женщин: вероятно, по их взглядам, женщины только сами не должны показываться чужим мужчинам, а на разного рода соблазны могут смотреть сколько им угодно.

Прежним порядком мы прошлись с Шакиром-эфеиди в другую библиотеку, находящуюся близ площади Вефа-Мейдан. Так как для меня все было ново и любопытно, то я не чувствовал того утомления во время наших странствований по жаре, которое должен был испытывать бедный старикашка, а потому я и решился впредь оставить его в покое, если это только бyдет возможно. И в самом деле, оказалось, что его сопут-ствование ровно ни к чему мне не служило: я потом ходил по библиотекам один, даже не предъявляя выданного мне из министерства тезкерэ, и не встречал никаких препятствий со стороны библиотекарей, которые выдавали мне зауряд с прочими посетителями всякие книги в каком мне было угодно количестве. Только всегда, входя в библиотеку, я должен был снимать сапоги и оставлять их у дверей и разгуливать в одних чулках. Турки, даже и современные, зимой и летом ходят в галошах, чтобы не вносить в комнаты грязи и пыли на ногах. При этом забавно бывает видеть, когда, например, турок, входя в мечеть, снимет галоши и несет их с собою в руках, разумеется, из предосторожности, чтобы их не украли в его отсутствие.

Библиотека Вефа-Мейдан оказалась несравненно больше и чище ашировской. Она помещается в здании с куполом. Склад книг отделяется от читальни капитальною стеною. В читальне кругом стен vis-a-vis друг другу поставлены, на небольшом возвышении, короткие диваны, и пред ними столики в роде низеньких продолговатых скамеек.

Стамбульские библиотеки, как пояснил мне один турецкий улема, специализируются: в одних больший состав книг, например, по юриспруденции, в других преобладает отдел грамматический и т. п. Весьма забавна картина читающей публики, если посмотреть со стороны: один сидит; другой лежит на спине; третий навзничь, уткнувшись самым носом в книгу. Иной, должно быть увлекшись интересным чтением, заснул сладчайшим сном. Наконец, каждый из посетителей непременно хоть раз проделает обряд омовения и совершит намаз. Для этой цели у одной стены на веревочке висит полотенце, и правоверные, утершись им, перед ним же творят и молитвенные поклоны. Некоторые исполняют обряд этот совершенно механически, потому что зачастую, шепча про себя молитву, в то же время глазеют по сторонам и даже пересмеиваются с соседями.

Каждый из присутствовавших в читальне счел своею обязанностью подойти ко мне, пристально поглядеть на меня и на читанную мною книгу. Встречались даже такие, которые молча, без церемоний, брали у меня из рук книгу и, пошевыряв ее немного, из любопытства, снова отдавали мне. Особенно надоедлив был один мизерненький студентик из арабов, осыпавший меня ежеминутно самыми неуместными вопросам, и хотя я не раз ему давал заметить это, но он не обращал ни малейшего внимания и продолжал с прежнею настойчивостью досаждать мне. Раз как-то он подошел ко мне и по обыкновению уставил свои глаза на меня, не произнося ни слова. Я шутя сказал ему: «что же ты не здороваешься, не говоришь мне: „Салам алейкум!“ А он мне на это отвечает стихом из корана: „не подобает салам неверным; а подобает им проклятие!“ Но он тут же за эту выходку подвергся весьма внушительным порицаниям со стороны других софта за оскорбление „мусафира“ (путешественника), и в особенности досталось ему от дежурного библиотекаря, почтенного старика, который вообще, впрочем, ко всему относился равнодушно: сидел неподвижно и, видимо, тяготился тем, что ему приходилось часто вставать и приносить читателям требуемые книги. Он даже и для намаза не тревожил свою особу, а предпочитал, сидя на месте, что-то шептать про себя. Так как я сидел неподалеку от него, то он беспрестанно справлялся у меня о времени, и как только наступал 9-й, а по нашему 5-й час, он живо вставал, затворял железными ставнями окна и, не говоря ни слова, отбирал из рук читателей книги, которые и относил немедленно в кладовую.

Я уже выше упомянул, что библиотеки состоят исключительно из одних рукописей и притом обыкновенно жертвуемых частными лицами. Теперь же книги даже и в Турции большею частью печатаются; но печатанные книги в глазах благочестивых мусульман не имеют такого достоинства, как рукописи, чтобы они могли быть предметом дарственного при-ношения; других же средств, кроме жертвования, библиотеки не имеют, а потому в настоящее время они почти совсем не пополняются с тою правильною постепенностью, как это делается у нас. Мало того: даже и существующие библиотеки иногда исчезают бесследно, благодаря недостатку надлежащего о них попечения и материальной поддержки. Последнее я узнал по следующему случаю. В числе каталогов стамбульских библиотек, напечатанных ориенталистом Флюгелем, есть ката-лог библиотеки Хафиз-Ахмеда-паши. В нем, между прочим, значатся сочинения „Тарихи-Немче“ (история Австрии), „Дефтери-Немче“ (Австрийский реестр) и „Вака’аи-Азак“ (Азовские события). Все три интересовали меня. В особенности последнее было мне любопытно, потому что касалось истории наших русских владений. Вот почему я и стал усердно разыскивать вышеупомянутую библиотеку. Справляюсь в календаре, где она находится — там ее не оказалось. Прихожу в министерство народного просвещения и обращаюсь за справкою к товарищу министра; но ни он, и никто из его подчиненных не знают о существовании этой библиотеки. Мне сказали там только, что „должно быть, это какая-нибудь маленькая библиотека“. Тогда я принялся расспрашивать о ней частных лиц. Наконец, один „ходжа“, переписывавший для меня рукописи, сказал мне, что он знает медресэ Хафиз-Ахмеда-паши, и вызвался сопутствовать мне и содействовать в отыскании его. Медресэ это находится в одном из самых отдаленных, захолустных кварталов Могаммед-Фатиха (завоевателя). Приходим, стучимся в дверной молоток (В Typции нет звонков: они заменяются молотками. Я с трудом привык е этому странному, можно сказать, просто, дикому обычаю. Среди почти гробовой тишины на улице стучание в ворота похоже на какую-то тревогу и производит на вас чрезвычайно неприятное впечатление). Из ворот высовывается голова турка.

— Здесь медресэ Хафиз-Ахмеда-паши?

— Здесь.

— А библиотека тут есть?

— Нет.

— Куда же она девалась?

— О, давным-давно, лет двадцать тому назад, иди больше, все книги сгорели!

Мне показалось несколько сомнительным то, что библиотека сгорела, а медресэ между тем цело. Опустошительные пожары в Стамбуле не разборчивы и беспощадны н, благодаря необыкновенной скученности строений, истребляют целые кварталы, не довольствуясь каким-нибудь одним зданием. Я тотчас же выразил турку свое сомнение и спросил его, нет ли в числе обитателей медресэ старожилов. Нам привели одного дряхлого старика, который мне пояснил, что давно, еще во времена султана Махмуда, когда свирепствовали страшные пожары, все книги из предосторожности были вывезены в дервишский „текье“ (монастырь), находящийся в окрестностях мечети Эюба, в самом конце города, где они в настоящее время и должны находиться.

В один из праздничных дней я еду на пароходике к Эюбу — этому стамбульскому святилищу, где коронуются султаны, и куда еще не переступала нога ни одного неверного (Во время роковой осады Константинополя турками, один святоша открыл на месте теперешней мечети Эюбийэ мощи какого-то мусульманского проповедника Эюба и указал на это, как на свышнее знамение того, что туркам самим Аллахом предопределено завладеть Константинополем. Эта штука сделала свое дело, воодушевив фанатиков, и с того времени могила Эюба стала предметом благоговения всех правоверных. Над нею построена мечеть, которая окружена самым лучшим по местоположению и по богатству мавзолеем кладбищем. В ней хранится меч пророка, которым торжественно препоясывается всякий вступающий на престол султан. Неверным воспрещается строго переступать порог даже двора этого святилища, не говоря уже о внутренности самой мечети. В Стамбуле еще есть две подобные же святыни, находящиеся на таком же неприступном положении — -это мечеть внутри „Сарай-бурну“, прежнего султанского дворца, и часовня с гробницею султана Могаммеда-Фатиха, находящаяся возле его мечети). Спрашиваю, где квартал Булъбуль-дерэ, а в нем дервишский текье. Мне говорят, что там нет никакого текье, а есть два других, только в соседнем квартале. Взявши какого-то оборванного турка в проводники, я взобрался на гору, на которой был расположен один из монастырей, но, по несчастью, он оказался пуст. Мы обошли все кельи, и, никого не найдя, принялись кричать. На наш зов, наконец, выполз откуда-то один старик-дервиш и объявил, что дервиши все ушли на „гюлеш“ (потешное зрелище, состоящее в борьбе, а настоятель уехал в Стамбул на похороны. Он же сказал, что никакой библиотеки у них нет, и послал меня в другой монастырь. В этом последнем повторилась та же история: точно также мы обошли все пустые кельи и потом принялись кричать. На этот раз вышел толстый, заспанный дервиш. Недовольный, вероятно, тем, что мы его разбудили, он сердито и отрицательно ответил на мои вопросы о библиотеке. Тогда я уже начал обращаться ко всем встречным, и что же оказалось? Действительно, мне указали на одну полуразвалившуюся и без окон лачужку на краю оврага: она-то и была остатком того самого текье, который я разыскивал. Монастырь давно размыт дождями, так как дервиши, по неимению средств, не могли поддержать своего гнездышка, а наконец и совсем бросили его на произвол судьбы; с ними вместе исчезла и перевезенная туда на хранение библиотека Хафиз-Ахмед-паши. Хорошо сохранили ее!

С горя пошел я тогда посмотреть, что это за „гюлеш“, куда отправились все дервиши. Спустившись с возвышенности к сухому руслу, разделяющему всю местность квартала Эюба на две наклонные друг к другу половины, я увидел небольшую площадку. На ней кругом сидела и стояла толпа народа. Среди нее виднелось несколько полураздетых человек, по сильно развитым мускулам которых сразу можно было догадаться, что это были борцы, привлекавшие сюда любопытную публику. На них надеты были только одни узенькие, доходящие до колен штаны из какой-то грубейшей веревочной ткани. Пред началом борьбы они намазывались с ног до головы оливковым маслом. Выйдя на „мейдан“ (арену), они, точно петухи, расхаживали в наклонном положении, похлопывая ладонями по сильно намасленным своим бедрам; потом делали до трех раз такие же одновременные похлопыванья одною рукою по плечу друг другу и вслед затем начинали бороться. Весь интерес тут заключается не в результате борьбы, как у нас — кто кого поборет, а в самом ее процессе, так что, например, свалившийся борец должен стараться мешать противнику своему поднять его. Словом, все искусство состоит в том, чтобы вывести своего противника из одного положения в другое, а в какое — это все равно. Эта возня продолжается минут 15-20, причем борцы, егозя по крупному песку, иногда до крови исцарапывают себе тело. В заключение, борцы обнимут друг друга за талию и расходятся. Поплескавшись несколько водою из мраморного корыта, устроенного под водопроводным краном, борцы затем обходят публику и собирают кто что даст. Турки с необыкновенным удовольствием смотрели на это зрелище; на противоположном площадке пригорке даже сидело много женщин, по-видимому нисколько не стеснявшихся наготою борцов. По временам слышались восторженные восклицания; но мне вся эта однообразная история показалась чрезвычайно скучною, и я, посмотрев на две нары борцов, отправился домой, хотя гюлеш только что приходил в настоящий разгар.

На возвратном пути мне пришлось проходить мимо игрушечного ряда, который находится близ мечети „Эюбийэ“. Лавок десять или даже более уставлены и увешаны множеством деревянных детских игрушек. Между ними я не заметил ни одной оригинальной, а все они были плохим подражанием европейским: тут были и лошадки, и лодочки, и тележки, и зайчики, и т. п., но все это до такой степени сделано грубо, что с величайшим трудом можно разобрать, что изображает собою та или другая игрушка, так что наши гостиннодворские изделия второго рода могут считаться верхом совершенства в сравнении с тем мусором, которым должны утешаться турецкие ребятишки.

II.

Уже не раз случалось мне проезжать в дилижансе мимо большого каменного серого дома, на котором красуется надпись „Дару-ль-Фуну’нн“. Давно мне хотелось узнать, что это за „Дом наук“; но сперва я думал, что доступ в него сопряжен с такими же затруднениями, как, например, в мечеть Ая-Суфья, или в другие высшего разряда общественные здания и заведения. Ничуть не бывало. Читаю раз в газетах объявление о художественной выставке, открывающейся в здании „Дару-ль-Фунн“. Лучшего случая и желать было не нужно. Отправляюсь; плачу 2 пиастра за вход и вхожу в верхний этаж, где помешалась выставка. Она состояла исключительно из одних картин да еще нескольких маленьких лепных работ. В числе экспонентов были как природные турки, так и лица итальянского, очевидно, происхождения, и притом как мужчины, так и женщины. Картины большею частью написаны масляными красками, но было также несколько и акварельных работ. Из сюжетов преобладающим был батальный. Собственно говора, такое учреждение, как картинная выставка, было явным нарушением заповеди Магомета, воспрещающей делать какие бы то ни было изображения, кроме только различных хитросплетений арабских букв, в форме каких-нибудь стихов корана или иных мудрых изречений. Но это святотатство вполне искупается свойством живописи, которая далеко не настолько обольстительна, чтобы могла увлечь правоверного единобожного мусульманина в идолопоклонство. Неправильность теней, отсутствие симметрии в частях тела, ни с чем несообразный подбор красок, неудачная группировка, неестественность поз и уродливость фигур — вот отличительные свойства огромного, если так можно выразиться про маленькую выставку, большинства выставленных картин. Вообразите, например, морское сражение, происходящее ночью: кругом мрак, нарушаемый вспышками огнестрельных оружий, и ко всему этому ясное, голубое, как среди бела дня, небо. Такова одна из многих картин Нури-бея, имя которого чаще всех встречалось мне. После него всех плодовитее оказался какой-то Ахмед-бей. Портрет султана Махмуда, едущего верхом со свитою, показался мне необыкновенно знаком. Я стал припоминать и вспомнил, что когда-то я видел точь-в-точь такую же русскую лубочную картинку, подобного же сюжета: такое же отсутствие всякой симметрии, перспективности и естественности в расположении группы и такая же страшилищность физиономий. Большая часть картин этого экспонента все пейзажи. Таковы, например, с французской подписью „Effet du matin“, „Прогалина в лесу“, „Гюльхане“, место близ старого султанского сераля, „Цветы и плоды“, „Гексу“ („Сладкие воды“, гулянье в окрестностях Стамбула). Из произведений других пейзажистов были выставлены „Швейцарский пейзаж“, „Стадо коров“ Халиль-бея, в которых наиболее выдающимся недостатком было отсутствие надлежащих теней. В этом же роде картина Али-бея с подписью „Sujet Arabe“, изображающая араба, едущего через воду на белом коне, у которого шея в таком же пропорциональном отношении к остальному туловищу, как у лебедя. Два „Багдадские виды“ Хамди-бея похожи были скорее на наскоро набросанные неопытною рукою эскизы, чем на законченные картины зрелого мастера: четвероугольные белые дворики, да в соседстве их нечто вроде озера — вот все элементы этих двух видов. Подобно тому, как и у нас, почти на каждой выставке бывают произведения, рассчитывающие не на могучесть и художественность творчества, а на легкость сюжета, раздражительно щекочущего развращенные фантазии, и тут оказались в этом же роде приторные конфетки. Такова, например, полунагая женщина — крайне неудачное, по чрезвычайной бледности лица и по кривизне частей тела, творение какого-то Телемака Эксерджана, надо полагать армянина, судя по фамилии. Представьте себе, что у этой фигуры, изображенной в полуоборот, одно плечо пришлось выше уха. К этой же категории надобно отнести и так названную „Психею“ Монтанн, которая как нельзя более была в pendant домашним птицам, подвешенным к ней снизу и относительно которых, говоря без преувеличения, трудно было догадаться, к какой они принадлежат породе. Портреты и этюды почему-то все изображали лица неестественно кофейного или просто желтого цвета и лишены всякой выразительности и типичности, каков, например, этюд женской головы Хамди-бея и портрет армянина, Ибрагима Захарьи. Старик, с турецкой книгою в руках, произведение какого-то Мустафы, до чрезвычайности типом своим напоминал русского мужика. Единственно, что было сносного в этой коллекции — это портрет масляными красками работы m-ше Джерихан, и другой портрет тушью — работы Абрагама. Вообще видно было, что живопись есть еще дело новое и непривычное туркам, и если было что сколько-нибудь похожего на живопись, то принадлежало проживающим в Константинополе итальянцам; туземцы же не отличились.