Махди Судана и царство дервишей

МАХДИ СУДАНА И ЦАРСТВО ДЕРВИШЕЙ

Не раз уже печатно мы указывало на ту страшную силу, которая мало-по-малу выростает на Востоке, грозя разлиться по всему мусульманскому миру, от пределов Сахары до Индии, Судана и Бухары, и подвигнуть его на борьбу с цивилизацией и миром, не признающим Магомета. На наших глазах в глубине Черного материка совершаются события, которые не безразличны и для Европы, тем более, что со времени вторжения ислама в Африку там не совершалось ничего более грандиозного. Никогда еще взоры всей Европы не были так пристально обращены на Африку и не столько потому, что там зародились колониальные интересы почти всех европейских держав, сколько по поводу нового движения, идущего из глубины Черного материка и колеблющего основы мусульманского мира. Темный материк, заснувший со времен Египта и Карфагена и не надолго просыпавшийся при вторжении полчищ Амру, теперь пробуждается снова для новой жизни и сразу заявляет о своем пробуждении; рабы, повидимому, перестают быть рабами и восстают пред лицом самозванных господ, не знающих даже на чем обосновать свое право на господство. Разумеется, только могучая сила религиозного фанатизма могла возбудить дремлющие силы огромного материка и пробудить в черном и цветном населении его сознание человеческой личности, попранной многовековым рабством. Как во времена первых калифов религиозный пыл мог расшевелить древний семитический мир и огромные пустыни Азии и Африки, так и в наш цивилизованный век, когда, повидимому, невозможны никакие чудеса, фанатичное учение Сиди-эс-Сенуси в несколько десятков лет успело охватить пол-Африки, Аравию и часть Средней Азии. На глазах всего цивилизованного мира, следившего за этими событиями с неослабным интересом, но неоценившего вовремя всего их значения, совершилось действительное чудо, последствия которого неисчислимы не только для Африки, но и для всего цивилизованного мира. Мусульманский мир, потерявший, повидимому, всю свою энергию и позволивший гяуру-Европейцу стать на грудь его твердою пятой, вдруг стал пробуждаться, сбрасывать с себя своего векового врага и требовать свободы, если не от рабства, то от ига чужеземцев. Учение Магомета, утратившее весь свой религиозный пыл, вдруг как бы получило новые силы и воскресает на наших глазах со страстностью, напоминающею первые века ислама. Из глубины Аравии и Судана народившаяся новая сила ислама, почувствовав себя достаточно окрепшею, двигается к периферии, и все движения ее пока отмечены победами.

Не прошло еще и десяти лет со времени появления нового пророка и самозванного посланника божия — махди, как на наших глазах выросла обширная теократическая мусульманская империя, подобной которой история не знает уже давно и которая у ворот Суакима ищет себе выхода в океан. Весь египетские Судан, до страны Великих Озер и верховьев Конго, часть независимого Судана почти до озера Чад и обширные пространства, лежащие между Красным Морем, Абиссинией и Ливийскою пустыней, входят в эту империю махдистов или дервишей. С каждым годом разрастается это теократическое царство, во главе которого стоит сам посланник божий — махди, и нет в Центральной Африке силы, которая могла его хотя сколько-нибудь задержать; пред грозным махди уже бежали Англичане и войска хедива, пали султаны и царьки Вадая, Борну Багирми и других негритянских племен, осевших на верховьях Конго и Белого Нила; под обаянием грозного имени махди, осмеливается противостоять вся юго-восточная Африка Европейцам; два года тому назад даже слабый Занзибар позволял себе задирать могущественную Германию, и еще на днях гордые Немцы потерпели жестокое поражение в своих африканских владениях от толпы черных дикарей, во главе которых стояли эмисары махди. Несколько далее мы укажем на ряд выдающихся событий последнего времени, в которых пронимали деятельное участие сторонники нового ислама, а теперь ограничимся только указанием на бунт Араби-паши в Египте, Суданское восстание и недавний разгром турецких владений в Йемене. Окидывая общим взором все деяния последователей нового ислама, и особенно сторонников махди, можно поверить словам его защитников, утверждающих, что новый владыка мусульманства пришел в мир и собирает своих верных на борьбу с неверными врагами; но не Турция, не Персия, не другое мусульманское государство, замышляет эту страшную борьбу против неверных, их силы, культуры, господства и значения, а весь мусульманский мир, in toto проникнутый идеями сенусситов, выдвинувших и Суданского махди.

«И Турки и христиане — это собаки одной породы, говорит постоянно махди Джербуба, повторяя будто бы слова Аллаха, слышанные основателем святого союза, и я их поражу руками верных за один раз». «Правоверный Геджаса, как и Судана, мусульманин Джезпрэ (Месопотамии), как и верный сын ислама, томящийся в рабстве у москова (Русских) Бедуин. Туарег, Занзибарец и Туркмен — все дети одного великого ислама станут под знаменами махди, когда он соберется покорять мир», так поучительно еще недавно говорил достопочтенный ахун Сиди-Акбар-бен-Салах в одной из мечетей Каира, несмотря на то, что британское знамя развевалось на цитадели Моккатама.

Мы можем, конечно, отнестись несколько иронически к надеждам почтенного ахуна о покорении мира сторонниками махди и почитателями ислама, но нельзя все-таки в приведенных двух цитатах не видеть целой программы, в которой ярко намечается цель и конечные задачи сенусситов. Как бы легко ни отнеслась Европа к подготовляемому исподоволь на Востоке повсеместному восстанию, как бы она ни игнорировала силу мусульман, вдохновляемую религиозным фанатизмом, не надо забывать, каких усилий стоило России справиться с мюридизмом на Кавказе, а Франции с сенуссизмом в Кабилии. И там, и здесь были небольшие, но крепко сплоченные кучки фанатичных бойцов, но и в Кабилии, как и на Кавказе, эти горсти абреков были сильны тою нравственною поддержкой, которую они получали ото всего остального. казавшегося индифферентным, мусульманского мира; не забудем также, что основатели мюридизма принесли свои идеи из пустынь Аравии за время своего паломничества, оттуда же и в Алжирию принес свой нравственно-религиозный кодекс знаменитый Абд-эль-Кадер. Не особенно блистательно сражались и гордые Бритты с полуобнаженными, часто почти безоружными толпами нарождавшегося в Судане махди. Не совсем безопасною и легкою борьбой представляется нам поэтому и та будущая великая борьба, которую пятьдесят лет тому назад затеял в сердце своем Сиди-Магомет-бен-Сенусси, которую завещал своему сыну великому махди Джербуба и всем последователям своего учения. Ту борьбу завещал покойный учитель лишь тогда, когда весь мусульманский мир проникнется идеями этой великой священной войны, когда в различных сектах и толпах исламизма будет одно общее желание восстать на защиту веры и родной земли, когда будут подготовлены все средства к возможному успеху и когда для дела настанет самый удобный момент; многого из этого недоставало у махди Судана, рискнувшего почти без подготовки ринуться на священную борьбу с проклятыми гяурамп и Египтом, управляемым этими последними, и Магомед-бен-Ахмед умер, не достигнув того успеха, на который он мог рассчитывать, еслибы хотя еще немного повременил.

Разумеется, та будущая борьба, которую замыслили сенусситы и выразителем которой явился махди Судана, не может быть особенно страшною для Европы, которая давно уже перестала бояться Азии, посылавшей на нее полчища полудиких номадов, но замалчивать ее во всяком случае нельзя уже потому одному, что в ней большее или меньшее участие могут принять до ста миллионов мусульман. Не говоря уже об Англии и России, державах наиболее заинтересованных всем тем, что творится в тайниках мусульманского мира, и Франция, и Италия, и даже Германия не могут отнестись безучастно к той борьбе за ислам, которую замышляют сенусситы. Особенно близко это новое движение, зародившееся в исламе, должно касаться нашего отечества, имеющего много миллионов подданных из мусульман. Не забудем и того, что агенты нового ислама Сенусси появлялись не раз и в наших пределах, и еще в 1886 году мы указывали печатно, что посланцы могучего союза пробирались в Бухару и Самарканд; мы не знаем, насколько успешна была их миссия в нашем Туркестане, но это не мешает нам присматриваться внимательнее за тем, как отражаются религиозные движения Востока на нашем многочисленном мусульманском населении.

В виду всего этого, и особенно интереса, возбуждаемого различными африканскими событиями за последнее время, не лишнее несколько остановиться на этом новом движении в исламе, тем более, что с ним связаны близко наделавшая столько шуму экспедиция Стэнли, освобождение Эмина-паши, многие колониальные неудачи Европейцев за последнее время и вопрос о существовании недавно родившегося свободного государства — Конго; с развитием сенусситского толка связан вообще дальнейший успех европейской пропаганды и культуры в Африке, не говоря уже о рабстве, которое в Центральной Африке в лице махди получило самого могучего защитника. В виду полного отсутствия на русском языке каких — либо сведений по этому первостепенному для всего Востока вопросу, нам придется остановиться несколько подробно не только на самом махди и его значении, но и на развитии учения Сенусси, выдвинувшего суданского пророка, рабстве и многих других второстепенных вопросах.

Прежде всего мы должны остановиться на вопросе, что такое представляет из себя махди. насколько появление его связано с духом ислама вообще, и каково внутреннее содержание самой идеи о махди.

Если мы припомним тот путь, которым создалась религия Магомета, заимствовавшая канву от обеих религий единобожие — иудейства и христианства, и перемешавшая с ним не только первобытные верования семитических народов Аравии, но и представления, заимствованные из религий древнего мира, то нам не трудно будет догадаться, что идея о Спасителе много согрешившего человечества, проходящая не только через единобожие, но и политеистические культы, должна была в той или другой форме выразиться и в исламе. Не говоря уже о Мессии юдаизма, почти все древние религии передней Азии имели представление о грядущем избавителе человечества, который в религии Зороастра отлился в форму, весьма напоминающую и христианское представление. Махди ислама есть своего рода Мессия юдаизма; Магомет, заимствовавший от этого последнего четырех великих пророков (Адама, Ноя, Авраама и Моисея.), предшествовавших ему, и прибавивший к ним еще Иисуса и самого себя, как последнего посланника Божия, указал исламу на махди, как на святейшую личность, заключающую ряд пророков ислама. Подобно тому, как каждый из этих последних, превосходящий по святости своего предшественника, приносил с собою новое и более совершенное откровение, так и махди, как последний пророк ислама, будучи выше самого Магомета, должен принести миру новый завет Аллаха и направить правоверных на путь победы. Самое название махди поэтому есть руководитель или вождь, без которого слабому человеку, предоставленному собственным силам, не найти истины и верного пути. Хотя этот высокий эпитет может быть приложен к каждому из упомянутых пророков ислама, но преимущественно он относится к пророку последнего откровения, которому суждено закончить жизнь человеческого рода. По некоторым версиям этому великому последнему пророку должно предшествовать второе пришествие Иисуса, который убьет антихриста и всех Евреев, и обратит в ислам язычников и христиан, будет соучастником махди в торжестве правой веры на земле, и вслед затем наступит суд мертвых и живых.

Хотя Коран и не говорит о махди, но несомненно, что сам Магомет возвестил о нем, как о своем собственном потомке; брошенная в ислам идея о будущем великом пророке облетела весь мусульманский мир, и не раз порождала явления самозванных пророков махди; этих последних за двенадцать столетий существования ислама в различных уголках мусульманского мира появлялось множество, но из них следует упомянуть лишь о некоторых, сыгравших более или менее крупную историческую роль.

Уже через пятьдесят лет после смерти Магомета появился первый исторический махди в Персии, известный более под именем Магомета, сына Фатимы и Али; хотя он в скором времени и погиб, но среди персидских мусульман долго существовало убеждение в перевоплощении махди, явившееся отголоском древних иранских солнечных мифов. Махди-человек умер, но не умерло его воплощение, как пророка; подобно зашедшему за горизонт солнцу, он только сокрылся на время и скоро вернется к ожидающим его возвращения верным. Известное шиитское празднество в честь Гуссейна и Али, сопровождающееся кровавыми церемониями даже у нас на Кавказе, есть своего рода ожидание любимого эмира Персиян, заменяющего им махди. Второй исторический махди явился также в Персии — этой родине всевозможных мусульманских толков, сект и вместе с тем религиозных легенд. Махди этот был выдвинут для поддержания прав на калифат Абассидов и, между прочим, имел ту особенность, что выдавал себя за воплощение божества, являвшегося в девятый раз на землю в человеческом теле в образе того или другого пророка; вечно покрытое лицо этого махди соответствовало поддержанию ореола перевоплощенного божества, вызывавшего даже поклонение со стороны своих последователей. Второй халиф Альманзор очень неудачно возвел в махди своего собственного сына, но народ не мог признать посланника божия в потомстве, не происходящем прямо от Магомета. Махди должен был появиться в прямой линии имамов, и раз она пресеклась после одиннадцатого, то на малолетнего сына Гассана было перенесено звание махди. Народ не верил его смерти и думал, что он сокрылся на время, дабы явиться в мир, когда на то придет пора. Ожидание пришествия махди в Иране настолько сильно, что династия Софидов называла себя только наместниками великого ислама, которого нужно ожидать. В роскошных дворцах Испагани стояли всегда два великолепно оседланные коня — один для махди, а другой — для его помощника Иисуса Христа.

Гораздо более успеха имели махди в Африке, где двое из них успели основать даже свои династии в Египте и Марокко; от самозванного пророка в стране фараонов в X веке получила начало династия Фатимидов — одна из самых славных в истории ислама; от махди Марокко в XII веке произошли Альмогады — завоеватели Испании. Как и в Персии, оба эти махди были выставлены сильными политическими партиями; махди Обеид-Аллах, ставленник могущественной секты имамов, имел громадный успех на севере Африки, где Берберы томились под игом арабского рабства; он овладел легко Тунисом, Алжирией и Триполи, объявил там калифом самого Аллаха и основал город Махдиа. Один из его преемников овладел легко Египтом, построил город победы Каир и продолжал славно начатую династию Фатимидов, подчинивших себе Синай, Сирию и часть Ливийской пустыни. Идея воплощения в Египте пошла еще далее появления последнего пророка; некто сумашедший Хаким объявил себя богом, и нашлись не меньшие безумцы, которые поверили ему; вокруг Хакима и его вдохновителя Дарози — персидского сектанта — собрались верующие, основавшие культ Хакима, не замерший и до сего дня. Без вести пропавший самозванный бог после трех лет своего апофеоза был объявлен скрывшимся на время среди легионов ангелов, и его пришествия верные должны постоянно ожидать. Друзы Ливана сохранили культ Хакима, не находящий последователей в стране фараонов, осчастливленной его посещением.

Махди Марокко, основавший династию Альмогадов, был некто Мохаммет-бен-Ту-Мерт, вынесший из своего паломничества в Мекку и Багдад особое вероучение с пантеистическим оттенком, названное им Альмогадскою системой. Своею святою жизнью и примером он увлек многих в свое вероучение, учил о скором пришествии махди и в конце концов сам объявил себя этим посланником божиим. Удрученные арабским игом, Берберы с радостью шли за освободителем, и это движение было одним из счастливых времен для берберского народа. Сын и последователь махди Абд-ал-Мамун, став во главе Берберов, завоевал Марокко, а отсюда перешел в Испанию, которою и овладел после легкого сопротивления. Династия Альмогадов или последователей учения Ибн-Ту-Мерта царствовала на Пиренейском полуострове до XII столетия. Успех Альмогадов вскружил голову Берберам, и они, погруженные в прежнее рабство, отыскивали повсюду махди, но он более не являлся на севере Африки, и не мудрено, что современные Берберы с такою радостью примкнули к числу последователей Суданского махди.

Турки позднее Арабов, Персов и Берберов вышли на арену всемирной истории, но и они успели уже иметь не одного своего махди. Самым известным из них был махди 1666 года, явившийся при султане Магомете IV, осаждавшем Вену. Турецкий махди был последствием общего религиозного движения, поднятого Евреями, ожидавшими в этот год пришествия Мессии и получившими его в лице молодого Еврея из Смирны Сабтаи-Зеви. Признанный всеми раввинами Турции и Европы, этот мессия уже мечтал о восстановлении царствия Божия и нисхождении небесного Иерусалима. Мусульманский мир весь взволновался при слухах о пришествии мессии Евреев, который, по мусульманской легенде, является в роде антихриста, предвозвещающего пришествие махди. Имамы и улемы стали отыскивать нового посланника Божия, которого и отыскали в Курдистане во главе нескольких тысяч бойцов. Этот махди был схвачен и представлен султану, который оставил его у себя в качестве пажа, как молодого человека, чрезвычайно ему понравившегося. Несколько позднее к Магомету IV был представлен и мессия Евреев Сабтаи Зеви. Умный султан узнал сразу, с кем имеет дело, и предложил мессии место привратника гарема, что и было им принято с великою радостью. Таким образом, Магомет IV имел удовлетворение видеть махди в качестве лакея, а его предвозвестника антихриста в роли швейцара. Несколько позднее самозванный махди был умерщвлен янычарами.

Помимо Обеид-Алеаха, не принадлежавшего собственно Египту, этот последний имел и своего собственного махди, явившегося в тяжелую годину вторжения Французов в 1799 году. Этот махди был еще большею игрушкой его ставленников с политическою целью; поддерживаемый Турками, а отчасти и Англичанами, махди этот, пришедший из пустынь Ливии, пытался остановить успехи Французов, но вся отчаянная храбрость фанатиков была бесполезна пред тактикой и лучшим вооружением солдат Наполеона; после поражения отряда верных, окружавших пророка, махди исчез и, как говорят, вознесся на небо, откуда пришел.

Пропуская длинный ряд других, менее известных махди Востока, мы приближаемся ко времени, когда появился современный махди Судана. Разбирая обстоятельства, сопровождавшие и предшествовавшие появлению махди в том или другом уголке Востока, мы видели, что эти самозванные посланники Божии являлись всегда при условиях вполне благоприятствовавших их выдвиганию на арену истории. Чаще всего они появлялись во времена тяжелые для правоверных того или другого района — в эпоху политических распрей, во время войн и чаще всего выдвигались какою-нибудь политическою партией или религиозною сектой. Те или другие агитаторы пользовались великим престижем имени махди и выдвигали ставленников для своих целей, которых и достигали. Появлению настоящего Суданского махди предшествовали и способствовали также многие обстоятельства, на которых мы и должны остановиться несколько подробнее, прежде чем описывать историю последнего махди и его блестящих успехов. Мы должны с особенною внимательностью остановиться на могущественнейшем религиозном союзе мусульман Сиди-эс-Сенусси, выдвинувшем Мохаммеда-Ахмеда из Донголы, а также на том печальном положении, которое представляли в эпоху его появления не только страна, народившая нового махди, но и весь Восток, стонавший под тяжелым игом Европейца.

Давно уже Европейцы, пользуясь слабостью народов и правителей Востока, стали там хозяйничать, не справляясь ни с желаниями, ни с интересами его хозяев-мусульман; куда ни посмотришь в настоящее время на Востоке, везде Европейцы заняли первенствующую роль, везде пред ними стушевалось исконные туземцы, ставшие рабами или дойною коровой пришедшего из Франгистана гяура. Достаточно назвать Турцию, Египет и Персию, не говоря уже об Алжирии и Тунисе, чтобы понять, как властно теперь распоряжаются Европейцы на Востоке, ставшем для него обетованною страной. В особенности эти благодеяния со стороны незванных культуртрегеров обрушились на Африку, ставшую общею колонией почти для всех европейских наций.

Если посмотреть на последнюю карту Африки, то мы увидим, что все берега темного материка размежеваны между всеми европейскими нациями, исключая только России да Швейцарии. Даже Швеция имеет свои африканские уголки, а континентальная маленькая Бельгия на бумаге овладела чуть не четвертью внутренней Африки. Как бы то ни было, Европа поделила Африку на сферы влияния, не спросясь ее законных хозяев или относясь презрительно к их правам, требованиям и стремлениям. Вся эта история колониального захвата Африки напоминает известную сказку о зверях, поделивших между собою медведя, причем даже заяц заявляет свои права хотя на медвежье ушко; но, к сожалению, медведь пока еще не убит, и напрасно охотники, польстившись на легкую добычу, заранее поделили зверя. А медведь между тем не только жив, но и шевелится, и даже успел поцарапать некоторых легкомысленных охотников. Последние колониальные неудачи Немцев, Французов (Дагомея), Итальянцев и Англичан доказывают, что в глубине темного материка появились новые факторы, которых нельзя не принять во внимание и которых нельзя устранить одними пустыми дипломатическими нотами, пугающими лишь тех, кто их боится. Между тем, благодаря этим факторам, многие иллюзии стали разрушаться сами собою, многое оказалось пуфом, прочные колониальные и протекционные системы оказались зданием, строенным на песке, самое обаяние Европейца в Африке вдруг как бы умалилось, туземец стал поднимать голову, грозить непрошенным гостям, в колонизационной горячке произошел какой-то кризис, который не зависит от паллиативов.

Изучая даже поверхностно историю водворения Европейцев в различных уголках Африки, мы видим, что повсюду, несмотря на различие туземцев и европейских пришельцев всевозможных национальностей, применялся один и тот же принцип, не признающий за аборигеном никаких человеческих прав, исключая права быть рабом и вьючным скотом пришлого хозяина, основывавшего свои права на палке и ружье. Проникнутые таким презрительным отношением к цветному туземцу Африки, приходили еще во времена незапамятные белые выходцы из Европы на берега темного материка: еще история древнего Египта знает горделивых пришельцев севера Тамху, переплывавших море для того, чтобы в Африке добывать себе золото, драгоценности Востока и рабов; как на неистощимое и бесконечное поле для обогащения, на Африку и Ливию, смотрел и Рим-властелин древнего мира. Даже Арабы, выходцы азиатских пустынь, наводнившие в VII и VIII веках северную Африку, основали там свои калифаты, превращая аборигенов не в подданных, а в рабов; позднее здесь также хозяйничали последние завоеватели Востока Турки-Османы, так или иначе подчинившие себе добрую четверть Африки.

Вслед за Турками пришли на порабощенный Восток и в Африку жадные до наживы обитатели южной Европы. В темные времена Средних Веков раб был синонимом туземцев Африки, потому что там знали одних черных невольников, но не знали их хозяев и господ. Всякий, кто хотел иметь рабов, мог ехать в Африку или, по крайней мере, лишь оттуда получать невольников, которых не было уже тогда на европейском континенте. Мы знаем, что, благодаря гуманности одного католического монаха, со времен открытия Нового Света и его первой колонизации, Африка стала огромным рынком невольников, славу которого она отчасти сохраняет и до настоящей поры. Первые Европейцы, пришедшие со времен Римлян, Вандалов и Византийцев в Африку, можно сказать, были торговцами рабов и посредниками в позорившем свет невольничестве; Испанцы, Итальянцы, Французы, Англичане, Греки и даже Немцы, приманиваемые огромною выгодой на берега темного материка, соревновали друг другу в деле торговли черными рабами и развили се до таких ужасающих размеров, что содрогнулся весь цивилизованный мир. «Большая часть Африки была превращена в громадный парк для охоты на человека, и имя „белый“ сделалось у многих негритянских племен синонимом людоеда»; на окружности континента существовал ряд станций, служивших складочными местами живого товара. Мы знаем ценой каких огромных пожертвований и трудов Европа и Америка достигли прекращения невольничества, которого в корне уничтожить невозможно и доселе.

Первые Европейцы-рабопромышленники были и первыми европейскими колонистами Африки. Первые колонии и фактории различных европейских наций были и главными этапами, и спорными пунктами работорговли, охраняемыми нередко правительственными войсками. Такое начало европейской колонизации Африки не могло положить твердого основания этой последней, и не мудрено, что до настоящего времени туземец темного материка смотрит на колонизатора-Европейца, как на недавнего жестокого плантатора и работорговца. Грубые культуртрегеры, по большей части подонки европейского общества, силой вещей вытолкнутые из своей среды за море в Африку, разумеется, не могли и позднее поставить лучше дело на берегах темного континента. Правда, позднее, когда сами правительства различных наций Европы обратили особенное внимание на свои африканские колонии, появились в этих последних и люди более достойные поднять дело европейской цивилизации, но все-таки число их было долгое время так ничтожно, что не могло сольно влиять среди массы, парализующей их благие начинания.

Не все колонии Европейцев в Африке создались этим путем; Алжирия приобретена Францией, например, путем завоеваний, ценой огромных жертв и массы пролитой крови. На этой форме европейской колонизации, также не совсем гуманной, мы не будем останавливаться вовсе, потому что она еще менее может быть признана правильною для твердой постановки вопроса о культурной колонизации среди совершенно не цивилизованного населения. Путем мирного культурного завоевания приобретено очень немного колониальных земель в Африке; еще менее колонии создано трудами рук земледельцев и фермеров, которые одни могут класть прочное основание всякому колонизационному делу. Немцы в последнее время, быть может, в подражание южноафриканским боерам, задумали основать ряд таких земледельческих колоний, но и они не сумели приложить нужного терпения и труда для организации дела, которое всего труднее разрешается с помощью ружей и штыков.

Все неудачи европейской колонизации в Африке не могут быть отнесены на счет особого рокового влияния африканского климата на человека, на чем настаивают многие экономисты и особенно парадоксальный философ Нордау, называющий Африку, как и все экваториальные страны, огромным котлом, переваривающим белое человеческое мясо; гораздо более чем климат на эти неуспехи влияют, помимо презрительного отношения к туземцу, полное незнание того материала и цемента, из которого должны были бы строиться европейские колонии в глубине черного материка. Этим незнанием туземца и объясняется тот факт, почему в настоящее время почти во всей Африке Европеец терпит неудачи, хотя, казалось бы, не бедному туземцу было противустоять человеку высшей культуры, вооруженному, кроме знания, еще скорострелками, золотом и кнутом.

Исконный обитатель Африки негр, составляющий главную массу населения темного материка, рожден, в самом деле, рабом, и остается в этом рабстве от колыбели до могилы. «Негры, к несчастию для них, говорит Реклю, самые покорные и самые преданные из слуг. У них, как и у многих женщин, есть тот большой недостаток, что они готовы жертвовать собой за тех, кто их угнетает и презирает. На черном континенте нет народа, который бы не имел своих невольников, а у многих племен половина населения состоит в рабстве у другой половины». Рабство негра у себя на дому однако не составляет порабощения социального или экономического, а заключается чаще всего в личной зависимости от царька или князька, и во многих группах черного населения настолько стало нормальным явлением, что оно его вовсе не тяготит. В огромном большинстве негритянских племен черному человеку живется все-таки довольно свободно, и хотя зависимость от царька всегда более или менее ощутительна, но она не тяготит всей его жизни и дает достаточно личной свободы, хотя бы для лени и кейфа, к которым так склонен недалекий по развитию чернокожий Африки. Рабство экономическое, не исключающее и личного подчинения, вносимое в Африку европейскими колонистами и цивилизаторами даже самого последнего времени, не облегчает вовсе жизни черного человека, а только ухудшает его положение.

При столкновении обоих этих противоположных элементов представляются два случая, как исходные, одинаково отражающиеся печально на чернокожем человеке. Негр становится или прямо рабом европейского колониста, отрываясь совершенно от родной сферы, или он, оставаясь в этой последней, так или иначе подпадает под власть Европейца. Тут в настоящее время, по словам филантропов и гуманистов, старающихся совершенно откреститься от позорящего мир рабства, этого последнего, поддерживаемого Европейцами, не существует вовсе, но в сущности для бедного негра оно есть и останется долго, хотя и в другой форме, когда ему приходится входить в близкие сношения с белым человеком. Считающий себя в сравнении с негром чуть не божеством, белый колонист, не признающий черного даже человеком, никогда не мог отнестись к этому последнему иначе, как к рабу. Черный, не имея никакой возможности стать прямо в оппозицию своему белому хозяину, или даже пришельцу, распоряжающемуся властною рукой, никогда не мог и пытаться возвыситься до того, чтобы в чем-нибудь сравниться с гордым Европейцем. Для него оставалась дилемма — или убить этого последнего, или остаться рабом. В редких случаях, когда это было возможно, и терпение даже чернокожего переходило всякий предел, негр прибегал к первому радикальному средству; в огромном же большинстве случаев он нес почти безответно тяжелую лямку личного и социального рабства.

Долго негр терпел всякие насилия, чинимые на его собственной земле и наконец, не выдержал и стал искать исхода; мусульманская пропаганда, указывавшая ему на ислам, как на могучую поддержку, была как бы ответом на эти стремления, и вот почему давно уже ислам не распространялся с такою быстротой среди чернокожих Африки, как в последнее время. В настоящее время мусульманская территория занимает почти половину темного континента, ставшая еще более чем Аравия «страной веры»; она идет от Суэзского перешейка чрез пустыню до истоков Нигера и даже до Бенинского залива; к юго-востоку почти вся окраина Африки стала страной ислама, навербовавшего здесь многие миллионы своих последователей. «Магометанство в Африке притом, справедливо говорит Реклю, имеет более материальной связи нежели в Европе и Азии, где правоверные рассеяны среди иноверных населений, разделены пустынями и морскими проливами; в Африке исламу принадлежит пространство в одном куске более обширное, чем Европа, и религия помогает распространению идей, нравов, обычаев и языка Арабов». Изо всех племен Африки чернокожие притом оказались самыми ревностными мусульманами; по словам шейха Мохаммеда эль-Тунси, самыми ревностными пилигримами Мекки, наичаще впадающими в религиозный экстаз, являются негры, сравнительно недавно обращенные в ислам. Проповедниками ислама в западной Африке являются теперь не Арабы, хотя язык, который они употребляют и который в Африке служит главным проводником цивилизации, есть язык пророка. Миссию эту выполняют негрицийцы различных племен; в качестве торговцев или промышленников они обходят племена, обитающие на западных берегах Африки до Бенинского залива. Лишь на востоке Африки мусульманская пропаганда ведется Арабами, и ведется, по правде сказать, далеко не так прочно, как чернокожими миссионерами. Негры, как народы, никогда еще нс жившие историческою жизнью и впервые призываемые к ней исламом, являются самым подходящим материалом для пропаганды этого последнего, имеющего доныне в Центральной Африке успех не меньший, как в первые века ислама. Европейской колонизации поэтому в настоящее время в значительной части черного континента приходится иметь дело не с разрозненными, не имеющими никакой связи цветными племенами, а более или менее компактною массой, связываемою религиозным фанатизмом в первой стадии его экстатического пыла. Ислам объединяет более или менее самые разнородные племена, среди которых легко распространяются даже различные секты и религиозные союзы; среди самых диких чернокожих народов идеи фанатика Синусси получили весьма значительное распространение, и новый суданский махди образовал из негров многочисленные и храбрые полки. Чернокожие при этом оказались самыми лучшими последователями Магомета и борцами за Коран; в то время, как настоящие носители ислама — Арабы ослабели в своем фанатизме и ревности, Коран в лице нигрийских племен нашел лучших своих хранителей.

Если даже терпеливые негры в конце-концов не могли сносить ига рабства, наложенного на них пришельцами севера, будь то Европейцы или Турко-Египтяне, вызвавшие своею невозможною системой управления вооруженный бунт в Судане, то еще менее могли сносить это иго другие народности Африки, и в особенности Арабы и Берберы, обратившиеся из повелителей черного континента в угнетаемых, и ставшие предметом эксплуатации.

Более интеллигентные и живые, свободолюбивые, одаренные большим самосознанием, с более определенными воззрениями на жизнь и на природу, оба эти народа или расы, проникнутые еще преданностью к исламу, постоянно разжигающему их страсти, возращенные пустыней, всего менее способны подчиняться какому бы то ни было игу: личному, экономическому или даже политическому. Если еще в отношении к религиозному фанатизму Бербер, более трезво и критически смотрящий на веру и Коран, не стоит рядом с Арабом, часто фанатиком до мозга костей, то по отношению к свободе личности и любви к самостоятельности, как бы она ни была жалка, оба эти первенствующие народа северной Африки более или менее сходятся между собой. Еще Араб может относительно легко сносить то или другое иго, но Бербер с ним не примирится так легко. Правда, цепи насилия и рабства, народившегося не среди этих свободолюбивых туземцев, а принесенные извне, нависли тяжелыми путами отчасти и на самих Арабах, еще недавно повелевавших Африкой, но это иго и зависимость для них далеко не так тяжки, как для чернокожих, и даже Берберов, не сломленных самою арабизацией. Араб, завоевавший добрую четверть Африки более тысячи лет тому назад и сокрушивший могущество великого Берберского царства, должен был, в свою очередь, уступить свое место грубому Осману-Турку.

Свинцовою тяжелою тучей долго лежал Осман на благословенных берегах северовосточной Африки и в долине Нила, служивших некогда житницами древнего мира, но живучий туземец Магреба, Араб и арабизованный Бербер, стоявший всегда в оппозиции новому повелителю, мало-по-малу высвободился из тяжкого гнета и основал ряд полунезависимых варварийских владений по северному берегу континента. Худо ли, хорошо ли они вели свои дела, но пришла пора, и почти вся Европа мало-по-малу хлынула волной по берегам Африки, неся с собою дорогие дары своей цивилизации, ненужные ни Арабу, ни Берберу, ни чернокожему дикарю. Не с тупым равнодушием и терпением подобными тем, которые проявили негры при столкновении с Европейцами, встретили этих последних и Бербер, и Араб. История помнит еще многие рыцарские походы Французов, Итальянцев и Испанцев на Варварийские берега и страшные разгромы берегов южной Европы со стороны корсаров Мавритании. Грозные корсарские корабли Средиземного моря плавали еще очень недавно, и лишь завоевание Алжирии Французами положило конец корсарству. Не хватило у Арабов и Берберов материальной силы бороться с грозным врагом, надвигавшимся с севера, — они поняли, что эта недостаточность зависит от разрозненности мусульманских сил и прибегнули снова к могучему некогда средству — подогреванию религиозного фанатизма путем образования религиозного союза, имеющего будто бы конечною целью обновление ислама. Идеи фанатика Сенусси, образование могучего союза и появление махди — все это отвечало стремлениям и требованиям многочисленных берберских и арабских групп и потому нашло в них самую сильную поддержку; наиболее цивилизованные и энергичные Арабы стали во главе нового движения, тогда как Берберы, негры и суданские народцы составили его материальную силу.