Черная жемчужина

Черная жемчужина Викторьена Сарду

La perle noire (1862)

I.

«Когда в Амстердаме идет дождь, так уж дождь проливной, а коли еще и гроза при этом, так уж гремит на славу».

Так размышлял однажды вечером во время лета мой друг Бальтазар Ван-дер-Лис и бежал вдоль Амстеля, торопясь поспеть домой до грозы. К несчастью, ветер с Зюдерзе несся быстрее его. Страшный вихрь пролетел по набережной: ставни захлопали, вывески затрещали, флюгера завертелись и горшки с цветами, черепица, белье, развешанное на крышах или в окнах, в беспорядке полетели в канал. За ними последовала и шляпа Бальтазара, который употреблял страшные усилия, чтоб и самому не последовать за своею шляпой. Затем загремел гром, затем облака разверзлись, затем Бальтазар вымок до костей и пустился бежать изо всех сил.

Однако, поравнявшись с Сиротским домом, он вспомнил, что бежать во время грозы очень опасно. Молния сверкала без перерыва, гром гремел, не переставая, как раз мог произойти несчастный случай. Это соображение так напугало его, что он стремглав бросился под навес какой-то лавочки, попал прямо в объятия какого-то спокойно сидевшего на стуле господина и чуть не покатился вместе е ним на землю. Этот господин был не кто иной, как наш общий друг Корнелиус Пумп, которого я рекомендую вам, как самого учёного человека во всем городе.

— Ба!… Корнелиус!… Какого чёрта ты тут делаешь? — сказал Бальтазар, отряхиваясь.

— Постой, постой! — с беспокойством отвечал Корнелиус: — не вертись так, ты еще оборвешь нитку у моего змея!

Бальтазар обернулся, думая что его друг смеется и над ним, и не без удивления увидал что тот серьезно занят притягиванием к себе на шелковой нитке самого прекрасного змея, какого когда-либо Амстердам видел парящего в воздухе над собой. Эта величественная игрушка висела в воздухе на страшной высоте, над каналом и, по-видимому, не без отвращения возвращалась на землю. Корнелиус тянул в одну сторону, змей рвался в другую, а ветер, еще увеличивая затруднение, очень забавлялся этою борьбой. Но что особенно заслуживало удивления, так это хвост змея. Он был вдвое длиннее обыкновенного и весь был изукрашен бесчисленным множеством клочков бумаги.

— Что за странная мысль, — воскликнул наконец Бальтазар, — забавляться пусканием змея в такую погоду?

— Я и не забавляюсь им, глупый ты, — с улыбкой сожаления отвечал Корнелиус: — я констатирую присутствие азотной кислоты в заряженных электричеством облаках…

— Доказательством, — добавил ученый, схватив, окончательно побежденный змей и бросив взгляд на украшавшие его хвост бумажки, — доказательством служит моя лакмусовая бумага, которая, как ты видишь, совершенно покраснела.

— А! вот как, — отвечал Бальтазар с насмешливою улыбкой профана, ничего не понимающего в этих научных ребячествах: — так это для изучения!.. Славное время ты выбрал!

— Я думаю, — наивно отвечал Корнелиус. — И какое поле для наблюдений!.. Посмотри-ка! Ни одного дома по близости! Открытый горизонт! Десять громоотводов на виду, и все в огне! Я уже давно подстерегал эту злодейку грозу и собирался прийти сюда, чтобы наблюдать ее лицом к лицу!

Страшный удар грома разразился при этих словах.

— Валяй, валяй, продолжал Корнелиус, — ворчи и греми сколько тебе угодно, теперь ты моя, и я узнаю что ты такое!

— Да что ты видишь в этом такого интересного? — сказал Бальтазар, с которого вода текла ручьями и который был не в особенно хорошем расположении духа.

— О! несчастный, — с улыбкой жалости возразил Корнелиус, — отвечай мне, что это такое?…

— Молния, черт возьми! — сказал ослепленный Бальтазар.

— Да, но какого рода?..

— Просто как всякая молния.

— Ты не понимаешь меня, — возразил Корнелиус: — молния бывает разных родов. Мы различаем молнию первого класса — в виде блестящей борозды, с резко очерченными контурами, в виде зигзага, белого, пурпурового или фиолетового цвета; затем молнию второго класса — в виде обширной полосы, обыкновенно красного цвета, которая может охватить весь горизонт, и наконец, молнию третьего класса — катящуюся, подскакивающую, эластичную и чаще всего сферической формы, но шарообразна ли она в действительности, или это только обман зрения?.. Вот в чем именно и заключается вопрос, который дразнит меня уже с давних пор. Ты скажешь, правда, что огненные шары были превосходно наблюдаемы Говардом, Шоблером, Кальтцом…

— Ничего я не скажу, — отвечал Бальтазар, — вода прибывает и я хочу уйти.

— Подожди меня, — сказал Корнелиус, — когда я увижу мою сферическую молнию…

— Ну, нет, до моего дома не больше трехсот шагов, а я здесь подвергаюсь опасности. Вот если ты не прочь от хорошего огня, хорошего ужина, в случае нужды от хорошей постели, а что касается шара, то от шара моей лампы, то я предлагаю тебе все это. — Согласен?

— Подожди немного, моя молния не запоздает…

Бальтазар, не отвечая, хотел было пуститься дальше по улице, как вдруг зловещая молния медно-красного цвета разорвала облака, и в то же время страшный громовой удар разразился с ужаснейшим треском за несколько сотен шагов. Сотрясение было так сильно, что Бальтазар зашатался и едва не упал.

— Шар, несомненно, — сказал Корнелиус, — и на этот раз я его отлично рассмотрел. Идем ужинать!

Ослепленный и оглушенный Бальтазар едва мог прийти в себя.

— Молния упала там, где мой дом!

— Нет, — отвечал Корнелиус, — она ударила в жидовском квартале!

Бальтазар, не слушая его, бросился бежать, не обращая внимания на опасность, а Корнелиус собрал свои бумажки, надел свой стул себе на голову и решил последовать за ним, несмотря на то что дождь пошел с удвоенною силой.

Войдя на Цваненбургер-страт, где находился его дом, мой друг Бальтазар совершенно успокоился. Пожара не было, и дом его был цел и невредим. Одним прыжком он вскочил на подъезд и громко по-хозяйски застучал. Отпирать, однако, не торопились, так что Корнелиус успел присоединиться к нему. Бальтазар стучал изо всех сил.

— Понять не могу, чего это Христиана не отпирает.

Наконец Христиана решилась отпереть. Она была страшно бледна, руки ее дрожали и она с трудом могла говорить.

— Ах! сударь, — сказала она, — слышали вы какой был удар грома?…

— Он должно быть оглушил тебя? — отвечал Бальтазар, быстро входя в дом. —Живо давай белье, разведи огонь и накрывай на стол!

Одним прыжком перескочил он через четыре или пять ступеней лестницы и, отворив дверь в залу, со вздохом облегчения бросился в кресло. Корнелиус со своим стулом последовал за ним.

II.

Час спустя наши друзья кончали ужинать и, облокотившись на стол, презрительно слушали, как наружи свирепствуют ветер с дождем.

— Вот, — сказал Корнелиус, — самое лучшее время во всем дне. Добрая бутылка белого кюрасо, хороший табак, затопленный камин, да болтовня с добрым приятелем. Что может быть лучше этого? Не правда ли, Христиана?..

Христиана подавала на стол тяжелый каменный кувшин и старинные рюмки на тонких ножках. Услышав, что Корнелиус произнес ее имя, она покраснела, но ничего не ответила. Она все еще дрожала и не могла оправиться от испуга.

Христиана (пора вам это сказать) была молодая девушка, воспитанная из милости в доме нашего друга Бальтазара, и я прошу у вас позволения рассказать ее историю так быстро, что вы не успеете соскучиться.

Немного спустя после смерти своего мужа, госпожа Ван-дер-Лис, мать Бальтазара, была раз у обедни. Вдруг она почувствовала легкое прикосновение к своему платью и, думая что кто-то подбирается к ее кошельку, она ловко захватила на месте преступления руку вора. Это оказалась рука маленькой девочки, крошечная, розовая, нежная ручка. У госпожи Ван-дер-Лис даже слезы на глазах навернулись при виде того, что такое маленькое дитя уже стоит на пути преступления. Первым движением ее было из жалости отпустить ребенка, вторым — из великодушия удержать его у себя. Добрая женщина остановилась на последнем решении. Она увела к себе маленькую Христиану, которая плакала из боязни, что ее побьет ее тетка. Госпожа Ван-дер-Лис утешила ее, разговорилась с ней и узнала достаточно, чтобы понять, что ее отец и мать были из числа бродячих акробатов, посещающих все храмовые праздники, что сама девочка с самого юного возраста была обучена балаганным штукам,, что отец ее убился, выполняя какой-то трудный номер, мать умерла от нищеты и что так называемая тетка была мегера, колотившая бедную девочку и, в ожидании лучшего, обучавшая ее воровству. Я не знаю, знавали ли вы госпожу Ван-дер-Лис, это была такая же добрая женщина, как и сын ее — славный малый. Она удержала у себя ребенка, на которого тетка, как вы легко можете понять, не стала предъявлять своих прав, она стала ее воспитывать, учила ее читать, писать, считать; девочка выросла кроткою, скромною, благовоспитанною и хорошею хозяйкой. Когда бедная госпожа Ван-дер-Лис умерла, то ей было, по крайней мере утешением, что вместе со старою кухаркой Гудулой, которая стала глуха и уже плохо ходила, она оставляет своему сыну молодую пятнадцатилетнюю девушку, подвижную и живую, которая никогда не допустит, чтобы огонь в камине Бальтазара погас или чтоб его обед простыл и у которой к празднику всегда было в запасе тонкое столовое белье и серебро. При этом она была любезна, обходительна, кротка, красива; таково было, по крайней мере, мнение Корнелиуса, который открыл в ее глазах молнии, интересные совсем с другой точки зрения, чем молнии третьего класса… Но тсс!.. Я останавливаюсь, чтобы не злословить.

Я могу, впрочем, прибавить, что Христиана благосклонно относилась к снабжавшему ее хорошими книгами Корнелиусу. Для молодого учёного гораздо более подходящею женой могла быть такая хозяйка, как Христиана, чем самые прекрасные городские куколки, которые зачастую ничего не стоят. Но в этот вечерь гроза, по-видимому, парализовала язык молодой девушки. Она отказалась занять место за столом, где по обыкновению стоял и ее прибор… Под предлогом прислуживания двум друзьям, она ходила взад и вперед по комнате, плохо слушала что ей говорили, отвечала некстати и крестилась при каждом блеске молнии, вплоть до того времени, когда Бальтазар, обернувшись, увидал что ее нет и подумал, что она ушла к себе в комнату. Несколько минут спустя он пошел и приложился ухом к двери комнаты, выходящей в залу, рядом с кабинетом. Ничего не слыша, он окончательно убедился, что молодая девушка легла спать и, набив трубку, снова присел к Корнелиусу.

— Что с ней сегодня делается? — сказал Корнелиус, указав рукой на комнату молодой девушки.

— Это все от грозы, — отвечал Бальтазар: — женщины ведь так боязливы.

— Если б они не были таковы, друг Бальтазар, то нам на долю не выпадало бы величайшее счастье охранять их как детей… в особенности ее, такую маленькую, нежную!.. Право, я не могу смотреть на нее без слез, она так мила, так добра, так нежна!… Милое дитя!

— Э, э, господин Корнелиус, — возразил с улыбкой Бальтазар, — да вы почти так же увлечены Христианой, как и молнией!

Корнелиус слегка покраснел и пробормотал:

— Это вовсе не одно и то же!

— Ну, конечно… — отвечал, расхохотавшись, Бальтазар и, дружески взяв за руку Корнелиуса, сказал с той сердечною улыбкой, которая невольно заставляла всех любить его. — Послушай, неужели ты думаешь, что я не замечаю того, что делается вокруг меня. Да ты забавляешься не только пусканием змея на Амстеле, большое дитятко, ты играешь еще и в волан с Христианой… причем вы перекидываете друг другу ваши сердечки.

— Почему ты это думаешь? — пробормотал смущенный ученый.

— Да вот целые три месяца, друг Корнелиус, и я не думаю, чтоб это делалось только для моих прекрасных глаз… целые три месяца ты два раза на дню приходишь сюда: в полдень, когда отправляешься на свои занятия в зоологический сад, и в четыре часа, когда возвращаешься оттуда.

— Да ведь это самый кратчайший путь, — робко возразил Корнелиус.

— Да, чтобы заставить полюбить себя…

— Но…

— Послушай, — продолжал Бальтазар, не слушая его, — давай рассудим: Христиана не похожа на других молодых девушек. Я тебе отвечаю, что и сердце ее и головка настолько разумны, что вполне могут оценить такого учёного, как ты. Ты пожимаешь ей ручки, справляешься об ее здоровье, снабжаешь ее книгами, которые она поглощает. Ты читаешь ей целый трактат по химии по поводу пятна на платье, по естественной истории по поводу горшка с цветами, или по анатомии по поводу кошки!.. Она слушает тебя самым внимательным образом, смотрит на тебя во все глаза, и ты хочешь, чтобы между двадцатипятилетним профессором и восемнадцатилетнею ученицей не замешалась любовь?

— Ну, хорошо, я люблю ее, — решительно отвечал Корнелиус: — что же ты намерен предпринять по поводу этого?

— А ты?

— Я хочу жениться на ней.

— Ну, так и говори!

— Да я так и говорю!

— Ну, так поцелуй меня, — воскликнул Бальтазар, — и да здравствует веселье! Я тоже, женюсь.

— Ого!.. — воскликнул с удивлением Корнелиус.

— Да, — продолжал Бальтазар с увлечением влюблённого, не видящего и не слышащего ничего кроме самого себя, — я женюсь на дочери банкира Сусанне Ван-Миелис.

Корнелиус сделал жест долженствовавший выразить изумление и восторг. Бальтазар продолжал:

— Заметь, Корнелиус, что вот уже шесть лет, как я страстно люблю ее. Но ведь Сусанна, в настоящее время признанная дочь крупного банкира, была тогда его незаконною дочерь, ее мать была так бедна, что обе они приходили к нам шить платья. Помнишь ли ты это?.. И если бы я попробовал в то время громогласно заявить: "вот моя жена! то-то поднялся бы крик в моей семье. И я говорил сам себе потихоньку: "Придет время!.. Придет время!.. И вот это время настало. В один прекрасный день Сусанну с матерью посадили в карету и лошади помчались! Этот старый эгоист Ван-Миелис, не хотевший никогда видеть своей дочери, встретил ее случайно; он был тронут… он говорит, что почувствовал угрызение совести, но я думаю, что ему просто понадобилась нянька, которая стала бы ухаживать за ним во время приступов подагры. Ну, да как бы там ни было, ты знаешь конец не хуже меня. Прошлою зимой он умер, оставив своей дочери одно из крупнейших состояний во всем городе.

— Самое крупное… — сказал с серьезным видом Корнелиус.

— Вот это-то обстоятельство, что она стала слишком богата, и раздражало меня и мешало мне видеться с моею Сусанной. Можно было бы подумать, что я добиваюсь ее денег. Ты не можешь себе предоставить какая масса народа стремится теперь жениться на ней. Первый раз после того как ее обстоятельства переменились, я встретился с нею в зоологическом саду. Ее окружало с полдюжины господ разного возраста. То-то они были любезны и внимательны к ней… Я никогда бы не посмел подойти к ней. Но, право, она сама меня позвала: «Так вот как, господин Бальтазар, вы даже не желаете кланяться вашим старым друзьям?» Я рассыпался в извинениях… Остальные кавалеры посмеивались исподтишка, но когда она взяла меня под руку, а ее мать пригласила меня обедать к ним, они перестали смеяться: их ведь не пригласили… И какой вечер я провел тогда!.. Боже! какой прекрасный вечер!..

— Ну и затем?.. — сказал Корнелиус.

— Затем я уже почти не покидал их дома. Я как безумный любил ее, но никогда бы я не сказал ей ничего, ее мать заставила меня высказаться… Ты знаешь, она славная женщина и любит меня за то, что я был с нею очень вежлив, когда она еще была бедна. Раз, провожая меня, она сказала мне: "Да объяснитесь же, г. Бальтазар, ведь вы гораздо лучше, чем весь этот народ, и я так была бы счастлива, если бы могла назвать вас моим сыном!.. Это заставило меня решиться, я собрался с духом и в тот же вечер, оставшись вдвоем с Сусанной, я высказался… По-видимому, она отчасти ожидала этого, но это не помешало ей также взволноваться, как и мне… она покраснела… и все-таки продолжала смотреть на меня… О! взгляд ее так проникал мне в душу, что все окружавшие предметы заплясали в моих глазах. Наконец она ответила: «Г. Бальтазар, не принимайте в дурную сторону того, что я вам скажу, но уверяю вас, что с тех пор как я стала богата, я очень несчастна. Я теперь не умею различать, кто меня любит и кто не любит. Я вижу вокруг себя столько обожателей, что начинаю сомневаться во всех; но я скорей брошу все мое богатство в Амстель, чем выйду замуж за человека, которого я заподозрю в низких расчетах!» Ты понимаешь, что я не мог удержаться от возражения. «Я отлично знаю, сказала она, — что вы не принадлежите к числу таких людей, г. Бальтазар… Это было бы слишком печально!.. Но этого недостаточно: я сейчас скажу вам то, о чем я мечтаю. Я желала бы выбрать себе в мужья человека, который любил меня еще тогда, когда я была бедна… Вот в его любви я была бы твердо уверена и сумела бы отплатить ему тем же!..»

— Но в таком случае, — воскликнул я, ведь это я… вот уже шесть лет, как я люблю вас, и если я никогда не осмеливался высказать вам это, вы все-таки легко могли это заметить!

Она кротко отвечала мне:

— Да, может быть…

И продолжала смотреть на меня с таким странным выражением… Я ясно видел, что она от всей души рада была бы поверить мне, но не решается.

— Послушайте, — снова начала она, — хотите ли вы, чтоб я убедилась в истине того, что вы говорите? Помните ли вы как однажды летом, я с матерью работала у вас? В сад принесли новые цветы.

— Как же, отлично помню, это были орхидеи.

— Да, и мне позволили пойти с вами посмотреть эти цветы. Их было множество и притом самой оригинальной формы!.. Один походил на бабочку, другой пафосу, третий… представлял из себя какую-то маленькую Фигурку, но один в особенности затмевал собой остальные и из десяти цветков на одном и том же стебле ни один не походил на него, он представлял из себе что-то в роде розового сердечка с двумя голубыми крылышками с каждой стороны!., и этот розовый и голубой цвета были так красивы!.. Я никогда не видала ничего подобного. А затем!..

— Затем позвольте мне рассказать, что было дальше… Затем, когда мы оба наклонились, чтобы поближе рассмотреть этот цветок, я не знаю каким образом это произошло, но ваши волосы коснулись слегка моих, и когда вы сделали резкое движение, чтобы отклониться, рука ваша, придерживавшая цветок, чтобы получше рассмотреть, сорвала его со стебля… Я как сейчас слышу, как вы вскрикнули… Я как сейчас вижу, как вы чуть не заплакали от этой несчастной случайности, и стали извиниться, как вдруг ваша мать, выглянув в окно, позвала вас, а я.. "Что же вы?

— Я поднял упавший цветок!

— Вы подняли его?..

— И сохранил на память об этой краткой счастливой минуте…

— Вы сохранили его?..

— Да, конечно, и готов показать вам его, когда вы этого пожелаете!

— Ах, друг мой, если бы ты мог видеть в это время Сусанну… Это уже не была она, нет, это было какое- то новое создание и во сто раз прекраснейшее, если только это возможно… Глаза ее блестели, все лицо сияло. Она таким ангельским движением протянула мне обе руки.

— О! — сказала она, — это все, что я хотела знать, мой друг, и я так счастлива!.. Если вы подняли цветок на память обо мне, значит, вы уже тогда любили меня, а раз вы сохранили его до сих пор, значит, вы и теперь любите меня. Принесите мне завтра наш цветочек с голубыми крылышками… это для меня самый лучший подарок, какой вы только можете положить в свадебную корзинку!..

— Друг мой! когда я услыхал эти слова: свадебная корзинка, я чуть было не лишился чувств… Я вскочил и, наверное, наделал бы каких-нибудь глупостей, но вошла ее мать. Я от души обнял эту добрую женщину и расцеловал ее дочь в обе щеки; это меня успокоило. Я схватил шляпу и бегом бросился домой, в надежде еще сегодня вечером отнести Сусанне цветок… Но проклятая гроза испортила все дело, и я отложил этот счастливый миг до завтра… И вот тебе вся история.

— Ах, Боже мой, — воскликнул Корнелиус, обнимая его: — две свадьбы сразу!

Тут этот славный малый, подражая уличным мальчишкам у дверей церкви, принялся подбрасывать кверху свою шляпу и кричать:

— Да здравствует свадьба!.. Да здравствуют новобрачные! Да здравствует госпожа Бальтазар!.. Да здравствует госпожа Корнелиус!.. Да здравствуют их будущие дети!

— Да замолчи же, — сказал Бальтазар со смехом, зажимая ему рот. — Ты разбудишь Христиану…

— А, — сказал Корнелиус, понизив голос, — не будем будить Христиану; теперь покажи мне твой цветочек с голубыми крылышками, чтобы я мог им полюбоваться…

— Он спрятан, — сказал Бальтазар, — в маленьком стальном ящичке в моем секретере, вместе со всеми драгоценностями моей покойной матери. Я его вделал в хрустальный оправленный в золото и осыпанный черными жемчужинами медальон. Я еще сегодня утром любовался им. Он прелесть как мил… Вот ты увидишь!

Сказав это, он взял лампу, вытащил из кармана связку ключей и отпер дверь в кабинет…

Едва он вошел туда, как Корнелиус услыхал крик… Он вскочил с места… Бальтазар весь бледный показался на пороге:

— Корнелиус!.. Боже мой!..

— Да что такое? Что случилось? воскликнул испуганный ученый…

— О, Боже мой!.. поди сюда!.. Взгляни!.. Взгляни!..

Бальтазар приподнял кверху лампу, чтобы лучше осветить весь кабинет…

III.

То, что Корнелиусу пришлось увидеть, вполне оправдывало крик Бальтазара!.. Весь пол был усыпан различными бумагами, и их громадное количество легко объяснялось при виде двух зеленых картонов, вырванных из деревянной стойки и опрокинутых на ковер. Прибавьте к этому еще большой сафьяновый портфель, в котором Бальтазар держал свою корреспонденцию и который был также вскрыт, несмотря на стальной замок, и совершенно пуст, а несколько сотен писем было разбросано повсюду.

Но это была еще самая малая часть беды. При виде этого опустошения, в котором он еще не мог дать себе отчета, первым движением Бальтазара было броситься к секретеру. Он был взломан!.. Железный замок, впрочем, лучше воспротивился покушению, чем замок портфеля, и твердо торчал в своей скобке, но не имея возможности его вырвать, взломали крышку секретера. Все дерево около замка было буквально изломано в мельчайшие кусочки, и оторванный замок грустно висел, выставляя свои изогнутые и поломанные гвозди. Что же касается сдвижной крышки секретера, то она была на три четверти приподнята, чего было совершенно достаточно, чтобы рука могла обшарить все его ящички и разные уголки.

Но странное дело… Большая часть ящиков, ничем не защищенных и заключавших в себе большие ценности в процентных бумагах, не были тронуты вором. По-видимому, он не дал себе даже труда отворить их. Все его внимание было обращено на тот ящик, в котором хранилось золото и серебро: приблизительно полторы тысячи дукатов, двести флоринов и маленький стальной ящичек, наполненный драгоценностями, о котором говорил Бальтазар. Этот ящик был вырван из своего помещения и совершенно пуст. Все исчезло, не оставив никакого следа: золото, серебро, драгоценности, и самым жестоким ударом для Бальтазара было то, что поднятый с полу стальной ящичек оказался также пуст и что медальон также исчез вместе со всеми остальными драгоценностями!..

Эта ужасная потеря, огорчившая его гораздо более, чем потеря денег, повергла его вместо первоначального столбняка в настоящий припадок безумия. Резким движением он отворил окно и изо всех сил принялся кричать: «Воры!»… Во всем городе по обыкновению поднялись бы крики: «Пожар!» если б этот первый крик не привлек отряда полицейских, отправленных для осмотра и приведения в порядок произведенных грозой разрушений. Они быстро подбежали к окну, в котором Бальтазар кричал, махал руками, не будучи в состоянии ничего объяснить толком. Все-таки их начальник г. Трикамп понял, что дело идет о каких-то украденных вещах. Попросив Бальтазара в собственном интересе как можно меньше шуметь, он поставил двух полицейских на улице для наблюдения за входами и попросил ввести его в дом, не будя никого, что и было немедленно исполнено Корнелиусом.

IV.

Когда дверь была отперта безо всякого шума, г. Трикамп вошел на цыпочках в сопровождении третьего полицейского, которого он оставил в передней, со строгим приказом не впускать и не выпускать никого. Было около полуночи; весь город спал, и по царившей в доме тишине можно было быть уверенным, что глуховатая Гудула и утомленная вследствие грозы Христиана не слыхали никакого шума и спокойно спали.

— Ну-с, — сказал шепотом г. Трикамп, — в чем дело?

Бальтазар потащил его за собой в кабинет и, не будучи в силах сказать ни слова, показал ему всю картину.

Г. Трикамп был маленький человечек, очень живой и подвижный, несмотря на излишнюю толщину. При этом у него была улыбающаяся физиономия, страшно самодовольный вид, оправдываемый репутацией очень ловкого человека. Кроме того, он имел притязание на изящество, уменье говорить и на глубокие познания. В сущности это был ловкий, хитрый человек, у которого по его профессии был только один недостаток, а именно — ужасная близорукость. Это, к несчастию, принуждало его рассматривать все на самом близком расстоянии, что не всегда способствует тому, чтобы хорошо осмотреть данный предмет.

Он был, видимо, поражен; но согласно правилам каждой профессии нельзя выказывать своего изумления пред клиентами. Он только бормотал: "Очень хорошо!.. очень хорошо!… И улыбался и окидывал все своим опытным глазом.

— Вы видите, сударь!… — сказал ему, чуть не задыхаясь от волнения, Бальтазар, — вы видите? ..

— Очень хорошо! — отвечал г. Трикамп; — портфель взломан, секретер взломан! Очень хорошо, превосходно!..

— Как превосходно? — сказал Бальтазар.

— Украли деньги, не правда ли? — продолжал. Трикамп.

— Все деньги, милостивый государь.

— Хорошо!

— И драгоценности!.. И мой медальон!..

— Отлично! Воровство со взломом в обитаемом помещении!.. Восхитительно!.. И вы никого не подозреваете?..

— Никого.

— Тем лучше! Мы будем иметь удовольствие открыть преступника.

Бальтазар и Корнелиус переглянулись с изумлением; но г. Трикамп продолжал спокойно и безо всякого удивления:

— Осмотрим дверь!

Бальтазар указал ему единственную дверь кабинета, украшенную великолепным старинным замком, одним из тех произведений искусства, которые теперь только и можно встретить что в наших милых Нидерландах.

Трикамп повернул ключ в замке. Крик! Крак! — Замок громко и ясно щелкнул… Он вынул ключи, с первого взгляда удостоверился в невозможности отпереть этот замок обыкновенными отмычками. Ключ имел форму двойного трилистника и кроме того был- с секретом, который был мало кому известен.

— Ну, а окно?.. — сказал г. Трикамп, возвращая ключ Бальтазару.

— Окно было заперто, сказал Корнелиус, — и мы отперли его только для того, чтобы позвать вас. Кроме того, обратите внимание, что в нем крепкая решетка, полосы которой очень близко подходят одна к другой.

Г. Трикамп убедился, что действительно сквозь решетку мог пролезть разве только двухлетний ребенок, и собственноручно запер окно. После этого он, конечно, обратил свое внимание на камин. Бальтазар следил за всеми его движениями, как больной с доверием смотрит на пишущего рецепт врача.

Трикамп нагнулся н внимательно исследовал огромный камин, но и тут он потерпел неудачу. После недавней переделки три четверти трубы было заложено камнями и было оставлено только узкое отверстие для прохода трубы от маленькой печки. Эту печку вынимали каждый год весной для чистки и вставляли обратно только при наступлении холодов. В настоящее время она лежала на чердаке, и камин был совершенно пуст. Г. Трикамп ни на одну минуту не предположил, чтобы кто-нибудь мог пролезть в это- отверстие, и приподнялся озадаченный гораздо более, чем он желал бы это выказать.

— Очень хорошо! — сказал он, — черт побери!

Он стал разглядывать потолок, заменив свое пенсне парой очков.

— Тут тоже не только подозрительного, но даже и сомнительного ничего не видно.

Он взял лампу из рук Бальтазара и, сняв абажур, поставил ее на секретер, как вдруг это движение заставило их открыть одну подробность, которой они не замечали до тех пор.

V.

Фута на три над секретером, почти на равном расстоянии от пола и от потолка, в стену было воткнуто что-то в роде ножа; по проверке оказалось, что это не что иное, как принадлежащий Бальтазару нож. Это было оружие очень оригинальной формы, подарок одного из друзей, и обыкновенно он лежал в секретере. В данном случае особенно поражало то странное употребление, которое сделали из него. «Для какой цели мог быть воткнут этот нож в стену?..»

В тоже время Трикамп заметил, что железная проволока от звонка, проведенная вдоль карниза, была оборвана, скручена, и оба обрывка висели как раз над ножом. Он с легкостью вскочил на стул, потом на секретер и стал исследовать все это вблизи. Но едва он взобрался на эту импровизированную лестницу, как тотчас издал торжествующий крик. И в самом деле, едва он протянул руку к стене между ножом и карнизом, как тотчас же приподнял отделенный с трех сторон кусок обой. Под ним оказалось круглое отверстие в перегородке, которое обои прикрывали до тех пор наподобие клапана.

Это неожиданное открытие так поразило молодых людей, что они оба остолбенели. Удивление их, впрочем, прошло очень скоро; Бальтазар вспомнил, что это давно всеми забытое отверстие служило сначала для освещения соседней комнаты, в которой прежде помещалась уборная. Впоследствии, при перестройке дома, г. Ван-дер-Лис переделал эту уборную в спальню и осветил ее новым окном с улицы. Ставшее после этого бесполезным отверстие было затянуто с обеих сторон полотном и заклеено обоями под цвет бывших уже в обеих комнатах.

Г. Трикамп обратил внимание молодых людей на то, что четырехугольный кусок обоев вырезан очень искусно, так что можно было предположить, что вырезавший собирался со временем вновь заклеить его. Приподнявшись немного, Трикампу удалось просунуть руку в отверстие, причем он убедился что с другой стороны над обоями соседней комнаты также была произведена эта операция, с такою-же осторожностью и очевидно с тою же целью.

После этого всякие сомнения исчезли: конечно, надо было предположить, что вор пробрался отсюда, тем более, что отверстие было совершенно достаточно для того, чтоб он мог пролезть в него.

— Воткнутый между секретером и отверстием нож, — сказал он, — очевидно должен был послужить приступком, когда вор взбирался на обратном пути, что гораздо труднее, чем спуститься. Проволока у звонка была оборвана в самом начале, когда он мог достать ее рукой, и послужила ему опорой вместо веревки, не с того, конечно, конца, где мог бы зазвонить звонок, а с другого, где только заколебался бы шнурок от звонка. И действительно, только со стороны шнурка обрывок проволоки был скручен, так как им пользовались, по-видимому, для этой цели. Что же касается опрокинутых на ковре картонов, опустошение которых ничем не оправдывается, то легко понять, что, взбираясь при уходе, вор легко мог сделать неверное движение и потерять равновесие. При этом он оперся о первый попавшийся предмет. Стойка с картонами была выше секретера и как раз помогла ему удержаться. Стоя правою ногой на ноже, левою он на минуту оперся на стойку с картонами, она заколебалась… и два картона упали па пол… два верхние, как вы видите, которые непременно должны были упасть прежде других. Этой легкой поддержки было совершенно достаточно вору, чтобы беспрепятственно влезть в отверстие, а оставленная в покое стойка естественно приняла прежнее положение. Я объясняю себе смущением вора, вследствие падения картонов, что он не подклеил снова обоев, которые он не стал бы так старательно подрезывать, если бы не намеревался привести потом все в прежний вид. Не правда ли, все это справедливо, очевидно и ясно, как белый день?

Бальтазар и Корнелиус не без удивления выслушали это остроумное расследование. Первый, впрочем, не был способен долго восторгаться; он не был в состоянии думать о чем-либо кроме своего медальона и, зная теперь каким путем вор забрался в комнату, он стремился только узнать, куда он ушел.

— Потерпите немного, — отвечал г. Трикамп с торжествующим видом, понюхав табаку; — теперь, зная как попал вор, определим его характер.

— Его характер, — воскликнул Бальтазар, — есть нам время!…

— Виноват, — возразил Трикамп, — это самое лучшее что мы можем сделать, и г. Корнелиус, как ученый, сейчас же поймет меня. Приложение психологических познаний к юридическим следствиям, изысканиям и исследованиям стало теперь совершившимся фактом, милостивый государь, и в дребезги опрокинуло прежний рутинный эмпиризм…