Записка об освобождении крестьян в россии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Многие убеждены, что Россия по своим естественным условиям — одна из самых богатых стран в мире, а между тем едва ли можно найти другое государство, где бы благосостояние было на такой низкой ступени, где бы меньше было капиталов в обращении и бедность была так равномерно распространена между всеми классами народа.

Пока внешнее спокойствие и политическое могущество нас ослепляли, мы мало обращали внимания на это явление, но теперь, когда неудачи войны заставляют нас напрягать все наши силы, недостаток материальных средств невольно бросается в глаза и поставляет в обязанность каждого русского серьезно думать о причинах такого состояния и о средствах изменить его к лучшему.

Причин нашей бедности очень и очень много, как-то: ошибочная система управления; отсутствие строгого правосудия и правильного кредита; целый кодекс стеснительных для промышленности и торговли правил, вследствие которых ни та, ни другая не могут свободно развернуться, как в других странах; гибельное начало хозяйственных заготовлений и хозяйственного управления вообще, имеющее в нашей государственной администрации, к несчастью, такое обширное применение; глубокое невежество всех классов народа, не исключая и высших, из которых большею частью пополняются ряды чиновников и правительственных лиц.

Все эти причины действуют более или менее гибельно. Но ни одна не проникает так глубоко в народную жизнь, ни одна так не поражает промышленной деятельности народа в самом ее зародыше, ни одна так не убивает всякий нравственный и материальный успех в России, как крепостное право, которым опутана целая половина сельского народонаселения империи.

I.

Двадцать пять с половиною миллионов жителей мужеского и женского пола в нашем отечестве лишены самых первых, самых скромных зачатков гражданской свободы, — права по своему усмотрению заниматься тем или другим промыслом и произвольно отлучаться из своего места жительства; вопреки всякому здравому смыслу, они лишены самого действительного побуждения к занятию промыслами — права требовать плату или вознаграждение за свой труд, чего он действительно стоит.

Не одни помещичьи крепостные поставлены в это положение. Нет, несколько сословий или, правильнее, званий, по имени свободных, не знают всех или большей части этих прав и могут быть, по всей справедливости, названы крепостными государства или правительства. Так противоестественно устроен наш гражданский быт, несмотря на то, что мы учимся вот уже слишком полтораста лету других народов, обогнавших нас целыми веками на пути гражданского развития и преуспеяния.

Исчислим в должной постепенности сословия или звания, на которых более или менее тяготеет государственное крепостное право.

Во-первых, сюда принадлежат крестьяне, по названию вольные, но приписанные к разным ведомствам, к казенным и посессионным фабрикам и заводам2, к корабельным лесам, к благотворительным заведениям, к почтовому управление (ямщики), к конюшням и пр3. Такие крестьяне несут в пользу государства известные натуральные повинности и находятся под управлением того ведомства, к которому приписаны. Стало быть, род их занятий определяется начальством, а не доброю их волею. Притом чиновники, пользуясь огромными правами, предоставленными у нас всякому начальству, не забывают себя, управляя подчиненными им крестьянами.

За ними следуют крестьяне удельные и дворцовые, состоящие под управлением департамента уделов4. По названию и они вольные, но стоит поближе вглядеться в многосложный порядок управления ими, чтоб удостовериться, что они мало чем отличаются от крепостных помещичьих. Весьма значительная плата установлена для выкупа крестьян из удельного ведомства; притом выкупаться можно только в купцы, и то не иначе как с согласия удельного ведомства; земли, приобретаемые удельными крестьянами в частную собственность, записываются и числятся вместе с удельными землями; мирская запашка составляет для этих крестьян весьма тяжелую и обременительную натуральную повинность, полезную теперь исключительно для одних чиновников, потому что запасные магазины по удельному ведомству5 уже давным-давно наполнены. Все эти обстоятельства, вместе с излишним, мелочным вмешательством удельного управления во все малейшие подробности крестьянского быта, показывают, что первые зачатки гражданской свободы также не существуют для них, как и для многих званий в России.

Многие думают, что удельные крестьяне зажиточнее государственных. Это очень может быть и даже весьма естественно. Вспомним, что еще недавно бедные и разоренные удельные крестьяне были переданы в ведомство министерства государственных имуществ, а зажиточные и богатые государственные крестьяне во всей Симбирской губ., взамен их, обращены в удельное ведомство. Водворить такими способами цветущее хозяйство между удельными крестьянами — если оно и действительно таково — весьма не трудно.

Гораздо более названных двух видов стеснены и лишены гражданских прав различного наименования военные поселяне6. Нельзя без содрогания вспомнить, как образовались наши военные поселения: простых мужиков в один прекрасный день вдруг обстригли, обрили, одели по военному и во всех подробностях домашнего и общественного быта подчинили военной дисциплине, военному начальству и военному суду! Страшный формализм, тупое, мелочное, несносное фельдфебельское педантство и казарменный наружный порядок и чистота, в применении к хозяйственным и административным делам, были бы смешны, если бы не были так притеснительны. Военные поселяне — это крепостные, военного ведомства. Вдобавок, их положение; бедственное и в материальном, и в нравственном отношении, никому, кроме чиновников и начальников, не приносит пользы: войско от него не выигрывает, а правительство положительно теряет, потому что обязано содержать многосложное и многочисленное управление, издержки на которое ничем не окупаются.

Восходя постепенно выше и выше по этой горестной лестнице, мы встречаем, после военных поселян, многочисленный класс мастеровых людей7 всякого рода, приписанных к казенным заводам, фабрикам и даже к небольшим заведениям и мастерским, как-то: к типографиям, лабораториям, чертежным и пр. Сюда относятся: тульские оружейники, мастеровые на горных заводах, наборщики и печатники московской университетской типографии и т. п. Этим мастеровым или вовсе не назначена задельная плата8, или назначена самая ничтожная, а выход из сословия запрещен. Звание рабочего и мастера наследственно и наследственно обрекает их государственному крепостному праву. При этом мастеровые на горных заводах подчинены управлению, дисциплине и суду военному. Так государство присваивает себе, почти без вознаграждения, труд вольных людей, нарушая тем самые основные понятия о справедливости, самые бесспорные гражданские права, и вдобавок само терпит оттого большие убытки.

Далее мы должны назвать — как ни больно это русскому сердцу — многочисленную категорию тех, которые поступают в службу по рекрутским наборам. Ежегодно, в мирное время, государство вырывает из среды земледельческих и промышленных классов огромные массы людей, составляющие цвет народонаселения, из которых самая ничтожная часть возвращается назад. Трудно представить себе что либо несправедливее, тягостнее для народа, разорительнее для государства и противнее здравому смыслу — нашего устава о рекрутской повинности. Срок службы полагается 25-летний. Такая долгая служба перестает уже быть повинностью, а становится просто обращением в крепостное состояние государству, тем более, что дети, внуки, правнуки и отдаленнейшее потомство сданных в рекруты тоже обязаны служить государству. Правда, блаженные памяти государь император Николай Павлович облегчил судьбу находящихся в строевой службе, установив для них бессрочные отпуска9 после 15, 12 и даже 10-летней службы; но бессрочно-отпускные стеснены столькими мелочными, педантическими требованиями, смотрами, явками, для которых, как будто нарочно, выбрана самая рабочая пора, что им невозможно свободно, без помехи, заняться каким бы то ни было постоянным промыслом до получения чистой отставки; нестроевые же обязаны отслужить в действительной службе полный срок и бессрочным отпуском не пользуются.

Впрочем, тягостная обязанность прослужить почти всю жизнь солдатом есть еще наименьшее из зол нашей рекрутской повинности. Гибельная сторона ее, противная всякой справедливости, всякому разумному понятию, заключается в том, что рекрутский набор доставляет у нас государству не одних строевых солдат, обязанных нести военную службу, но также тысячи мастеровых и рабочих всякого рода, даже простых сторожей на крепостном праве, т. е. с правом заставлять их работать, без всякого или почти без всякого вознаграждения, за черствый кусок хлеба, за самое скудное содержание. Ежегодно тысячи людей отрываются от промыслов, от занятий, от сколько-нибудь независимой жизни, чтобы потерять, почти навсегда, всякую тень гражданских прав и гражданской свободы. Эти тысячи людей распределяются в денщики, в мастеровые на заводах и фабриках, в рабочие баталионы и роты, в писаря, в казенные типографии, в служительские команды, в множество рабочих должностей, которые не представляют и тени военного назначения. Они тоже остаются казенными крепостными наследственно.

Судьба солдатских детей, кантонистов10, самая жалкая и горестная. Трикраты счастливы они, если им доведется остаться до 17-ти или 20-ти лет где-нибудь в деревне и поступить на службу или в распоряжение начальства не с первой юности: по крайней мере они успеют сложиться физически. Но горе кантонистам, с детства поступающим в кантонистские школы и в разные выучки! Отданные в руки чиновников, они умирают толпами, а те из них, которые выдержат школу лишений и дурного обращения, созданную корыстолюбием, равнодушием или невежеством их начальства, возрастают без всякого нравственного образования, большею частью без всякого понятия о семействе и собственности, и выходят в жизнь безнравственными людьми, закаленными на всякое зло и достаточно обученными только для того, чтобы быть величайшими плутами и негодяями. После выучки (которую ни под каким видом нельзя назвать воспитанием) они распределяются в разные должности, мастерства, в технические заведения, в военные писаря, получая казенный паек, одежду и квартиру и самое ничтожное жалованье, и завися вполне, безотчетно, от своего начальства, которое нередко вгоняет их в гроб и работой, и неумеренными наказаниями. Дать военному писарю 300—400 розог — дело самое обыкновенное! Таким образом кантонист, поступивший на службу в какую бы то ни было нестроевую должность, есть вещь пишущая или работающая. Положение его безвыходно, безотрадно. Довольно сказать, что на капсюльное заведение, где постоянное обращение с ртутью убивает человека в 5, а по большей части в 8 лет11, рабочие не нанимаются, а берутся из кантонистов! Нанимающийся, по крайней мере, идет на смерть добровольно, может хоть своему семейству выговорить какие-нибудь выгоды, а тут правительство осуждает людей на смерть — даром! Что мудреного, после всего сказанного, если из кантонистов почти всегда выходят самые отъявленные и бессовестные негодяи? Те из них, кои выдержат чистилище, т. е. лет 12 или 20 чуть-чуть не каторжной службы, становятся классными чиновниками и поступают в разные мелкие должности, иные из них дослуживаются и до чинов покрупнее. Нетрудно себе представить, какие понятия и какую нравственность они приносят с собою в государственную службу.

Говорят, что правительство намерено уничтожить звание кантонистов. Дай Бог, чтобы это была правда! Дай Бог, чтобы скорей исчезло это уродливое, противоестественное учреждение!

Таковы главные виды государственного крепостного права. Ему подлежат более 4 000,000 душ обоего пола, не считая в том числе поступивших в этот разряд из разных званий по рекрутским наборам и солдатских детей {Сюда принадлежит по 9-й народной переписи:

Мужского пола

|

Женского пола

Крестьяне, состоящие под управлением департамента уделов и удельные, а также ведомств: кабинета его величества и дворцового: | 852,144 |

946,564

Приписанных к государственным конским заводам | 91,290 |

S6J66

Принадлежащих общественным заведениям | 12,342 |

17,379

Принадлежащих и магистерского ведомств | 15,303 |

16,595

Архиерейских и монастырских служителей | 5,091 |

-

Приписанных к казенным горным и прочим заводам и фабрикам | 209,222 |

225,829

Мастеровых, приписанных к дворцам | 748 | ==== 982

Мастеровых, приписанных к горным и винокуренным заводам и соляным промыслам и фабрикам | 137,408 |

106,980

Тульских оружейников | 9,061 |

9,682,

Охтенских и Адмиралтейских поселян Черноморского флота | 8,507 |

8,563

Лоцманов | 1,557 |

-

Лесных сторожей | 920 | ==== 649

Лашманов | 115,981 |

-

Ямщиков | 26,320 |

31,933

Регулярного военного поселения | 320,941 |

308,261

Соляных возчиков при Эльтонском озере | 426 | ==== 258

2,004,772 |

2,049,925

1,051,697

}.

Частное крепостное право, конечно, не хуже государственного, особливо в сравнении с поступающими в государственное крепостное состояние по наборам и из солдатских детей; но справедливость требует сказать, что оно и не лучше. Одно стоит другого.

В личном отношении положение помещичьих крепостных может быть и стало теперь несколько легче против прежнего, благодаря времени, успехам образования и строгим мерам, принятым в царствование императора Николая I, но то же самое образование, которое несколько смягчило варварское обращение помещиков с крепостными, научило их смотреть на последних как на капитал, из которого надобно извлекать как можно более дохода. Очень многие помещики поняли, что невыгодно терзать и забивать крепостных, что лучше пользоваться ими, как подобает умным и расчетливым хозяевам. А как меры правительства полагают предел жестокости, а не корыстолюбию владельцев, то в материальном отношении состояние крепостных весьма значительно ухудшилось против прежнего: их повинности, оброки и другие обязанности к владельцам в последние 10, 20 лет удвоились и утроились; особенно нагло увеличена цифра крестьянских повинностей вокруг столиц и преимущественно около Петербурга, где вместе с оброком, весьма значительным, обыкновенно отбываются крестьянами и разные работы. Оброки с крепостных, отпущенных по паспортам, у которых нет ни земли, ни тягла в господском имении, — безобразны. Один помещик, проживающий в Петербурге, берет с своих крестьян, торгующих по свидетельствам, ежегодно по 450 р. сер. с каждого; а сколько таких владельцев, которые берут с своих крестьян в год до 60 р. сер. оброка. Такая повинность не имеет даже того, весьма любимого помещиками, оправдания, что она будто бы взимается за землю, которою пользуются крестьяне; ибо оброк с крепостных, живущих по паспортам, есть налог на труд, личная подать, часто до того неумеренная, что лишает крепостного всякой энергии, всякой охоты заняться чем бы то ни было. Один маляр, проживавший в Петербурге и плативший с братом своим в год 400 руб. асе. оброку, жаловался на свою судьбу и на крепостную зависимость. Ему заметили: «зато семья твоя не замерзнет, когда у тебя сгорит изба, барин построит новую». — «Это так, отвечал маляр, да я плачу барину по 200 р. вот уже десять лет, а это — 2,000 руб.; — останься эти деньги у меня в кармане, я бы четыре избы на них построил».

Есть примеры еще более горестные. В 1842 году, у одного из известных кондитеров на Невском проспекте служил лакеем один крепостной человек. Хозяин заведения был им во всех отношениях отлично доволен, но, несмотря на то, должен был заменить его другим, потому только, что за взносом оброка из жалованья бедняк не имел довольно денег, чтоб одеться порядочно, как требовалось в кондитерской. На его место поступил вольный, а он — что с ним сталось? Спился ли он с горя или попал в солдаты, или другая горькая постигла его судьба?

Положение крепостных, служащих барину лицом и работою, еще печальнее. Оброчный может, по крайней мере, употребить себя, как ему удобнее и лучше, по своему усмотрению; служащий лицом не пользуется даже и этим сомнительным преимуществом. Труд обязательный, без вознаграждения или с самым ничтожным вознаграждением, и при том не добровольно избранный по наклонности, а по принужденно — вот существо крепостного права в экономическом отношении. Сколько оттого пропадает без пользы сил, погибает и замирает способностей и талантов! На барщине человек работает, по крайней мере, вдвое хуже, чем у себя дома и на своем поле. Поразительным этому доказательством служит то, что у крепостного мужика с батраком различный бывает договор, смотря по тому, нанимается ли батрак ходить на барскую работу вместо мужика или работать у последнего в доме и на его поле. В первом случае батрак идет за меньшую плату, а во втором — за большую. А какова крепостная домашняя прислуга, — лучше всего доказывается тем, что множество помещиков предпочитают наемную, и в больших домах такая прислуга вошла в обычай.

Частному крепостному праву подлежат более 21 500,000 душ обоего пола, а именно крепостных помещичьих крестьян 20 589,178, дворовых людей — 1 035,924.

Следовательно, всего государственному и частному крепостному праву подлежат у нас 25 498,930 душ обоего пола, тогда общее народонаселение империи, за исключением Финляндии, Царства Польского, Американских владений и Закавказского края, составляет, по официальным сведениям, 56 313, 323 души.

II.

Государственное крепостное право возникло у нас во времена невежества и варварства, а теперь распространилось и поддерживается вследствие совершенно ошибочных понятий о пользах и выгодах государства и вследствие противного здравому смыслу устройства военной повинности в России.

В наше время всеми признано за несомненную истину, что правительству не след заниматься никаким промыслом, никаким изделием, никаким заготовлением хозяйственным образом, потому что подобные операции, в последнем итоге, всегда, непременно, приносят правительству, а след. и государству, не прибыль, а убыток. Наш государственный совет давно уже высказывает эту мысль при всяком удобном случае и требует ее приложения к нашему внутреннему управлению в обширных размерах, — но все понапрасну. Наконец, теперешние, чрезвычайные военные обстоятельства, уяснившие для всех то, что до того времени понимали лишь немногие, окончательно доказали всю справедливость этого просвещенного требования; наши ружья, орудия, военные и артиллерийские снаряды, заготовленные на казенных заводах, во многих случаях оказывались дурного качества и не выдерживали сравнения с иностранными. Люди специальные, близко знакомые с делом, утверждают, что одно только и есть средство сравняться в этом отношении с иностранными государствами — заказывать снаряды и оружие частным фабрикантам и заводчикам. Совершенно то же самое должно сказать и о всех прочих казенных заводах, фабриках и промышленных заведениях: они существуют в убыток правительству, обыкновенно крайне стеснительны для частной промышленности, а между тем мало-помалу приходят в упадок.

Горное дело, с такими неимоверными трудами и усилиями насажденное и развитое у нас Петром Великим, падает с каждым годом: действие многих казенных горных заводов прекращается под тем предлогом, что выручка не покрывает издержек производства. Может быть, оно и действительно так, но от чего? Объяснения должно искать в казенном управлении, которое всегда и везде оказывалось совершенно неудовлетворительным. В этом смысле можно безошибочно сказать, что передача сибирских рудников из ведомства кабинета в министерство финансов и из министерства финансов в ведомство кабинета, конечно, не поможет горю.

Когда есть очевидные, поразительные доказательства тому, что при казенном управлении никакая отрасль промышленности хорошо идти не может, когда постоянно, по всякому малейшему поводу, об этом напоминает государственный совет, — от чего же держится и более чем когда-нибудь процветает эта убыточная для правительства, гибельная для промышленных сил государства и в высшей степени притеснительная для целого народа система? От того, что она поддерживается и защищается перед правительством целыми легионами совсем ненужных чиновников, которые, сверх жалованья, находят свои выгоды в управлении казенными заводами, фабриками и другими промышленными заведениями и потому отстаивают настоящий порядок дел всеми возможными средствами; правительство же почему-то не понимает, до какой степени вредна и гибельна эта система во всех отношениях. Доказательства сказанному можно видеть во всех тех делах (конечно, давным-давно сданных в архив), в которых шла речь о закрытии или продаже какого бы то ни было казенного промышленного заведения.

Есть и другая истина, тоже признанная в наше время за неподверженную никакому сомнению, — что вольная работа по договору во всех отношениях лучше подневольной и даровой. В простом народе, который сам работает обоими способами, эта истина давно уже известна; в его устах выражения: «казенная» и «барщинная» работа, исполняемые поневоле и даром, означают плохую, ленивую работу.

Нынешняя война, вместе с большими бедствиями принесшая нам столько пользы, и в этом отношении многим открыла глаза12. Говорят, что летом 1855 года его императорское высочество генерал-адмирал13 имел случай лично убедиться в преимуществе вольной работы, по поводу постройки разного рода судов для Балтийского моря: работа производилась лучше и скорее вольнонаемными, чем морским рабочим экипажем и казенными мастеровыми. Впрочем, еще задолго до войны, у многих помещиков-фабрикантов и заводчиков крепостные их крестьяне уже работали (и теперь работают) на их фабриках и заводах по вольному договору и за вольную, договорную плату; даже есть примеры, что только этим способом и можно было поправить и поднять фабрики, первоначально основанные на крепостном праве.

Если, следовательно, вольный труд выгоднее подневольного и для правительства, и для частных владельцев, то о пользе свободной работы в сравнении с крепостною для государства и говорить нечего! Вольный наем передает в массы народа много денег; деньги эти, проходя чрез тысячи рук, распространяют довольство, а довольство есть самый надежный и обильный источник государственных доходов. При довольстве и подати поступают сполна, и доход от пошлин возрастает, потому что чем больше проживает народ, тем больше он платит пошлин. Прибавим к этому, что вольная работа по найму идет гораздо скорее, чем подневольная, потому что каждый хочет заработать как можно больше. Совсем другие последствия для государства от крепостного, невольного труда, без платы или с малой платой: такой труд держит массы рабочих в нищете, и они оттого почти ничего не покупают, ничего не проживают и, стало быть, не доставляют или почти не доставляют казне дохода. Да и работает человек вяло, неохотно, зная, что от труда ему ничего не прибудет и быт его не улучшится. Самое даже желание улучшить положение свое в нем мало-помалу угасает. Нравственное и физическое бездействие и дремота постепенно овладевают массами и делают невозможным всякий успех, всякое развитие… До такого усыпления уже дошло сельское народонаселение в Белоруссии. Все знают, каково это состояние для государства и выгодно ли оно для правительства.

Все здесь нами сказанное не удивит никого новизною. Отчего же число казенных подневольных работников не только не уменьшается, а напротив, с каждым годом растет? Частью оттого, что и изложенные нами простые истины понимают далеко не все, даже и из высших правительственных лиц, — так низок у нас уровень образования в кругах административных, — частью же потому, что если подневольный труд не выгоден для правительства и бедствен для государства, то он, в замен того, очень полезен для чиновников, заправляющих казенными работами и рабочими, а классы и лица, заинтересованные в том, чтоб этот порядок дел изменился, не имеют никакого голоса.

Наконец, война, потрясшая многие из наших закоснелых предрассудков, осязательным образом опровергла и господствовавшие доселе в России воззрения на военное образование солдата, — воззрения, на которых, казалось, незыблемо основан наш давно устаревший рекрутский устав. Обучение рекрута, направленное почти исключительно на маршировку и выправку, а не на действительное знание службы и уменье владеть оружием, было одною из главных причин, почему у нас удержан такой продолжительный срок отправления обязательной рекрутской повинности, ибо в самом деле не малого времени нужно было, чтоб сделать ловкого солдата из неуклюжего и косолапого мужика; это же было и одною из главных причин, почему значительное сокращение срока военной службы почиталось у нас записными знатоками военного ремесла решительно невозможным, а без такого сокращения нельзя было и помышлять о преобразовании нашего рекрутского устава, потому что все основные положения его и правила были неизбежным последствием долговременного срока обязательной военной службы. Если человек должен быть солдатом в течение почти всей своей жизни, то уже этим самым условливается, что нельзя призвать всех к военной службе, что она есть самая тяжкая повинность, от которой привилегированные сословия избавляются, что рекрут совсем оставляет прежнее свое звание и переходит в полную, безраздельную зависимость от военного управления, что по правам и льготам как сам солдат, так и жена его и дети становятся в исключительное положение и берутся под особенное покровительство государства, службе которому он посвятил все свои силы и время. Но теперь, когда все усилия направлены к тому, чтоб по возможности очистить рекрутскую школу от мелочей и педантизма, как можно более упростить ее и приспособить к действительным потребностям военного звания, — теперь приспело, кажется, время и наступила возможность серьезно подумать о совершенном изменении гражданского положения солдата и из казенного крепостного в течение всей почти жизни обратить его в подданного и гражданина, обязанного пред государством лишь несколькими годами военной службы.

Из всего сказанного следует, что для упразднения в России государственного крепостного права должно принять следующие меры:

Во 1-х, все правительственные промышленные заведения, какие бы они ни были, а именно: заводы (в том числе и горные), фабрики, мануфактуры, мастерские всякого рода, типографии, литографии и т. п., без всякого изъятия, или продать в частные руки (лицам или компаниям русским и иностранным), или же, если покупщиков не найдется, — отдать тоже в частные руки, в арендное содержание, а приписанным к ним мастеровым и рабочим предоставить избрать род жизни по своему усмотрению.

Во 2-х, всех крестьян, приписанных к каким бы то ни было ведомствам, заводам, фабрикам, заведениям и т. п., подчинить одному управлению и закону с свободным сельским населением империи вообще, уволив от всех особенных натуральных и денежных повинностей, которыми они ныне обложены в пользу своих ведомств.

Эти две меры, предоставляя приписным гражданские права, которых они теперь, весьма несправедливо, более или менее лишены, имели бы еще и то благодетельное последствие, что бесчисленное множество штатов, управлений, ведомств и должностей могли бы быть упразднены. Не забудем также, что по окончании нынешней войны правительству понадобятся огромные капиталы для восстановления разрушенного и истребленного войною, для развития и усиления того, что оказалось в прежнем виде слабым и недостаточным, для пособия целым краям империи, более или менее пострадавшим от военных действий, но в особенности, чтобы поддержать государственный кредит. Откуда взять на все это капиталы? Создать их возвышением существующих налогов и установлением новых — невозможно, особливо тотчас же после войны и больших пожертвований, уже понесенных всеми классами народа. Сделать новые займы, внешние или внутренние, — слишком обременительно для государства и в настоящем, и в будущем. Продажа и отдача в аренду промышленных казенных заведений была бы едва ли не одною из действительных мер, чтобы выйти правительству из теперешнего затруднительная положения, потому что, будучи вернейшим средством к развитию у нас промышленности, представляя впереди существенное сокращение государственных расходов чрез постепенное уменьшение должностей и штатов, она в то же время доставила бы в руки правительства разом значительные капиталы и тем дала бы средства для покрытия неотлагательнейших издержек. Горные заводы, теперь закрытые, потому что казне невыгодно управлять ими посредством чиновников, пошли бы с торгов за выгодные цены; то же можно сказать о продаже или передаче в частные руки с.-Петербургско-московской железной дороги, и т. д.

В 3-х, заведение кантонистов совершенно упразднить, предоста-вя солдатским детям право оставаться в том звании, к которому принадлежали их отцы до поступления в рекруты, или же приписаться к другому званию на общем основании.

В 4-х, постановить основным законом империи, не терпящим ни малейшего изъятая, что поступающий на службу по рекрутским наборам ни под каким видом и предлогом не может быть употреблен ни в какую службу, исключая собственно военной, в самом строгом значении этого слова, т. е. такой службы, которая прямо и непосредственно относится к военному ремеслу, а не числится военной по одному мундиру и произвольно данному названию.

В 5-х, все не военные должности и службы, наполняемые ныне, совершенно неправильно, людьми, сданными в рекруты или кантонистами и солдатскими детьми, — сторожей, рассыльных, швейцаров, писарей, фельдшеров, кондукторов, денщиков, мастеровых, служителей, рабочих и т. п. в полках, заведениях всякого рода, штабах, ведомствах, мастерских и вообще где бы то ни было и каковы бы ни были должности, если только они не военные в самом бесспорном смысле слова, — замещать вольнонаемными, служащими по желанию и за условленную плату. Подобная мера, по необходимости, заставит серьезно подумать об упразднении тысячи должностей, которые существуют теперь только потому, что, по-видимому, дешево обходятся правительству или, правильнее, ведомствам.

В 6-х, собственно военную или рекрутскую повинность устроить на следующих основаниях:

а) Срок службы установить семилетний. Чрез это: 1) поступающий в военную службу не был бы, как теперь, отрезанным ломтем для общества и семьи и мог бы большую часть своей жизни принадлежать к своему званию и заниматься своим промыслом; 2) народонаселение сохранилось бы лучше и могло бы беспрепятственно умножаться, что по малонаселенности империи имело бы самые благодетельные последствия. Мы не Европа. У нас еще места много и очень много нужно рук и голов; 3) большая часть рекрут, сохраняя и по вступлении в военную службу живую связь с своей семьей и своим родным краем, в надежде скоро возвратиться, не теряли бы, как теперь, гражданских привычек, и старались бы помнить свое ремесло, зная, что оно скоро опять понадобится; 4) рекрут не терял бы, как теперь, гражданских прав в своем краю и семье, не становился бы круглым бобылем, и, след.; 5) шел бы на службу охотнее, а с тем вместе меньше было бы побегов и военных дезертиров.

б) Обязать к военной службе все звания и состояния без исключения, начиная с 18-летнего возраста, уволив от этой обязанности только негодных для военной службы по причинам физическим, также учащихся и готовящихся к некоторым должностям и занятиям, состоящим под особым покровительством, как-то: к духовному сану, в медики, художники, ученые и проч. Вместе с тем предоставить всякому право нанимать вместо себя в службу другого, не обязанного более службой. Дворянам и окончившим курс в разных заведениях предоставить служить с правами, им теперь предоставленными. Чрез это: 1) в распоряжении правительства было бы постоянно значительное число войска; 2) каждый, отслужив свой срок лет 25-ти отроду, был бы уже совершенно свободен и мог бы устроить свою судьбу и образ жизни по своему ближайшему усмотрению — важное условие для промышленных классов народа, живущих трудом, а не процентами с капитала.

в) После семилетней службы дается чистая отставка. Отслуживший свой срок возвращается в свое сословие или приписывается к другому и совершенно, во всех отношениях, выходит из зависимости от военного начальства.

г) В течение всей службы солдата, жена его и дети не поступают в зависимость от военного начальства и остаются под защитой и покровительством общих земских законов в прежнем звании или переходят в другое.

Вот главные начала, при помощи которых государственное крепостное право может быть упразднено. Этого настоятельно требуют и благо государства, и выгоды народа, и польза правительства. Стоит только пожелать, и к совершению такого, во всех отношениях, благодетельного преобразования не будет никакого препятствия. Возражать будут только заинтересованные в сохранении этого права ведомства и управления, для которых оно так прибыльно. Они всегда сильно вопиют против каждой подобной меры. Давно ли тому назад раздавались громкие сетования против правительства за обращение в казаки крестьян, приписанных к нерчинским заводам14. А почему? Потому что для местного горного начальства такое распоряжение было куда как неприятно. Приведем другой пример, еще более разительный. Государственный совет обратил просвещенное внимание свое на необходимость закрыть по возможности все казенные винокуренные заводы, на которых курение вина обходится дороже, чем на частных заводах. Казалось, что могло быть справедливее и разумнее такого требования? Но казенные винокуренные заводы управляются чиновниками, и чиновники грудью стали отстаивать их существование, в чем отчасти и успели, под самыми странными предлогами, напр., что будто бы некуда будет ссылать в работу некоторые разряды преступников!

III.

Гораздо сложнее и труднее для разрешения вопрос о помещичьем крепостном праве, которое тяготеет более чем над 20 миллионами душ, и имеет на целый государственный организм самое решительное и глубокое влияние.

Крепостное право владельцев возникло у нас частью вследствие настоятельной государственной потребности дать прочную оседлость сельскому народонаселению, частью исторгнуто у московских царей в бедственное время шаткости нашей государственной власти, когда она вынуждена была льстить и потворствовать знатным, богатым и сильным, забыв настоящее святое свое призвание покровительствовать незнатным, бедным и слабым. Отсутствие всяких идей о справедливости и праве и бессмысленное варварство выработали из неопределенной зависимости крестьян от землевладельцев, в течение XVII века, полное личное рабство, и в этом виде крепостное помещичье право завещано XVIII веку.

Прошло целое столетие, и это право мало изменилось. Петр Великий, пересоздавший условия нашей внешней и внутренней жизни, не способствовал развитию крепостного права, как думают многие, но ничего не сделал, чтоб уничтожить или, по крайней мере, преобразовать его. Преемники Петра и не помышляли о крепостном праве. Впервые на него обращено внимание в великий екатерининский век: не только императрица, но и очень многие из тогдашних владельцев смотрели на крепостное право глазами энциклопедистов15. Говорят, что в комиссию для составления нового уложения16 было представлено много мнений, сильно и решительно осуждавших это право. Но все тогдашние возражения против него, будучи отголоском филантропических17 и философских идей века, лишь поверхностно коснулись этого нрава, и поверхностный взгляд той эпохи отразился и на законодательстве великой государыни: против дальнейшего распространения личного рабства, конечно, были приняты некоторые действительные меры, но зато множество казенных крестьян навсегда перешло, вместе с казенными землями, в помещичье владение.

Необходимость упразднить крепостное право впервые представилась ясно и отчетливо европейски просвещенному уму императора Александра I. Следы этой мысли всюду проглядывают в законодательстве его времени. Дальнейшему распространенно крепостного права поставлены решительные преграды и круг действий его стеснен. Видно намерение по возможности уничтожить личное рабство, а крепостную зависимость истолковать в смысле прикрепления к земле. Наконец, против жестокого обращения владельцев приняты энергические меры. Этот взгляд и это направление не изменились и после, несмотря на решительный переворот в общем ходе русского законодательства с венского конгресса18 и на постепенное замирание с того же времени либеральных начал в нашей администрации. В этом отношении царствования императоров Александра I и Николая19, столь различные во многом, замечательно сходны между собой. Покойный государь, будучи вообще далеко от либеральных идей Александра I, в то же время гораздо настойчивее и решительнее своего предшественника подготовлял постепенное упразднение крепостного права, — очевидное, поразительное доказательство того, что вопрос поднят не случайно, не по прихоти, но вследствие побудительных причин величайшей важности.