Докторша (Зотов) — ДО

ДОКТОРША.

ПОВѢСТЬ.

I.

Царское Село, до проведенія въ него желѣзной дороги, было едва-ли не самымъ тихимъ и уединеннымъ мѣстомъ въ окрестностяхъ Петербурга. Жителей въ немъ было не мало, но это были жители большею частью невыбиравшіе своимъ пребываніемъ этотъ чистый и красивый городокъ, а обязанные жить въ немъ по служебнымъ отношеніямъ. Въ городѣ помѣщалась часть дворцоваго управленія, стоялъ гусарскій полкъ и находился Царскосельскій Лицей; но многочисленныя лица, принадлежащія къ этимъ учрежденіямъ, или имѣвшія съ ними необходимыя сношенія, не придавали большаго оживленія городу; дѣятельность этихъ лицъ обнаруживалась только въ тѣсномъ кругу ихъ занятій, а кругъ ихъ знакомства былъ еще тѣснѣе. Зимою въ городѣ не было ни баловъ, ни собраній; на улицахъ, въ иной день не удавалось встрѣтить ни одного человѣка; большое освѣщеніе въ окнахъ скромныхъ домиковъ было чрезвычайною рѣдкостью, о которой, впрочемъ, мало толковали, потому-что мало кому удавалось ее замѣтить. Лѣтомъ городъ оживлялся немного, болѣе отъ переселенія дачниковъ, привлекаемыхъ сюда великолѣпнымъ садомъ или желаніемъ чаще видѣться съ своими дѣтьми или родственниками, воспитывавшимися въ Лицеѣ и увольняемыми въ Петербургъ только четыре раза въ годъ. Вообще на Царскомъ Селѣ лежалъ отпечатокъ особенной, своеобычной жизни. Это была далеко-нестоличная жизнь, но ничто не напоминало въ немъ также жизни уѣздныхъ городовъ, отъ которыхъ Царское Село отличалось рѣзко даже наружнымъ видомъ своихъ правильныхъ, удивительно-чистыхъ улицъ, обставленныхъ красивыми домиками.

Въ одномъ изъ такихъ домиковъ, на самомъ концѣ улицы, выходившей прямо къ саду, жилъ уже лѣтъ десять докторъ Гроховичъ. Многіе жители помнили, когда онъ поселился въ Царскомъ Селѣ, и не понимали, зачѣмъ пріѣхалъ онъ туда изъ Петербурга. Въ городѣ было немного врачей, но больныхъ еще меньше. Всѣ казенныя учрежденія имѣли, конечно, своихъ докторовъ, издавнапользовавшихъ и частныхъ жителей въ рѣдкія минуты ихъ болѣзней. По новости и, можетъ-быть, изъ желанія испытать знаніе Гроховича, нѣкоторые изъ царскосельцевъ обратились къ нему, въ первые мѣсяцы его пріѣзда, за совѣтами и пособіями въ легкихъ случаяхъ нездоровья, и нельзя сказать, чтобъ онъ лечилъ неудачно, но общее мнѣніе осталось недовольно новоприбывшимъ докторомъ. Находили вообще, что онъ мало внимателенъ къ больнымъ, нелюбезенъ, непредупредителенъ, и что даже самая наружность его не внушаетъ довѣрія.

Докторъ былъ дѣйствительно некрасивъ собою: маленькаго роста, сутуловатый, почти безъ шеи, съ весьма-короткими ногами, поддерживавшими довольно-полное туловище, съ лицомъ широкимъ, непріятнаго желтаго цвѣта, маленькими глазами, глубоко-ввалившимися въ глазныя впадины, толстымъ приплюснутымъ носомъ, широкимъ ртомъ и подбородкомъ. Въ обыкновенномъ положеніи физіономія и вся фигура доктора была даже непріятна, а онъ къ тому же очень-рѣдко выходилъ изъ этого спокойнаго положенія; немногимъ удавалось видѣть его въ минуты одушевленія, когда глаза его блистали огнемъ, полнымъ ума и чувства, подъ густыми бровями, краска выступала на щекахъ, обыкновенно-глухой голосъ дѣлался звучнымъ и почтигармоническимъ, станъ выпрямлялся, голова гордо откидывалась назадъ и на своихъ широкихъ плечахъ докторъ, какъ новый Атласъ, готовъ былъ поднять цѣлый міръ науки…

Казалось только одни научные вопросы и могли вывести Гроховича изъ его привычнаго спокойствія. Совершенно-равнодушный ко всему, что его окружало, онъ не показывалъ даже вида, что принимаетъ въ комъ-нибудь участіе и, вѣроятно поэтому, немногочисленные его паціенты вскорѣ обратились къ другимъ врачамъ, отдавая, однакожь, справедливость познаніямъ Гроховича. Больные по-большой-части любятъ, чтобъ докторъ охалъ вмѣстѣ съ ними при исчисленіи симптомовъ ихъ болѣзни, находилъ чрезвычайно-важнымъ каждый прыщикъ, неожиданно-вскочившій на носу, и съ особенною глубомысленностью отвѣчалъ на вопросы въ родѣ слѣдующихъ: какою вѣткою лучше отгонять мухъ — березовою или рябиновою? или: полезнѣе ли посыпать сначала сахаромъ ягоды и потомъ налить на нихъ сливокъ, или сначала налить сливокъ и потомъ посыпать сахаромъ?

Къ подобнымъ больнымъ Гроховичъ былъ безжалостенъ. Онъ отвѣчалъ имъ рѣзко, насмѣшливо, даже грубо; говорилъ въ глаза самыя неопровержимыя истины, что оскорбляетъ людей гораздоболѣе, чѣмъ самая несбыточная ложь. Поэтому немудрено, что практика его, весьма-ограниченная и въ началѣ его поприща, съ теченіемъ времени сдѣлалась совершенно-ничтожною. Его призывали къ себѣ только тѣ больные, которыхъ онъ однажды спасъ отъ опасности. Человѣкъ скорѣе помнитъ когда его избавятъ отъ незначительнаго зла, нежели когда ему сдѣлаютъ большое добро. Избавленіе отъ матеріальныхъ страданій цѣнится гораздо-больше, нежели уничтоженіе страданій моральныхъ. Докторъ пріобрѣлъ также извѣстность прекраснаго акушера; но и въ этомъ случаѣ помощь его требовалась еще рѣже. Въ Царскомъ Селѣ вовсе не было великосвѣтскихъ дамъ, измученныхъ балами, широкою жизнью и узкими корсетами.

Знакомыхъ у доктора было еще меньше, чѣмъ паціентовъ. Онъ рѣшительно чуждался всякаго общества и говорилъ прямо, что не видитъ ни необходимости, ни удовольствія терять время въ пустыхъ визитахъ и разговорахъ. Когда же ему замѣчала жена, что, сидя постоянно дома, можно соскучиться и что необходимо иногда искать развлеченія въ обществѣ, онъ отвѣчалъ, что развлеченіе ему доставляютъ больные и что съ книгами онъ никогда не соскучится; а если которая ему очень надоѣстъ, то онъ можетъ бросить ее подъ столъ, чего нельзя сдѣлать съ человѣкомъ.

На докторшу, конечно, болѣе чѣмъ на доктора обратили вниманіе по пріѣздѣ ихъ въ Царское Село, но и о ней, какъ о мужѣ, общественное мнѣніе отзывалось несовсѣмъ-благосклонно. Мужчины находили, что она нехороша собой, неловка, дика, не умѣетъ ни сказать двухъ словъ, ни держать себя въ порядочномъ обществѣ. Женщины говорили, что она дурно одѣвается, считаетъ себя чрезвычайно-умною, потому-что жена доктора, не кокетничаетъ, понимая, что никому не можетъ понравиться, но что, впрочемъ, она хорошая хозяйка и добрая женщина. Съ своей стороны, докторша не оскорблялась даже послѣднимъ эпитетомъ и была повидимому еще равнодушнѣе мужа ко всѣмъ городскимъ толкамъ и новостямъ.

Ей было, впрочемъ, и некогда заниматься тѣмъ, что, по словамъ злоязычныхъ людей для женщины необходимѣе воздуха. На ней лежало все хозяйство; докторъ рѣшительно ни во что не вмѣшивался, а прислуга ихъ вся состояла изъ толстой чухонки-кухарки, жившей у нихъ со времени ихъ пріѣзда и исполнявшей всѣ должности по дому.

Дѣтей у доктора не было, но въ домѣ его жилъ еще болѣзненный малорослый мальчикъ, которому съ виду можно было дать лѣтъ тринадцать и котораго докторъ называлъ своимъ пріемышемъ. Страшно-худой и блѣдный, съ неподвижной физіономіей, совершенно-желтыми волосами и кривыми ногами, мальчикъ этотъ отличался также порядочной величины зобомъ, закрывавшимъ почти всю шею. Отъ него, многіе, знавшіе Гроховича десять лѣтъ, не слыхали и десяти словъ, хотя онъ исполнялъ въ городѣ всѣ порученія доктора и его жены. Онъ былъ болѣе нихъ причиной, что нѣкоторые остряки называли всѣхъ жильцовъ скромнаго домика семействомъ, убѣжавшимъ изъ кунсткамеры.

Домикъ, гдѣ жилъ докторъ, былъ дѣйствительно очень-скроменъ: четыре комнаты внизу и двѣ наверху, въ мезонинѣ, составляли всѣ его владѣнія. Подъѣздомъ, выходившимъ на дворъ, входили въ переднюю; направо помѣщалась кухня, налѣво четыре комнаты анфиладой; сзади нихъ шелъ корридоръ, въ который былъ выходъ изо всѣхъ четырехъ комнатъ; въ послѣдней угловой, выходившей двумя окнами на улицу и тремя противъ сада, былъ кабинетъ доктора, заставленный шкапами, заваленный книгами. За передней шли двѣ чистыя комнаты. Наверху гостиная и спальня докторши.

Домъ этотъ очень-старый, архитектуры самой фантастической, принадлежалъ отставному придворному служителю, старику лѣтъ семидесяти, жившему тутъ же, на дворѣ, въ маленькомъ флигелѣ, выходившемъ окнами въ небольшой садъ, также принадлежавшій къ дому и почти весь насаженный самимъ хозяиномъ. Больше не было жильцовъ въ этомъ домѣ, отдѣленномъ отъ всѣхъ сосѣднихъ зданій высокимъ заборомъ. Ворота, выходившія на улицу, были постоянно заперты, и въ домикъ входили узкою калиткою, на ночь крѣпко запиравшеюся, хотя послѣдняя предосторожность была совершенно-излишнею даже и потому, что по двору день и ночь гуляла огромная собака, изъ породы пастушьихъ, чрезвычайно-неуклюжая и толстая, но невольно-внушавшая къ себѣ нѣкотораго рода уваженіе; она рѣдко лаяла на посѣтителей, но показывала имъ два ряда такихъ бѣлыхъ и длинныхъ зубовъ, съ которыми не было никакой охоты познакомиться.

Хозяинъ дома былъ едва-ли не единственное существо, съ которымъ докторъ иногда разговаривалъ даже о пустякахъ. Часто, послѣ обѣда, выйдя въ садъ старика, докторъ толковалъ съ нимъ о городскихъ слухахъ, еще чаще о временахъ давно-минувшихъ. Старикъ помнилъ Великую Екатерину и не разъ видѣлъ, вѣкъ она гуляла въ Царскосельскомъ Саду, гдѣ онъ былъ приставленъ смотрѣть за однимъ памятникомъ, воздвигнутымъ императрицею недалеко отъ Камероновой Галереи, противъ оконъ дворца. Много разсказовъ изъ этого блистательнаго вѣка сохранилось въ памяти старика, еще довольно-бодраго, хотя начинавшаго уже по временамъ мѣшаться въ своихъ разсказахъ. Онъ бралъ съ доктора весьма-небольшую плату за квартиру, да тотъ и не могъ бы платить много, потому-что дѣла его были не въ цвѣтущемъ состояніи. Объ этомъ ясно говорилъ даже первый взглядъ на мебель, которая содержалась въ совершенной чистотѣ, но давно уже требовала значительныхъ исправленій.

Въ первыхъ числахъ апрѣля 18** года, докторъ вышелъ, озабоченный, изъ дома часу въ десятомъ утра, но вернулся черезъ полчаса съ тѣмъ же задумчивымъ видомъ. Еще издали онъ увидѣлъ, что на его крыльцѣ сидитъ старикъ Васютинъ въ своемъ непзносимомъ военномъ сюртукѣ, застегнутомъ на всѣ пуговицы, съ погонами и шевронами, съ цѣлымъ рядомъ медалей на широкой груди. Солнце било прямо на непокрытую, совершенно-лысую голову старика, сгорбившагося въ раздумьи; у ногъ его лежала черная собака, ласково-завилявшая кургузымъ хвостомъ при видѣ доктора, но неподнявшая головы, протянутой между передними лапами.

— Здравствуй, Артамонъ Сергѣичъ, сказалъ докторъ, подходя къ крыльцу.

— Здравствуйте, батюшка, отвѣчалъ старикъ, повертывая къ нему морщинистое лицо. — Раненько вернулись. А я безъ васъ въ ваши володѣнья забрелъ.

— Ты, вѣрно, меня поджидалъ, прервалъ Гроховичъ, садясь противъ гостя, на другой выступъ крыльца. Въ голосѣ его было замѣтно смущенье, въ глазахъ печаль, во всѣхъ движеніяхъ досада и нетерпѣніе.

— Нѣтъ, не поджидалъ, отвѣчалъ простодушно Васютинъ. — Думалъ, вы по больнымъ пошли.

— Какіе тутъ больные! Ходилъ въ почтовую контору. Вчера страховую повѣстку получилъ… Только это не о деньгахъ… Прійдется тебѣ еще немножко потерпѣть, Артамонъ Сергѣичъ. Вотъ соберусь уѣзжать изъ Царскаго, такъ продамъ мёбель и книги разныя… сполна разсчитаюсь. Можешь быть увѣренъ, что еслибъ я получилъ деньги, то самъ бы къ тебѣ первому принесъ, и дожидаться тебѣ было бы меня незачѣмъ.

Въ послѣднихъ словахъ доктора была не только досада, но даже желчь. Старикъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ и неудовольствіемъ и сказалъ сердитымъ тономъ:

— Вовсе и не думалъ я вашихъ денегъ дожидаться. У меня въ саду тѣнь, такъ я прибрелъ на ваше крылечко просто только старыя кости на солнцѣ погрѣть, а вы ужь сейчасъ и вообразили, будто я васъ ловлю. Нехорошо старика обижать, Семенъ Игнатьичъ! Вы у меня одиннадцатый годъ живете, стало-быть, знаете меня хорошо. Напоминалъ ли я хоть разъ вамъ о деньгахъ въ это время? Мнѣ хорошій жилецъ дорогъ, а не деньги — провалъ бы ихъ взялъ! мутятъ они только честныхъ людей. Вотъ и вы въ послѣднее время на себя непохожи стали, все надувшись ходите, даже и со мной напослѣдяхъ ссориться вздумали.

Эти простыя слова сильно подѣйствовали на доктора. Онъ покраснѣлъ и вскричалъ голосомъ, дрожащимъ отъ волненія:

— Прости меня, Артамонъ Сергѣичъ! У меня въ-самомъ-дѣлѣ было столько заботы въ это время, что я легко могъ оскорбить другихъ, хоть и безъ всякаго намѣренія. Дай руку, добрый старикъ, и не сердись на меня.

— Вотъ такъ-то лучше! отвѣчалъ Васютинъ, сжимая въ своей сухой и желтой рукѣ красную, здоровую руку доктора: — и хоть сердиться мнѣ на васъ не приходится…

— Постой, Артамонъ Сергѣичъ, прервалъ Гроховичъ: — самымъ лучшимъ доказательствомъ, что ты все забылъ и не сердишься, будетъ, когда ты мнѣ станешь говорить ты. Я тебя ужь сколько разъ просилъ объ этомъ; ты не разъ и начиналъ, да послѣ все какъ-то опять на вы сводилъ.

— И самъ не знаю, какъ это дѣлалось. Говорить ты мнѣ не трудно, да у тебя иной разъ, вотъ какъ сегодня, лицо такое важное, что подумаешь: начальство передъ тобой стоитъ; такъ языкъ самъ на вы и поворачиваетъ.

— Неужто я и теперь похожъ на начальство? спросилъ докторъ, смѣясь добродушно.

— Ну, теперь нѣтъ, оттого я и спрошу тебя: что съ тобой приключилось и отчего ты всѣ эти дни ходишь повѣся голову?

— Оттого, что нѣтъ денегъ, отвѣчалъ угрюмо Гроховичъ.

— Вотъ и опять нахмурился! Нѣтъ денегъ — большая бѣда? Нѣтъ у тебя, такъ у добрыхъ людей найдутся. Отчего у меня не спросилъ?

— Я и такъ тебѣ за полгода долженъ за квартиру.

— И не за полгода, а всего за какіе-нибудь пять мѣсяцевъ. Стоитъ и говорить объ этомъ! Тысячъ я, конечно, не могу тебѣ дать, а десятокъ другой краснушекъ найдется помочь хорошему знакомому.

— Но если я не знаю, какъ и когда могу отдать долгъ? вскричалъ докторъ, сжимая руку старика вмѣсто всякой благодарности.

— И это не бѣда! Не все ли равно, у меня, или у тебя лежатъ деньги? Я ихъ въ проценты не отдаю; пусть же лучше тебѣ на пользу пойдутъ, чѣмъ такъ въ комодѣ валяться будутъ. А вернутся завтра, или черезъ годъ — не одно ли и то же, коли мнѣ они ненужны? Съ тебя получать — деньги вѣрныя.

— Вѣрныя! повторилъ съ горькимъ выраженіемъ Гроховичъ. — А что на свѣтѣ вѣрнаго? Кажется, чего вѣрнѣе были тѣ тысяча рублей, которыя купецъ Непейнивинъ сулилъ мнѣ, если вылечу его сына!… Какъ было не разсчитывать на нихъ? Я даже кое-что впередъ взялъ, въ надеждѣ на эту сумму, и что же?… Ты помнишь, какая сильная горячка сдѣлалась съ этимъ купеческимъ сынкомъ послѣ трехдневной попойки; помнишь, какъ сюда пріѣзжалъ отецъ, въ ноги кланялся, говорилъ, что головы своей не пожалѣетъ, если спасу его единоутробное дѣтище? Я двѣ ночи провелъ безъ сна у постели безпутнаго. Стало ему полегче; отецъ началъ поговаривать, что и тысячи рублей не пожалѣетъ, лишь бы сынокъ поднялся на ноги. Я подумалъ, что съ меня довольно будетъ и тысячи. Выздоровѣлъ сынокъ совсѣмъ — о благодарности нѣтъ и помину. Недѣль шесть ждалъ я и рѣшился наконецъ написать записку, въ которой напоминалъ ему, что я двѣ недѣли сряду по три раза въ день пріѣзжалъ къ больному, проводилъ подлѣ него цѣлыя ночи… Ты думаешь, легко мнѣ было написать это письмо? Еслибъ не крайность, рѣшился ли бы на это?

— Конечно, нѣтъ. Да вѣдь онъ прислалъ тебѣ отвѣтъ?

— На словахъ, съ прикащикомъ. Велѣлъ сказать, что сынъ его вовсе не такъ опасно былъ боленъ, и въ запечатанномъ конвертѣ прислалъ мнѣ пятьдесятъ рублей.

— Экой алтынникъ, прости Господи! сказалъ старикъ, качая головою.

— И насъ упрекаютъ въ жадности, продолжалъ съ жаромъ Гроховичъ: — тогда-какъ каждый больной только о томъ и думаетъ, какъ бы обмануть, если не смерть, такъ доктора.

— Ну ужь и каждый! сказалъ съ неудовольствіемъ Васютинъ. — Нашелъ одного урода, такъ еще не значитъ, чтобъ вся семья была такая же. Тяжелая пора бываетъ съ каждымъ. Въ иное время пожмешься, въ другое будешь жить пошире.

— Нѣтъ я ужь жмусь который годъ, а жить широко мнѣ и вовсе никогда не приходилось. Прихотничать я себѣ никогда не позволялъ, да и не изъ чего было. Ты знаешь, что я въ годъ и двухъ тысячъ не проживаю. Сначала получалъ я и больше: было кое-что и въ запасѣ; теперь не осталось почти ровно ни. чего. Изъ Петербурга переѣхалъ я сюда, потому-что жизнь здѣсь скромнѣе, дешевле и уединеннѣе. Приходится теперь уѣзжать и отсюда. Получилъ сейчасъ письмо отъ одного стараго товарища, изъ Екатеринбурга: предлагаютъ мѣсто при одномъ заводѣ; жалованья восемьсотъ рублей, по-крайней-мѣрѣ не умремъ съ женою съ голоду. Я ужь почти рѣшился. Только вотъ не знаю, гдѣ денегъ взять на дорогу.

— Я ужь говорилъ, что деньги найдутся, только, правду сказать, не на такое, употребленіе хотѣлось бы отдавать ихъ. Десять лѣтъ прожили мы мирно; врядъ ли мнѣ найдти опять такого хорошаго жильца.

Докторъ невольно улыбнулся при этомъ немножко-эгоистическомъ сожалѣніи старика и отвѣчалъ:

— Что жь дѣлать, Артамонъ Сергѣичъ! Человѣкъ ищетъ гдѣ лучше. Легко можетъ быть, что я и ошибусь: я уже пробовалъ въ старые годы служить, да несовсѣмъ-удачно. А уѣхать все-таки надо будетъ непремѣнно, и твое предложеніе — ссудить меня нѣсколькими сотнями, выводитъ меня изъ затруднительнаго положенія. Продажа моей мебели и книгъ выручитъ хоть часть этихъ денегъ, а остальныя…

— Нечего тутъ о продажѣ толковать, прервалъ Васютинъ съ сердцемъ: — за всю-то мебель твою — не прогнѣвайся — дадутъ алтынъ безъ гривны, а безъ книгъ ты и дня не проживешь — это я знаю; онѣ тебѣ нужнѣе хлѣба. Богъ тебя вѣдаетъ, чего ты въ нихъ доискиваешься, роясь съ утра до ночи — это твое дѣло; но я былъ бы дурной человѣкъ, еслибъ вздумалъ лишить тебя одной книжицы, хоть по мнѣ всѣ онѣ гроша не стоютъ. Для меня гораздо-пріятнѣе было бы, еслибъ ты у меня со всѣми твоими книгами остался.

— Радъ бы и самъ, да нельзя, старинушка. Самъ видишь, каково мое житье: бьюсь, какъ рыба объ ледъ! отвѣчалъ со вздохомъ Гроховичъ.

— Все еще можетъ обдѣлаться. Пошлетъ тебѣ судьба невидимо какого-нибудь хорошаго больнаго — и все поправится.

Докторъ не могъ опять удержать улыбки и сказалъ:

— Пошлетъ либо нѣтъ, а до-тѣхъ-поръ самъ захвораешь съ сухояденья. Будь я одинъ — перенесъ бы и не то еще; а жену заставлять голодать не приходится… Ну, да что толковать о томъ, что ужь почти рѣшено. И въ Екатеринбургѣ люди живутъ; можетъ-быть, я тамъ и поправлюсь, а ты найдешь жильца и лучше меня. Я вотъ всего десять лѣтъ у тебя жилъ, а ты говорилъ, что первый твой жилецъ жилъ двадцать-три года.

— Это былъ не первый, отвѣчалъ старикъ, одушевляясь, что случалось съ нимъ всегда, когда заговаривали о старинѣ. Прежде всего въ моемъ домикѣ жила вдова нашего мундшенка, хорошая женщина, только по два кофейника въ день кофію выпивала, а въ кофейникѣ чашекъ десять будетъ. Лѣтъ шесть она у меня жила; тутъ и Богу душу отдала. Доктора говорили, что отъ кофею же у нея какая-то тамъ жила лопнула. Это ужь послѣ нея отставной секунд-майоръ Чухачевъ цѣлые двадцать-три года у меня выжилъ. Золотой человѣкъ былъ, только тоже трубку такъ курилъ, что отъ его табачища чуть не всякій годъ стѣны бѣлить приходилось. На взглядъ изъ себя куда молодецъ былъ, съ косую сажень; гаркнетъ, бывало, такъ, что руки у тебя сами по швамъ вытягиваются; усища — взглянуть страшно, а вѣдь поди жь, и храбрый человѣкъ былъ, и подъ турку ходилъ, и Очаковъ бралъ, а, бывало, противъ Марѳы Терентьевны (это его ключница была, всѣмъ хозяйствомъ правила) хоть бы словечко! изъ ея воли ни на шагъ… Только, кажется, я ужь обо всемъ этомъ разсказывалъ, прибавилъ старикъ, видя, что докторъ задумался, слушая его болтовню.

Но докторъ былъ радъ отвлечь мысли отъ своего собственнаго, неутѣшительнаго положенія и отвѣчалъ поспѣшно:

— Я слышалъ объ этомъ прежде не такъ подробно. Сдѣлай одолженіе, разсказывай.

— Ну, такъ вотъ я про Чухачева говорилъ, сколько лѣтъ онъ у меня жилъ. Прожилъ бы онъ, я думаю, и вдвое больше; никакая болѣзнь, кажется, не одолѣла бы такого здоровяка; отродясь ничѣмъ не лечился. Только Марѳа Терентьевна вздумай простудиться, что-ли, да и умерла ни съ того, ни съ сего, нежданно-негаданно, а онъ-то, сердечный, съ горя, что-ли, почитай-что съ самыхъ ея похоронъ началъ кутить, что называется, и въ хвостъ и въ голову. Хотѣлъ ли онъ потерянное время наверстать, или просто на него такой стихъ нашелъ, только не прошло и году, какъ онъ загулялся до того, что отправился вслѣдъ за Марѳой Терентьевной.

— Стало-быть, я у тебя третій жилецъ? сказалъ докторъ, видя, что старикъ задумался, вѣроятно, надъ бренностью всего мірскаго и надъ участью храбраго майора, боявшагося только Марѳы Терентьевны.

— Третій, коли не считать одного шаромыжника, который, послѣ майора, у меня съ полгода прожилъ, въ квартирѣ только напачкалъ, а заплатилъ всего пять рублей задатку. Насилу я его выжилъ. Послѣ него квартира стояла почти годъ пустая. Охотниковъ на нее и много было, да я все порѣшить боялся: люди несовсѣмъ-надежные были. Ну, а какъ ты пришелъ нанимать, я тотчасъ увидѣлъ, что тутъ мнѣ бояться нечего, и хоть я не изъ такого званія, чтобъ хворать приходилось, все же, думаю, доктора въ домѣ держать не мѣшаетъ: не ровенъ случай, вонъ мой сосѣдъ и никогда боленъ не былъ, а угораздило его съ крыльца упасть да расшибиться; покуда за докторомъ бѣгали, да кровь пустить сбирались — тогда еще у меня майоръ жилъ — сосѣдъ-то пометался, пометался, да и Богу душу отдалъ.

— Я, однакожь, тебѣ ровно ни въ чемъ не былъ полезенъ, хоть и одиннадцатый годъ живу.

— Ну, не мнѣ, такъ все-равно моему Калибану пособилъ. Помнишь, какъ его цѣлая стая собакъ чуть до смерти не загрызла? Ты самъ ему примочки, да перевязки дѣлалъ.

И старикъ ласково погладилъ свою собаку, которая, полѣнившись поднять голову, выказала хвостомъ удовольствіе при ласкахъ хозяина.

— А что, я забылъ: который это у тебя Калибанъ? спросилъ, смѣясь, докторъ. — Вѣдь у тебя ихъ, кажется, было столько же, какъ и жильцовъ.

— Ну нѣтъ! собаки не такъ живущи, какъ люди, отвѣчалъ съ важнымъ видомъ Васютинъ. — Домикъ-то я отстроилъ въ самый годъ смерти блаженной памяти матушки императрицы, и три жильца легко могли прожить лѣтъ сорокъ съ небольшимъ, а собака эта у меня уже седьмая.

— И все Калибаны?

— Все Калибаны. Съ-тѣхъ-поръ, какъ матушка Катерина Алексѣвна, прогуливаясь по саду, изволила увидѣть мою Жучку и сказала «экой Калибанъ!», я всѣхъ моихъ собакъ зову этимъ же именемъ. Да и само-по-себѣ имя это хорошее, англійское. Мнѣ говорилъ секунд-майоръ, что тамъ у нихъ этакъ одного важнаго генерала звали.

Докторъ засмѣялся и хотѣлъ ужь разочаровать старика на счетъ важности имени его собаки, какъ вдругъ англійскій генералъ вскочилъ на ноги, навострилъ уши и, глядя на калитку, заворчалъ самымъ негостепріимнымъ басомъ.

Въ то же время брякнула защелка, и въ калиткѣ показался молодой человѣкъ, въ камлотовой шинели. Слегка приподнявъ шляпу, онъ спросилъ пріятнымъ, мягкимъ голосомъ:

— Здѣсь живетъ докторъ Гроховичъ?

— Здѣсь, батюшка! закричалъ старикъ, приподнимаясь съ крыльца.

И, прикрикнувъ на Калибана, чтобъ прекратить все еще продолжавшееся ворчанье, Васютинъ сказалъ тихо доктору, въ то время, какъ молодой человѣкъ подходилъ къ крыльцу:

— Вотъ ты на судьбу жаловался, а она тебѣ, можетъ, благодѣтеля посылаетъ. Это, вѣрно, хорошій больной.

— Могла бы судьба выбрать благодѣтеля и попрезентабельнѣе, проворчалъ Гроховичъ, тоже спускаясь съ подъѣзда навстрѣчу посѣтителю въ то время, какъ старикъ, не желая мѣшать объясняться прибывшему гостю, тихими шагами отправился къ своему флигелю въ сопровожденіи Калибана, часто останавливавшагося на дорогѣ и очень-недружелюбно поглядывавшаго на молодаго человѣка.

II.

Надо было имѣть слишкомъ-много недовѣрчивости и мизантропіи, чтобъ остаться недовольнымъ, какъ докторъ, первымъ впечатлѣніемъ, которое произвелъ посѣтитель. Это былъ стройный мужчина, средняго роста, лѣтъ двадцати-трехъ, сильный блондинъ съ прекраснымъ цвѣтомъ лица, маленькимъ ртомъ, прямымъ носомъ. Его можно было бы назвать красавцемъ, еслибъ пріятное выраженіе лица его не портили слишкомъ-маленькіе глаза и брови такія бѣлыя и такія рѣдкія, что ихъ было почти вовсе-незамѣтно. Недостатокъ этотъ выкупался чрезвычайно-изящными манерами и тономъ совершенной порядочности, господствовавшей въ каждомъ движеніи молодаго человѣка.

— Я имѣю удовольствіе говорить съ докторомъ Гроховичемъ? сказалъ онъ, останавливаясь передъ нимъ съ легкимъ поклономъ.

— Къ вашимъ услугамъ. Что прикажете? спросилъ тотъ несовсѣмъ ласковымъ тономъ.

— Я пріѣхалъ къ вамъ за консультаціей, и просилъ бы васъ подарить мнѣ съ четверть часа времени, если паціенты ваши не требуютъ въ настоящую минуту вашихъ попеченій.

— Я совершенно-свободенъ и готовъ васъ слушать. Не угодно ли пройдти въ мой кабинетъ?

И докторъ провелъ посѣтителя въ угловую комнату. Молодой человѣкъ окинулъ быстрымъ, но внимательнымъ взглядомъ нероскошное убранство комнатъ, черезъ которыя онъ проходилъ, и той, въ которой остановился.

— Садитесь, пожалуйста, сказалъ хозяинъ, показывая гостю на простое кожаное кресло и усаживаясь въ вольтеровское, сильно-потертое и обветшалое.

Гость сѣлъ совершенно-свободно и началъ чрезвычайно-пріятнымъ голосомъ, въ которомъ было что-то мелодическое:

— Предметъ, о которомъ я буду говорить, весьма-важенъ, но я, конечно, не имѣю надобности просить васъ, чтобъ нашъ разговоръ не переходилъ за стѣны этой комнаты, въ случаѣ отказа вашего въ помощи, совѣтѣ и содѣйствіи.

Молодой человѣкъ остановился, ожидая услышать въ отвѣтъ, одну изъ обыкновенныхъ фразъ учтивости: но докторъ пристально смотрѣлъ на него и не говорилъ ни слова. Гость продолжалъ:

— Впрочемъ, не имѣя чести знать васъ лично, я столько слышалъ о вашей готовности помогать во всѣхъ несчастныхъ случаяхъ, не говоря ужь о вашемъ знаніи, что прибѣгнулъ къ вамъ безъ малѣйшаго опасенія быть отвергнутымъ вами.

Докторъ съ минуту помолчалъ и послѣ такой фразы. Это немного удивило посѣтителя, хотя онъ не показалъ виду, что молчаніе Гроховича было даже неучтивостью. Оно было прервано наконецъ слѣдующими словами доктора:

— Чѣмъ больше я смотрю на васъ, тѣмъ меньше понимаю, какого рода болѣзнь могла бы быть у васъ, и еще такая, которую должно хранить въ-тайнѣ.

Гость улыбнулся въ отвѣтъ на несjвсѣмъ-деликатное замѣчаніе хозяина и сказалъ:

— Вы, вѣрно, физіономистъ?

— Большой.

— И вы не отъискали въ чертахъ моего лица признака ни одной болѣзни?

— Ни одной; развѣ…

— Я прошу васъ досказать вашу мысль, говорилъ гость самымъ спокойнымъ тономъ, видя, что докторъ остановился.

— Развѣ физіономія ваша принадлежитъ къ исключеніямъ. Вы знаете, что и великій Лафатеръ принялъ портретъ Гердера за извѣстнаго мошенника.

— Обратная ошибка была бы непріятнѣе для основателя физіономики, сказалъ еще спокойнѣе молодой человѣкъ, разглаживая: свои желтыя перчатки. — Впрочемъ, въ настоящемъ случаѣ показанія вашей науки не обманули васъ. Я совершенно-здоровъ и пришелъ просить вашей помощи не для себя, а для моего брата.

— Я васъ слушаю, проговорилъ докторъ весьма-сухо, чувствуя какое-то предубѣжденіе противъ посѣтителя, впрочемъ, ровно ничѣмъ-неоправдываемое.

— Прежде всего позвольте назвать себя: я губернскій секретарь Корсалинскій, состою по особымъ порученіямъ при департаментѣ…

— Если дѣло идетъ не о васъ, то мнѣ кажутся излишними всѣ эти подробности, прервалъ докторъ, не скрывая своего нетерпѣнія и раздражаясь тѣмъ болѣе, чѣмъ гость становился учтивѣе.

Нисколько не смутившись, Корсалинскій продолжалъ говорить тѣмъ же ровнымъ, мелодическимъ голосомъ:

— Вы сказали мнѣ, что въ настоящую минуту ни одинъ изъ вашихъ паціентовъ не требуетъ вашей помощи, а потому я рѣшился распространиться нѣсколько о себѣ и о нашемъ семействѣ. Думаю даже, что вамъ будетъ необходимо знать многое, чтобъ оцѣнить вполнѣ наше положеніе и важность болѣзни бѣднаго брата. Если геній дѣйствительно терпѣніе, то докторй лучше всего доказываютъ эту мысль.

Гроховичъ почувствовалъ при этомъ тонкомъ упрекѣ, что было бы несправедливо и странно, увлекаясь безотчетнымъ нерасположеніемъ къ человѣку, отнимать у самого себя возможность помочь другому, и потому сказалъ, смягчая, сколько могъ, свой рѣзкій голосъ:

— Прошу васъ разсказать мнѣ во всей подробности все, что относится до вашего брата и его болѣзни, и не обращать вниманія, если въ моихъ словахъ что-нибудь покажется вамъ рѣзкимъ. Я человѣкъ не свѣтскій и выражаюсь иногда немножко-жестко, но готовъ помогать каждому всѣмъ, чѣмъ могу.

— Я вполнѣ убѣжденъ въ этомъ, отвѣчалъ Корсалинскій съ легкимъ наклоненіемъ головы. Чтожь касается до свѣтскости обращенія, то давно извѣстно, что она только внѣшній лоскъ, прикрывающій очень-часто внутреннюю пустоту, тогда-какъ наука и истина выражаются прямо и безъ фразерства.

Оба опять замолчали; одинъ — сбираясъ разсказывать, другой — приготовляясь слушать. Гость прервалъ молчаніе вопросомъ:

— Не лучше ли будетъ намъ говорить попольски?

— Зачѣмъ это? Вы такъ хорошо говорите порусски, несмотря на то, что носите польскую фамилію, а я вовсе не такъ хорошо знаю польскій языкъ, какъ русскій.

— Развѣ вы не полякъ? спросилъ гость тономъ нѣсколько-выше прежняго.

— Я чехъ, родился въ Прагѣ, но привезенъ въ Россію ребенкомъ; здѣсь учился я, воспитывался и сдѣлался вполнѣ-русскимъ, кромѣ одной религіи.

— Такъ вы католикъ?

— Нѣтъ, лютеранинъ.

Что-то похожее на неудовольствіе мелькнуло въ чертахъ посѣтителя; но чувство это было такъ мимолётно, что его не подмѣтилъ бы самъ Лафатеръ. Черезъ нѣсколько секундъ гость говорилъ ужь съ величайшимъ спокойствіемъ.

— По вашей фамиліи я заключалъ, что мы земляки. Впрочемъ, это совершенно-постороннее обстоятельство, и вы позволите мнѣ обратиться къ главному предмету моего посѣщенія.

Докторъ слегка наклонилъ голову. Посѣтитель продолжалъ:

— Мой братъ воспитывался въ одномъ учебномъ заведеніи и вышелъ, шесть лѣтъ назадъ, однимъ изъ первыхъ учениковъ. Обладая независимымъ состояніемъ, принадлежа къ лучшимъ нашимъ фамиліямъ, умный, добрый, образованный, онъ могъ разсчитывать на самую блестящую будущность. Судьбѣ угодно было опрокинуть всѣ наши надежды, отравить всю жизнь бѣдной матери, любившей сына больше жизни.

— Чѣмъ же онъ захворалъ? спросилъ докторъ.

— Болѣзнь его была сначала моральная. Еще въ училищѣ онъ нѣсколько безпокоилъ родителей чрезвычайною экзальтаціею своего характера, доходившею до высшей степени раздражительности, если желанія его встрѣчали неожиданное сопротивленіе. Энтузіастъ и сангвиникъ, онъ увлекался часто первымъ впечатлѣніемъ, готовъ былъ жертвовать всѣмъ тому, что не заслуживало даже вниманія. Первое время, по выпускѣ изъ училища, увлеченіе заставляло его дѣлать проступки, заслуживающіе порицанія, но не компрометирующіе его званія и положенія въ свѣтѣ. Я не сказалъ вамъ еще, что братъ мой носитъ фамилію и титулъ графа Перскаго. Графиня ужь по смерти своего мужа вышла за моего отца. Мы сводные братья съ графомъ.

Докторъ молча нагнулъ голову. Посѣтитель продолжалъ.

— Вскорѣ же по выходѣ изъ заведенія, братъ мой имѣлъ несчастіе сблизиться съ одною особою, вдовою какого-то разночинца. Матушка не обратила сначала никакого вниманія на это знакомство, какъ на простую прихоть молодыхъ лѣтъ, которая, по всей вѣроятности, не могла быть продолжительна. Вышло напротивъ: съ каждымъ годомъ пылкій и настойчивый молодой человѣкъ привязывался все болѣе-и-болѣе къ этой женщинѣ, которая, не говоря ужь о ея низкомъ званіи и образованіи, была чуть-ли не десятью годами старше графа. Сверхъ-того, онъ имѣлъ неосторожность не скрывать своихъ отношеній къ ней и держалъ себя такъ, что матушка вынуждена была замѣтить ему все неприличіе его поведенія и просила принять мѣры къ прекращенію дурныхъ слуховъ, ходившихъ о немъ въ высшемъ кругу. Знаете ли, что отвѣчалъ на это молодой человѣкъ? Что онъ не хочетъ обращать никакого вниманія на свѣтскіе пересуды и не видитъ ничего предосудительнаго въ своихъ отношеніяхъ къ той, которая будетъ его женою.

Корсалинскій остановился, вѣроятно, желая видѣть, какое впечатлѣніе произведутъ на доктора слова эти; но тотъ сидѣлъ очень-спокойно и только кивнулъ головою, какъ-будто приглашая продолжать разсказъ.

— Можете представить себѣ, что почувствовала бѣдная мать при этихъ словахъ. Ни упреки, ни просьбы, ни слезы, ни самыя ясныя убѣжденія въ нелѣпости подобнаго поступка — ничто не дѣйствовало. Докторъ долженъ все знать, и потому я не скрываю отъ васъ, что графъ сдѣлалъ матушкѣ очень-непріятную сцену по этому случаю, былъ даже непочтителенъ къ ней… Потомъ ужь мы узнали, что онъ не владѣлъ собою въ эту минуту, потому-что мыслящія способности его были въ нѣкоторомъ разстройствѣ. Этому же несчастному состоянію можно приписать странную привязанность его и упорство въ своемъ намѣреніи жениться чуть не на мѣщанкѣ. Съ этой минуты молодой человѣкъ сталъ непохожъ на себя. Онъ пренебрегъ всѣми связями родства и знакомства и проводилъ цѣлые дни въ обществѣ этой женщины, опутавшей его такъ хитро и ловко, что онъ погибалъ совершенно. Онъ говорилъ даже, что давно бы женился на ней, но что она сама просила его подождать и убѣдиться, дѣйствительно ли страсть его такъ сильна, какъ ему кажется. Видя, что на ослѣпленнаго молодаго человѣка ничто не дѣйствовало, родные графа обратились къ этой авантюристкѣ, предлагали ей самыя выгодныя условія, чтобъ она отказалась отъ графа, и эта женщина, очень-хорошо понимавшая свою власть надъ нимъ, вздумала въ нашихъ глазахъ разъигрывать роль деликатной дамы хорошаго круга съ возвышенными чувствами. Она уѣхала изъ Петербурга.

— И графъ не поѣхалъ за нею! сказалъ докторъ болѣе восклицательнымъ, нежели вопросительнымъ тономъ.

— Она запретила ему слѣдовать за собою; онъ не смѣлъ ослушаться, но съ-тѣхъ-поръ началъ такъ грустить и чахнуть, что вскорѣ захворалъ, впрочемъ, неопасно. Мы были вполнѣ убѣждены, что непонятная страсть пройдетъ вмѣстѣ съ болѣзнью. Временное несчастіе и страданіе можно всегда предпочесть поступку, который кладетъ пятно на цѣлое семейство.

— Какой болѣнью захворалъ графъ? спросилъ докторъ въ отвѣтъ на этотъ глубокомысленный афоризмъ.

— Весьма-обыкновенною. Нашъ домашній докторъ называлъ ее простымъ упадкомъ силъ, ослабленіемъ организма, атоніею, реакціею жизненнаго начала противъ чрезмѣрнаго напряженія нервъ чувствованія и воображенія.

— И вы хотите, чтобъ я вылечилъ графа отъ этой болѣзни?

— О нѣтъ! Мы бы не стали безпокоить васъ въ такомъ обыкновенномъ случаѣ. Нашъ докторъ ручался за выздоровленіе больнаго; къ-несчастію, предметъ его страсти вернулся въ то самое время, когда больной былъ доведенъ кровочистительными лекарствами до той спасительной слабости, послѣ которой долженъ былъ наступить переворотъ и состояніе больнаго улучшиться. Авантюристка стала увѣрять, что вернулась для того только, чтобъ спасти графа, что онъ умеръ бы, еслибъ она промедлила еще нѣсколько дней. Доказательствомъ, какъ было мало опасно его положеніе, служитъ то, что графъ выздоровѣлъ черезъ нѣсколько недѣль. Очевидно, что съ ея стороны это была тонкоразсчитанная комедія, цѣлью которой было привязать къ себѣ графа еще болѣе, выставивъ себя его спасительницей. Цѣль была вполнѣ достигнута. Выздоровѣвъ тѣломъ, братъ еще болѣе захворалъ духомъ. Онъ началъ настаивать на скорѣйшемъ бракѣ, говоря, что не она ему, а онъ ей будетъ обязанъ въ этомъ случаѣ… Графъ Перскій будетъ обязанъ госпожѣ Лепехиной, женившись на ней!