Сороковые годы (Галахов) — ДО

I.

Выраженіе: «сороковые годы», «люди сороковыхъ годовъ», не рѣдко употреблялись и теперь еще употребляются для обозначенія того усиленнаго интеллектуальнаго движенія, которое началось и дѣйствовало въ Москвѣ, совпадая съ тѣмъ періодомъ времени, когда попечителемъ Московскаго учебнаго округа былъ графъ С. Г. Строгоновъ (1835—1847). Вторымъ выраженіемъ Писемскій даже озаглавилъ одинъ изъ своихъ романовъ, къ сожалѣнію, весьма неудачный. Необходимо замѣтить, что означенное движеніе не ограничивается въ точности десятилѣтнимъ періодомъ. Странно думать, что оно началось именно 1-го января 1840 и завершилось 1-го января 1850 года. Можно если угодно назвать это пространство времени выдающимся пунктомъ культурнаго прогресса, но начало его восходитъ къ предъидущимъ годамъ нашего столѣтія, а послѣдствія его раскрываются втеченіе послѣдующихъ, частію измѣняясь, а частію и замѣняясь другими движеніями или вѣяніями.

Второе замѣчаніе относится къ отрицанію особеннаго значенія сороковыхъ годовъ въ нашемъ культурномъ прогрессѣ. По мнѣнію нѣкоторыхъ журнальныхъ статей, сороковые годы стоятъ на одномъ уровнѣ съ предшествовавшими имъ и слѣдовавшими за ними. Въ доказательство приводятся свидѣтельства представителей того времени (напримѣръ, И. С. Аксакова), что общественное положеніе нисколько не измѣнялось къ лучшему. Разсуждать такимъ образомъ значитъ имѣть ложное понятіе о тѣхъ эпохахъ, которымъ присвоено названіе выдающихся, прогрессивныхъ, и которымъ принадлежатъ времена Перикла, Августа, Людовика XIV, наконецъ вѣкъ просвѣщенія — XVIII-й вѣкъ. Послѣдній, пожалуй, окажется наиболѣе худшимъ, такъ какъ народъ былъ погруженъ въ невѣжество, въ высшихъ сферахъ господствовали крайнія злоупотребленія, развратъ и ханжество, да и самыя свѣтила философіи не отличались достаточнымъ нравственнымъ цензомъ. Однако-жъ, никто не сомнѣвается въ исторической важности указанныхъ эпохъ. Дѣло не въ томъ, какъ жили тѣ или другіе субъекты въ эпоху прогресса, а въ самомъ прогрессѣ и его послѣдствіяхъ, — въ тѣхъ новыхъ началахъ, которыя онъ кладетъ для серьезнаго умственнаго развитія и нравственнаго улучшенія, для болѣе точнаго, правдиваго самосознанія, какъ для отдѣльныхъ лицъ, такъ и цѣлыхъ массъ. Чацкій — одинъ среди людей минувшаго вѣка, но онъ уже усвоилъ иной образъ мыслей, которому предстояло торжество. И. Кирѣевскій, въ статьѣ по поводу постановки «Горя отъ ума на Московской сценѣ», высказалъ пустоту жизни москвичей, ихъ равнодушіе ко всему нравственному и умственному, но въ то же время онъ представилъ и исключенія, т. е. людей, которые развиваютъ въ себѣ чувства возвышенныя съ правилами твердыми и благородными.

Усиленное стремленіе московскаго юношества къ болѣе серьезному образованію ведетъ свое начало, по моему мнѣнію, съ двадцатыхъ годовъ, когда профессоръ М. Г. Павловъ, по возвращеніи изъ-за границы, открылъ свои лекціи сельскаго хозяйства и минералогіи. Онъ первый далъ студентамъ понятіе о господствовавшей въ то время философіи Шеллинга, или, точнѣе, о примѣненіи этой философіи къ естествовѣдѣнію однимъ изъ его послѣдователей — Океномъ. Новизна взглядовъ, мастерство ихъ изложенія въ логическомъ и стилистическомъ отношеніяхъ сильно дѣйствовали на слушателей и, кромѣ того, привлекали въ университетъ постороннюю любознательную молодежь изъ наиболѣе просвѣщенныхъ семействъ высшаго московскаго общества. Между этими юношами, поступавшими на службу преимущественно въ московскій архивъ иностранныхъ дѣлъ и потому прозванныхъ «архивными», особенно выдавался князь В. Ѳ. Одоевскій своею любовью къ высшему знанію, къ такъ называемой трансцендентальной философіи. Онъ устроилъ у себя въ домѣ философское общество, которое посѣщалось его товарищами по службѣ и по образу мыслей, а въ 1824 году издавалъ сборникъ «Мнемозину» для ознакомленія читателей съ философіей Шеллинга. Въ немъ помѣщено нѣсколько статей Павлова и самого издателя: послѣднему принадлежатъ отрывки изъ исторіи философіи и по эстетикѣ, основанной на идеяхъ Шеллинга и долженствовавшей положить конецъ французскимъ, лжеклассическимъ эстетическимъ понятіямъ, представителемъ которыхъ въ то время былъ профессоръ Мерзляковъ.

Новые органы журналистики содѣйствовали съ своей стороны университетскому вліянію. Кромѣ сборника «Мнемозина», въ двадцатыхъ годахъ явились «Телеграфъ» (Н. Полеваго), «Московскій Вѣстникъ» (Погодина), «Европеецъ» (И. Кирѣевскаго). Даже дряхлѣющій «Вѣстникъ Европы» значительно обновился, благодаря сотрудничеству Н. И. Надеждина. По своимъ направленіямъ и содержанію, эти новыя періодическія изданія въ Москвѣ взяли перевѣсъ надъ таковыми же петербургскими.

Потребность серьезнаго ученія возростала болѣе и болѣе. Въ тридцатыхъ годахъ философія Шеллинга уступила свое мѣсто философіи Гегеля, которая заинтересовала кружокъ любознательныхъ студентовъ, преимущественно историко-филологическаго факультета, собиравшихся у ихъ товарища Н. Ставкевича. Главными лицами этого кружка были К. Аксаковъ, Катковъ, Ключниковъ, Бѣлинскій. Послѣдній, по незнанію иностранныхъ языковъ, своимъ знакомствомъ съ нѣмецкой эстетикой и съ нѣмецкой поэзіей, преимущественно съ Шиллеромъ, много обязанъ Станкевичу, въ своихъ бесѣдахъ разъяснявшему сущность той и другой. Въ университетѣ лекціи Н. И. Надеждина, профессора теоріи изящныхъ искусствъ, сильно вліяли на молодежь, равно какъ и основанный имъ журналъ «Телескопъ» вмѣстѣ съ листкомъ «Молва», въ которомъ Бѣлинскій выступилъ какъ критикъ, уже подготовленный къ своему дѣлу бесѣдами съ Станкевичемъ и лекціями Надеждина. Наконецъ, въ тридцатыхъ же годахъ развилось такъ называемое славянофильство, занимающее весьма почетное мѣсто въ исторіи нашего самопознанія. Основателями и разъяснителями этого ученія были А. Хомяковъ, К. Аксаковъ, И. Кирѣевскій и (позднѣе) Ю. Самаринъ.

Сороковые годы относятся преимущественно къ двѣнадцатилѣтнему управленію графа С. Г. Строгонова Московскимъ учебнымъ округомъ. До оффиціальнаго назначенія его на этотъ постъ, будучи полковникомъ и флигель-адьютантомъ, онъ обстоятельно знакомился съ университетскимъ преподаваніемъ, т. е. посѣщалъ лекціи тѣхъ или другихъ профессоровъ. Надобно отдать ему справедливость и за то, что при всемъ уваженіи истинной учености онъ обращалъ большое вниманіе на нравственную пробу преподавателя: невнимательное отношеніе къ своей обязанности или уклоненіе отъ нея къ другому дѣлу, тщеславіе, непотизмъ, отсутствіе справедливости и благородства, неправильный образъ жизни были имъ нетерпимы и презираемы. Всѣ, напримѣръ, знали, что онъ не жаловалъ четырехъ профессоровъ, хотя по своимъ лекціямъ они стояли на видномъ мѣстѣ. Одинъ (И. И. Давыдовъ) отталкивалъ его чрезмѣрнымъ самолюбіемъ и непрямыми путями въ своихъ дѣйствіяхъ, другой (Д. М. Перевощиковъ) — непотизмомъ и хитростью, прикрываемою простотой себѣ на умѣ; третій (С. П. Шевыревъ) — раздражительностью и педантизмомъ; четвертый (М. П. Погодинъ) — многостороннею, разбросанною дѣятельностью, мѣшавшею ему всецѣло посвятить себя избранному имъ предмету — исторіи. Утверждали, будто графу не нравились эти лица потому, что къ нимъ въ особенности благосклонно относился министръ С. С. Уваровъ, бывшій съ нимъ не въ ладахъ. Можетъ статься, это и справедливо, но только отчасти, а не вполнѣ. Обращеніе этихъ личностей съ ихъ меценатомъ, при поѣздкѣ въ его подмосковное помѣстье Порѣчье, заставляло многихъ пожимать плечами, особенно послѣ статьи Давыдова въ «Москвитянинѣ», повѣствующей о провожденіи времени въ означенномъ имѣніи. Прочитавъ ее, графъ Строгоновъ, при свиданіи съ авторомъ, обратился къ нему съ такимъ вопросомъ: «не знаете ли, кто написалъ эту лакейскую статью? Не думаю, чтобы она могла понравиться Сергію Семеновичу».

Другое важное достоинство графа Строгонова состояло въ томъ, что онъ радѣлъ о замѣщеніи вакантныхъ каѳедръ свѣжими, капитально образованными силами. Изъ среды студентовъ, оканчивающихъ курсъ, онъ покровительствовалъ тѣмъ, которые желали посвятить себя ученому званію, и содѣйствовалъ отправленію ихъ за границу для усовершенствованія въ той наукѣ, на каѳедру которой они желали поступить. При немъ явились въ Московскомъ университетѣ такія личности, какъ Грановскій, Соловьевъ, Катковъ, Леонтьевъ, Кудрявцевъ, Буслаевъ…

Корпорація студентовъ за все время попечительства графа была примѣрная по своему стремленію къ высшему знанію и по отношенію къ лекціямъ. нѣкоторые профессоры пользовались ихъ особенною любовью за то, что дозволяли имъ въ праздничные дни приходить къ себѣ для бесѣдъ, сообщали имъ научныя новости, дозволяли пользоваться книгами изъ своихъ библіотекъ и давали совѣты для ихъ собственныхъ работъ. Въ pendant ко всему этому инспекторъ студентовъ былъ образцовый — Нахимовъ, родной братъ знаменитаго защитника Севастоноля. Не отличаясь ни дарованіями, ни образованностью, даже платившій дань Вакху, онъ по какому-то благодатному инстинкту умѣлъ обращаться съ молодежью. Студенты любили его, какъ роднаго, хотя и посмѣивались надъ его наивностью. Много ходило о немъ анекдотовъ, не выдуманныхъ, а дѣйствительно бывшихъ, Вотъ одинъ изъ нихъ, весьма характеристичный. Студентамъ запрещалось отпускать длинные волосы, за чѣмъ, разумѣется, должны были наблюдать инспекторъ и его помощники. Одному изъ такихъ длинноволосыхъ Нахимовъ нѣсколько разъ говорилъ сходить къ цырульнику, но все напрасно: студентъ обѣщалъ, но не исполнялъ своихъ обѣщаній. «Слушай, — сказалъ ему Нахимовъ, выведенный изъ терпѣнія: — если я еще разъ встрѣчу тебя въ такомъ видѣ, то непремѣнно исключу изъ университета. Даю тебѣ честное слово. Понимаешь?» — «Понимаю, Павелъ Степановичъ». На другой или третій день Нахимовъ отправляется въ университетъ. Повернувъ съ Тверской улицы въ университетъ по Долгоруковскому переулку, онъ къ ужасу своему видитъ, что съ другаго конца этого переулка, т. е. отъ Большой Никитской улицы, идетъ ему навстрѣчу означенный студентъ, и не остриженный. Бѣдный инспекторъ очутился между Сциллой и Харибдой. Сдержать свое слово — жалко студента; не сдержать — значитъ признать себя безчестнымъ. Положеніе бѣдовое, но добрякъ удачно изъ него вышелъ. — «Оборачивай назадъ, выѣзжай на Тверскую! — кричитъ онъ кучеру: — скорѣе, разиня!» Кучеръ исполнилъ приказаніе и тѣмъ спасъ студента отъ бѣды, а своего барина отъ безчестья. Наконецъ, графъ Строгоновъ неизмѣнно выказывалъ въ своемъ обращеніи и мнѣніяхъ самостоятельность и прямизну. Не страдая тщеславіемъ и честолюбіемъ, онъ не заискивалъ въ высшихъ сферахъ и не терпѣлъ угодничества. Доказательствомъ служитъ его отношеніе къ министру народнаго просвѣщенія. Нѣкоторые находили въ немъ непривѣтливость и сухость сердца, но какъ согласить съ такимъ отзывомъ многіе противорѣчащіе ему факты? Графъ всегда былъ готовъ помочь предпріятію, если оно имѣло своимъ предметомъ что нибудь полезное: такъ онъ помогъ М. Н. Каткову и П. М. Леонтьеву при началѣ изданія ими «Русскаго Вѣстника». Равно не отказывалъ онъ въ заступничествѣ ни цензорамъ. ни авторамъ, по поводу какихъ либо ихъ недосмотровъ или провинностей. Правда, онъ рѣдко своихъ посѣтителей (если они состояли подъ его управленіемъ) приглашалъ садиться: они обязаны были стоя вести съ нимъ бесѣду, но за то эти стоящіе нисколько не были стѣсняемы въ изложеніи своихъ просьбъ и мнѣній. Графъ охотно и снисходительно выслушивалъ дѣльныя возраженія.

Въ сороковыхъ годахъ Московскій университетъ могъ похвалиться пріобрѣтеніемъ новыхъ профессоровъ, молодыхъ и талантливыхъ, умѣвшихъ поднять уровень высшаго научнаго образованія и возбудить въ студентахъ не только любознательность, но и нравственныя чувства стремленія къ благороднымъ идеаламъ. Таковы были Грановскій, Крюковъ, Соловьевъ, Катковъ, Леонтьевъ, Кудрявцевъ, Вуслаевъ. Петербургскіе журналы «Отечественныя Записки» и «Современникъ», органы европеизма, открыли новую эру періодической прессы, равно какъ главный сотрудникъ ихъ Бѣлинскій своими статьями открылъ новую эру высшей литературной критики. Противовѣсомъ этихъ журналовъ служили въ Москвѣ представителя славянофильства — «Москвитянинъ» и отдѣльные сборники. Тогда же выступили многіе литературные таланты, относящіеся къ школѣ Пушкина и Гоголя, какъ ихъ послѣдователи: явленіе, подобное романтической школѣ у нѣмцевъ съ ея представителями — Тикомъ и двумя братьями Шлегелями, или романтической школѣ во Франціи съ ея представителемъ В. Гюго. Цѣлая плеяда даровитыхъ беллетристовъ, съ Тургеневымъ во главѣ, быстро заполонила вниманіе и любовь публики. Имена ихъ извѣстны теперь всѣмъ и каждому: Гончаровъ, Майковъ, Некрасовъ, Григоровичъ, Фетъ, Полонскій, Достоевскій, Писемскій, Салтыковъ (Щедринъ), Островскій, графъ Л. Толстой… Объ нихъ-то, равно какъ и о другихъ лицахъ, извѣстныхъ въ нашей литературѣ и наукѣ и съ которыми выпало мнѣ счастіе познакомиться втеченіе трехъ десятилѣтій (30—50 годовъ), хочу я поговорить въ моихъ запискахъ. Большинство ихъ сошло въ могилу и лично не было извѣстно со временному поколѣнію. Посмотрите: въ «Воспоминаніяхъ» А. Я. Головачевой-Панаевой, изъ тридцати трехъ писателей осталось только двое (Е. Ѳ. Коршъ и графъ Л. Н. Толстой), а изъ артистовъ (актеровъ), если не ошибаюсь, не осталось ни единаго. Какая богатая жатва смерти! какой бѣдный процентъ долгоденствія!

II.

Воспоминанія мои начну съ Боткина (Василія Петровича). такъ какъ съ нимъ я познакомился раньше, чѣмъ съ другими, въ Москвѣ, вскорѣ по окончаніи университетскаго курса. При имени этого лица нѣкоторые, его знавшіе, можетъ быть, улыбнутся, вспомнивъ кое-какія причуды и слабости покойнаго и, между прочимъ, слѣдующіе стихи изъ литературнаго акаѳиста Щербины:

«Радуйся, Испаніи описаніе!

«Радуйся, въ Испаніи небываніе!

Плѣшивый чаепродавче, Донъ-Базиліо, радуйся!

Но я не пойду за ними по этой дорогѣ, потому что сущность дѣла не въ сатирѣ, а совершенно въ противоположномъ предметѣ. Сынъ извѣстнаго торговца чаемъ, отъ перваго брака, Василій Петровичъ обучался въ пансіонѣ Кистера, преподававшаго нѣмецкій языкъ и литературу въ Московскомъ университетѣ. Здѣсь онъ пріобрѣлъ познанія въ языкахъ нѣмецкомъ и французскомъ. Впослѣдствіи онъ читалъ свободно книги англійскія, итальянскія и испанскія. Этимъ чтеніемъ замѣстилъ онъ высшее, университетское образованіе. Роднымъ языкомъ владѣлъ онъ на ряду съ лучшими его знатоками, въ чемъ удостовѣряютъ его переводы и сочиненія. Одно изъ послѣднихъ: «Поѣздка въ Испанію», сразу доставило ему извѣстность. Его переводы изъ Карлеля занимали видное мѣсто въ статьяхъ «Современника». Отъ природы получилъ онъ вѣрный и тонкій вкусъ изящнаго, въ чемъ бы оно ни выражалось: онъ прежде многихъ оцѣнилъ таланты Фета и Некрасова. Комнаты его постоянно украшались немногими, но лучшими произведеніями живописи и скульптуры (это какъ бы природная принадлежность талантливаго семейства Боткиныхъ, изъ среды котораго вышелъ такой ученый дѣятель, какъ Сергѣй Петровичъ). Въ его обѣдахъ, которыми онъ угощалъ своихъ пріятелей, выказывался образованный эпикуреизмъ: они сопровождались интересными бесѣдами, такъ какъ знакомые его принадлежали къ передовымъ талантамъ въ литературѣ и наукѣ. Образованность Василія Петровича имѣла доброе вліяніе и на его отца, человѣка очень умнаго отъ природы, но по той средѣ, въ которой онъ жилъ и дѣйствовалъ, не могшаго относиться съ большимъ уваженіемъ къ наукѣ и учености. Однако-жъ, впослѣдствіи онъ сталъ смотрѣть иначе на то общество, которое собиралось въ его домѣ, и выражать свое къ нему почтеніе замѣчательнымъ образомъ: никогда не ломавшій шапки передъ ученостью, онъ, въ праздникъ свѣтлаго Христова Воскресенія, со шляпой въ рукахъ, отправлялся для поздравленія къ профессору Грановскому, нанимавшему у него квартиру въ особомъ флигелѣ, хотя этотъ жилецъ былъ много моложе домовладѣльца. О такой метаморфозѣ разсказывалъ мнѣ сынъ его Павелъ Петровичъ.

Литературное знакомство Боткина было обширно какъ въ Москвѣ, такъ и въ Петербургѣ. Со многими личностями онъ былъ въ дружескихъ отношеніяхъ. Бѣлинскій, Тургеневъ, Некрасовъ, Дружининъ, Панаевъ были съ нимъ на т ы; пріѣзжая въ Москву, они большею частію останавливались у него. Письма его къ нѣкоторымъ изъ нихъ выказываютъ человѣка мыслящаго и многообразованнаго. Не принадлежа къ тароватымъ, онъ, однако-жъ, въ случаѣ нужды помогалъ своимъ пріятелямъ по литературному ремеслу, въ томъ числѣ и Бѣлинскому. Здѣсь я долженъ остановиться и сказать нѣсколько словъ объ интересныхъ «Воспоминаніяхъ» г-жи А. Я. Головачевой-Панаевой, извѣстной своимъ талантомъ и образованіемъ. Нѣтъ сомнѣнія, что они искренни и справедливы, т. е. сообщаютъ именно то, что авторъ видѣлъ или слышалъ, ничего къ тому не прибавляя и не искажая; но мнѣ сдается, что она слышанное и видѣнное въ извѣстный моментъ, при извѣстныхъ обстоятельствахъ, обобщаетъ, почему и является постоянно невыгодное мнѣніе объ однѣхъ личностяхъ и неизмѣнно выгодное о другихъ (въ родѣ предубѣжденія и предилекціи). Въ числѣ первыхъ преимущественно фигурируютъ Боткинъ, Анненковъ и Тургеневъ. Почти каждый разъ достается имъ при выходѣ ихъ на сцену. Вотъ примѣръ. Когда Бѣлинскому, въ критическую минуту его денежнаго затрудненія, было предложено занять денегъ у Анненкова или у Боткина, то онъ перваго обозвалъ «русскимъ кулакомъ», а o другомъ выразился такъ: «покорно благодарю — душу всю вымотаетъ своими разговорами, что онъ нуждается въ деньгахъ». И это сказано безъ всякихъ оговорокъ и разъясненій, такъ что читатель можетъ составить объ этихъ личностяхъ мнѣніе невѣрное, противоположное документальнымъ свидѣтельствамъ, приведеннымъ въ біографіи Бѣлинскаго, изъ которыхъ видно, что Боткинъ и Анненковъ были первыми, главными друзьями Бѣлинскаго.

Что же касается до стиховъ Щербины: «Испаніи описаніе — въ Испаніи небываніе», то трудно понять, откуда возникло такое странное подозрѣніе, такая нелѣпая сплетня. Можетъ быть, поводомъ къ тому послужили современныя описанія путешествій въ Испанію — французскія или англійскія. Я самъ видѣлъ два или три таковыхъ въ библіотекѣ Василія Петровича, но заключать отсюда о плагіатѣ есть сущая нелѣпость. Какой путешественникъ при разсказѣ о томъ, что онъ видѣлъ въ чужихъ краяхъ, не пользовался предшествовавшими ему описаніями тѣхъ же странъ. Такъ, напримѣръ, поступалъ Карамзинъ въ своихъ «Письмахъ»: сообщая своимъ друзьямъ о посѣщеніи французской академіи (въ Парижѣ), онъ присоединилъ къ тому и краткій историческій очеркъ этого учрежденія, безъ сомнѣнія, переведенный или извлеченный имъ изъ какой нибудь французской монографіи. То же дѣлалъ фонъ-Визинъ въ своихъ «Письмахъ» къ гр. Панину изъ Франціи; тоже самое имѣлъ право дѣлать и Боткинъ: разсказывая о боѣ быковъ, онъ знакомитъ съ исторіей этого зрѣлища; описывая Севильскій соборъ, онъ также вводитъ исторію его постройки. Не самому же ему сочинять эти исторіи. Отсюда заключеніе: Боткинъ несомнѣнно былъ въ Испаніи, но вмѣстѣ съ этимъ, само собою разумѣется, пользовался описаніями другихъ путешественниковъ, т. е. поступалъ такъ, какъ поступаютъ всѣ авторы путешествій.

Некрасовъ, какъ извѣстно, охарактеризовалъ П. В. Анненкова въ слѣдующемъ стихотвореніи:

За то, что ходитъ онъ въ фуражкѣ

И крѣпко бьетъ себя по ляжкѣ 1),

Въ немъ нашъ Тургеневъ всѣ замашки

Соціалиста отыскалъ.

Но не хотѣлъ онъ вѣрить слуху,

Что демократъ сей черствъ по духу,

Что только къ собственному брюху

Онъ уваженіе питалъ.

1) Анненковъ дѣйствительно имѣлъ эту привычку.

Какъ всякая эпиграмма, въ которой, по пословицѣ, на брань слово покупается, характеристика не вѣрна, потому что исключительна, одностороння. Талантливый, образованный и съ несомнѣннымъ эстетическимъ тактомъ, Павелъ Васильевичъ Анненковъ написалъ много умныхъ статей, которыя цѣнились образованными читателями, но не нравились читателямъ полуобразованнымъ.

Литературную извѣстность дали ему впервые «Парижскія письма»; они помѣщались въ «Отечественныхъ Запискахъ» и умно, интересно изображали тогдашнее состояніе Франціи. Затѣмъ слѣдовало изданіе «Писемъ Н. Станкевича», съ приложеніемъ его «біографіи»: здѣсь охарактеризовано движеніе молодыхъ людей (такъ называемый «кружокъ Станкевича») къ современной философіи Гегеля. Статья, подъ заглавіемъ: «Литературный тилъ слабовольнаго человѣка», полемизируетъ съ статьей Н. Г. Чернышевскаго: «Русскій человѣкъ на rendez-vous», напечатанной въ «Атенеѣ» (московскомъ журналѣ, издававшемся Е. Ѳ. Коршемъ) и преслѣдовавшей нерѣшительность, вялость русскаго человѣка, отсутствіе иниціативы въ герояхъ Тургенева. Новыя произведенія тогдашнихъ беллетристовъ встрѣчали въ Анненковѣ осторожнаго, но всегда умнаго оцѣнщика, какъ видно изъ собранія его сочиненій (три тома). Никто изъ занимавшихся серьезно отечественной литературой не сомнѣвался въ дѣльности, разсудительности его критики; осуждали только иногда особенность его стиля, какъ бы умышленно избѣгавшаго простоты и стремившагося къ фигуральнымъ выраженіямъ. Это былъ личный, субъективный слогъ, отраженіе свойствъ писателя, по выраженію Бюффона (le style — c’est l’homme). Typгеневъ, всегда цѣнившій талантъ и образованность Анненкова, сравнивалъ его манеру писать съ замашкой такого человѣка, который, желая почесать у себя въ головѣ, исполняетъ свое желаніе не просто, а, подобно акробату, черезъ колѣно.

Наконецъ, изданіе сочиненій Пушкина (1855—57) съ «Матеріалами для его біографіи», равно какъ и самая біографія, къ сожалѣнію, доведенная только до 1826 года, составляютъ капитальную заслугу Анненкова. Оно впервые дало возможность приступить къ всестороннему изученію геніальнаго поэта. Труды издателя были по справедливости оцѣнены Московскимъ университетомъ. избравшимъ его въ свои почетные члены, по истеченіи пятидесяти лѣтъ отъ смерти Пушкина.

III.

Перехожу къ моему знакомству съ Бѣлинскимъ. Впервые мы встрѣтились въ 1834 или 1835 году у моего университетскаго товарища Селивановскаго, сына нѣкогда извѣстнаго типографщика. Въ домѣ его занималъ квартиру Надеждинъ, издатель «Молвы», въ которой явились «Литературныя мечтанія», заинтересовавшія весь московскій читающій людъ. Въ одинъ изъ пріемныхъ дней, вечеромъ, у Селивановскаго сошлись: я, В. П. Боткинъ и Н. А. Полевой. Послѣдній, по запрещеніи «Телеграфа», занимался тогда редакціей «Живописнаго Обозрѣнія», издателемъ котораго былъ типографщикъ Семенъ. Послѣ чая, передъ ужиномъ, вошелъ Бѣлинскій, помѣщавшійся, если не ошибаюсь, въ квартирѣ Надеждина, у котораго состоялъ главнымъ сотрудникомъ. Хозяинъ и Полевой встрѣтили его, какъ уже знакомое лице. Это доказывалось ихъ свободнымъ и шутливымъ съ нимъ обращеніемъ. Селивановскій даже трунилъ надъ его отпущенными усами, называя ихъ знакомъ литературнаго удальства. Бѣлинскій видимо конфузился, но былъ разговорчивъ и веселъ. Затѣмъ мы сходились въ такъ называвшейся «Литературной кофейнѣ», которую почти ежедневно посѣщали артисты московскихъ театровъ и любители чтенія газетъ и журналовъ, особенно принимавшіе участіе въ ихъ изданіи. Впрочемъ, Бѣлинскій рѣдко приходилъ туда, занятый срочною работою у Надеждина. Въ 1837 г. онъ напечаталъ первую часть (этимологію) своей «Русской грамматики для первоначальнаго обученія». Я послалъ отчетъ о ней къ Краевскому, въ «Литературныя Прибавленія» къ «Русскому Инвалиду»: въ этомъ отчетѣ отдано должное его труду, особенность и новость котораго (по тогдашнему времени) заключалась въ томъ, что значеніе частей рѣчи выводилось изъ разложенія предложенія, иначе: исходнымъ пунктомъ этимологіи полагался синтаксисъ. Бѣлинскій былъ очень доволенъ этимъ указаніемъ: онъ благодарилъ меня, что я выставилъ напоказъ именно то отличіе его учебника, которое онъ самъ цѣнилъ преимущественно и которымъ его трудъ отличается отъ другихъ трудовъ по тому же предмету. Вскорѣ послѣ этого мы сошлись еще ближе, благодаря общему сотрудничеству по критикѣ и библіографіи въ двухъ повременныхъ изданіяхъ: въ «Прибавленіяхъ къ Инвалиду», и въ «Отечественныхъ Запискахъ» перваго года (третьимъ товарищемъ въ томъ же дѣлѣ былъ М. Н. Катковъ). Сбираясь на переселеніе въ Петербургъ, Бѣлинскій рекомендовалъ мнѣ, вмѣсто себя, П. Н. Кудрявцева, еще студента, но уже заявившаго себя въ литературѣ повѣстями, которыя, подъ псевдонимомъ Нестроева, помѣщалисъ въ «Наблюдателѣ», когда этотъ журналъ издавался типографщикомъ Степановынъ, а редактировался Бѣлинскимъ. За эту рекомендацію я душевно благодарилъ его: трудно было найдти лице, болѣе талантливое, болѣе знакомое съ отечественной литературой и болѣе добросовѣстное для того дѣла, за которое онъ взялся. Супруга Бѣлинскаго, Марья Васильевна Орлова, была классной дамой въ Московскомъ Александровскомъ институтѣ, гдѣ я преподавалъ русскій языкъ и словесность и, сверхъ того, занималъ должность помощника инспектора классовъ. Она и нѣкоторыя изъ ея сослуживицъ отличались любознательностью, интересовались современной литературой. Я снабжалъ ихъ «Отечественными Запискамя», «Современникомъ» и другими книжными новостями. Наѣзжая въ Петербургъ, я большею частію имѣлъ притонъ у Краевскаго, но, разумѣется, посѣщалъ и Бѣлинскаго, который удивлялся моей привязанности къ Москвѣ и чаепійству: ни того, ни другаго онъ очень не жаловалъ. Переписки между нами не было, но въ письмахъ къ Кудрявцеву онъ посылалъ мнѣ поклоны, какъ «общему другу» (его и Кудрявцева).

Считаю умѣстнымъ сказать нѣсколько словъ объ инцидентѣ или пассажѣ по поводу разрыва Бѣлинскаго съ «Отечественными Записками» и перехода его къ «Современнику». Это было крупнымъ событіемъ и сильно взволновало литературную братію, принимавшую участіе въ означенныхъ журналахъ. Главнымъ поводомъ къ волненію служило письмо Бѣлинскаго къ В. П. Боткину. Въ этомъ письмѣ онъ заявилъ желаніе, если не требованіе, чтобы московскіе сотрудники Краевскаго огуломъ отреклись отъ него и перенесли свою дѣятельность исключительно въ «Современникъ». Само собою разумѣется, что такое желаніе могло удивить, но не понравиться, такъ какъ оно равнялось покушенію на свободу лицъ, давно вышедшихъ изъ-подъ опеки и привыкшихъ распоряжаться своимъ добромъ по собственному усмотрѣнію. Какое было дѣло Грановскому, Соловьеву, Кудрявцеву… до взаимно-непріязненныхъ отношеній обѣихъ редакцій? Они посылали свои статьи въ тотъ или другой журналъ по собственному усмотрѣнію. Въ письмѣ, о которомъ идетъ рѣчь, я выставленъ, какъ неизмѣнный пособникъ Краевскаго, хотя по временамъ я снабжалъ и «Современникъ» своими трудами, которые охотно принимались его издателями, Некрасовымъ и Панаевымъ. Впрочемъ, тревога разрѣшилась благополучно. Бѣлинскій былъ такъ добръ, правдивъ и честенъ, такъ дорожилъ истиной, что не могъ оставаться долго въ туманѣ самозабвенія: онъ созналъ свою ошибку, какъ слѣдствіе болѣзненной раздражительности, и жалѣлъ искренно, что огорчилъ своимъ письмомъ московскихъ друзей.

Дозволяю вмѣнить себѣ въ заслугу два дѣла, относящіяся къ Бѣлинскому: а) собраніе его сочиненій издано по моему списку, такъ какъ списокъ, представленный покойнымъ М. Н. Лонгиновымъ и переданный мнѣ Н. Х. Кетчеромъ, заботившимся объ изданіи, былъ исполненъ пропусками и невѣрностями; б) по моему представленію, комитетъ общества для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ присудилъ выдавать его вдовѣ съ дочерью пенсію въ 600 рублей.

IV.

Въ плеядѣ беллетристовъ, слѣдовавшихъ за Пушкинымъ и начавшихъ дѣйствовать въ сороковыхъ годахъ, пальма первенства, несомнѣнно, принадлежала И. С. Тургеневу. Каждое произведеніе его ожидалось съ нетерпѣніемъ, читалось съ жадностью и оставляло сильное впечатлѣніе въ умѣ и сердцѣ читателя. Независимо отъ крупнаго таланта, онъ самъ по себѣ, своею личностью, съ перваго раза привлекалъ къ себѣ искренно и крѣпко. Тайна влеченія объясняется его мягкостью и добротою, а потомъ капитальнымъ образованіемъ. Въ немъ не было покушеній на нетерпимость. Случалось нерѣдко, что въ литературныхъ спорахъ онъ становился скорѣе на сторону защиты, чѣмъ на сторону нападенія. Даже въ карточной игрѣ, когда плохой партнеръ дѣлалъ промахи, у него всегда находились въ запасѣ «обстоятельства, смягчающія вину». Онъ не тяготился, когда юные претенденты на поэзію осаждали его просьбами прочесть ихъ первые опыты и сказать о нихъ мнѣніе. Щадя молодое самолюбіе, онъ давалъ имъ поводъ продолжать занятія, отъ которыхъ, конечно, было бы полезнѣе отвлекать ихъ; но Тургеневу совѣстно было рѣшиться на такой совѣтъ, частію по деликатности, а частію и по надеждѣ: авось современемъ и выйдетъ что либо путное изъ первыхъ шаговъ юношей на Парнасъ. Надежды, большею частью, не сбывались, за что и доставалось ментору отъ В. П. Боткина, не терпѣвшаго разочарованія въ искусствѣ, какое бы оно ни было — эстетическое или кулинарное. Примѣрокъ тому не мало. Тургеневъ увлекся разсказами одного изъ московскихъ студентовъ медицинскаго факультета, Л — ва, и началъ чрезъ мѣру восхвалять ихъ. — «Посмотримъ, мой милый, — сказалъ съ недовѣрчивостью Боткинъ: — познакомь меня съ лучшими мѣстами расказовъ твоего protégé». Тургеневъ началъ читать, но чѣмъ больше читалъ, тѣмъ больше Василій Петровичъ хмурился и, наконецъ, напустился на своего пріятеля: «Такъ это-то, по твоему мнѣнію, многообѣщающій талантъ? Это-то ты называешь перлами поэзіи? Это, мой милый, не перлы, а ерунда, дичь» и т. д. Однажды я и П. В. Анненковъ застали у Ивана Сергѣевича благообразнаго офицера, съ тетрадью въ рукахъ., По уходѣ его, И. С. обратился къ намъ съ такими словами: «Знаете ли, кто это былъ у меня? Это такой талантъ, которому Лермонтовъ не достоинъ будетъ развязать ремень обуви». Замѣтивъ наше сомнѣніе, онъ промолвилъ: «Ну, вотъ увидите сами». Къ сожалѣнію, мы этого не увидѣли: хотя молодой офицеръ и оказался дѣйствительно талантливымъ, но все же не заткнулъ Лермонтова за поясъ.

Образованіемъ Тургеневъ несомнѣнно превышалъ всѣхъ своихъ сверстниковъ-литераторовъ. Окончивъ курсъ въ Петербургскомъ университетѣ, онъ за границей слушалъ лекціи нѣмецкихъ профессоровъ изъ школы Шеллинга и Гегеля. Литературы французская и нѣмецкая были капитально ему знакомы. Съ даромъ творчества соединялся у него и талантъ критическій, что доказывается сужденіями о важнѣйшихъ поэтическихъ твореніяхъ. Мнѣнія іего были очень оригинальны, соединяя серьезность нѣмецкой эстетики съ ясностью изложенія французскихъ критиковъ.

По добротѣ своей, Тургеневъ оказывалъ помощь своимъ товарищамъ по ремеслу, т. е. ссужалъ ихъ деньгами во дни безденежья. Однажды я засталъ его за письменнымъ столомъ съ реестромъ въ рукахъ. Нa вопросъ мой: "Чѣмъ вы занимаетесь? " — онъ отвѣчалъ: — «Да вотъ свожу итогъ деньгамъ, взятымъ у меня взаймы такими-то и такими лицами». — «Сумма не малая», — замѣтилъ я. — «Конечно, такъ; но знаете ли что? я нисколько не раскаяваюсъ съ ссудахъ: я увѣренъ, что каждому лицу, означенному въ реестрѣ, ссуда принесетъ пользу, поправитъ его временную нужду. За одного только должника не ручаюсь; боюсь, что помощь не пойдетъ ему въ прокъ»… и онъ указалъ мнѣ на означенномъ реестрѣ: А. А. Г — ву (столько-то).

Симпатична и трогательна была привязанность Тургенева къ дѣтямъ. Случалось нерѣдко, что онъ, пріѣхавъ на вечеръ и принявъ участіе въ общей бесѣдѣ, оставлялъ ее и подсаживался въ другой комнатѣ къ какому нибудь мальчугану или дѣвочкѣ на разговоръ. Ему интересно было подмѣчать въ нихъ проявленіе смысла, зародышъ какого нибудь дарованія. Въ такомъ случаѣ онъ сообщалъ родителямъ свои замѣчанія и совѣтовалъ имъ обратить на нихъ вниманіе. Извѣстно, что для дѣтей онъ и переводилъ, и сочинялъ сказки.

Прислуга также любила своего барина. Разсказывали (за вѣрность слуха не ручаюсь), что онъ и братъ его были одолжены ей полученіемъ материнскаго наслѣдства. Мать, почему-то не любившая сыновей своихъ, хотѣла передать все имущество своей воспитанницѣ (Л — ой), побочной дочери одного изъ московскихъ неважныхъ докторовъ. Заболѣвъ серьезно, она посылала за нотаріусомъ, но посылаемые не исполняли приказаній барыни и дали знать Ивану Сергѣевичу, не бывшему тогда въ Москвѣ, о серьезной болѣзни своей госпожи и приглашали его поспѣшить пріѣздомъ. Тургеневъ явился, когда духовной, по агоніи больной, уже невозможно было совершить. Такъ или иначе, но Тургеневъ изъ нуждавшагося литератора сталъ богатымъ. Это дало ему средство вести жизнь привольную, собирать знакомыхъ москвичей и угощать ихъ обѣдами. Такъ какъ прежній поваръ не дѣлалъ чести своему искусству, то онъ просилъ одного изъ своихъ петербургскихъ купить ему другаго, хорошаго повара. Слово «купить» вызвало бы теперь смѣхъ или раздраженіе, но тогда оно, какъ обычное выраженіе, не удивляло даже самыхъ ревностныхъ противниковъ крѣпостнаго права. Дѣло не въ словѣ, а въ чувствѣ, съ которымъ оно произносится, и въ мысли, которая съ нимъ сопрягается. Заключать отсюда о барствѣ или аристократизмѣ не слѣдуетъ. Тотъ же самый Тургеневъ, довольный «купленнымъ» поваромъ за отлично приготовленный обѣдъ, въ концѣ стола позвалъ его, выпилъ за его искусство и поднесъ ему самому бокалъ шампанскаго. Можетъ статься, это было уже слишкомъ, черезъ край, но было именно такъ. Обвинявшіе автора «Записокъ охотника» въ барствѣ должны были помнить, что этимъ сочиненіемъ онъ оказалъ не малую услугу образу мыслей относительно крѣпостнаго права.

На обѣды къ Тургеневу приглашались московскіе профессора и литераторы, принадлежавшіе къ такъ называемой европейской партіи (Грановскій, Кудрявцевъ, Забѣлинъ, Боткинъ, Кетчеръ, Ѳеоктистовъ и др.), хотя онъ былъ въ дружескихъ сношеніяхъ съ нѣкоторыми членами славянофильскаго кружка, особенно съ С. Т. Аксаковымъ. Изъ артистовъ почти постоянно являлись Щепкинъ, Садовскій и Шумскій и какой-то нѣмецъ, можетъ быть, подлинникъ Лемма (въ «Дворянскомъ гнѣздѣ»), мастерски игравшій на фортепьяно. Иногда послѣ обѣда устроивался небольшой хоръ, подъ управленіемъ Шумскаго, и гости, обладавшіе голосомъ, исполняли тотъ или другой хоръ изъ какой нибудь оперы, преимущественно изъ «Аскольдовой могилы». А иногда Садовскій морилъ со смѣха вымышленными разсказами, которые мнѣ нравились больше разсказовъ Горбунова: въ нихъ ярче, интереснѣе выступалъ комизмъ, потому что соединялся съ нѣкоторымъ лицедѣйствомъ… Однимъ словомъ, все было свѣтло, радостно, дружелюбно, хотя по временамъ и не обходилось безъ споровъ, на которые москвичи были очень падки (не знаю, какъ теперь). При одномъ воспоминаніи объ этомъ, уже давно минувшемъ времени, я чувствую себя лучше, веселѣе, самодовольнѣе.

По выходѣ въ свѣтъ «Записокъ охотника» извѣстность Тургенева возростала все больше и больше. Рядъ такихъ произведеній, какъ «Рудинъ», «Дворянское гнѣздо», «Отцы и дѣти», «Дымъ», возвели ихъ производителя на первое мѣсто и возбудили глубокую къ нему симпатію. Иначе и не могло быть, потому что, Тургеневъ принадлежалъ къ разряду талантовъ субъективныхъ, то есть состоялъ въ родствѣ съ созданными имъ героями, представителями тогдашняго образа мыслей, страдалъ ихъ недугами, былъ въ числѣ людей слабовольныхъ, не дѣйствующихъ, а размышляющихъ, заѣденныхъ, по его собственному выраженію, рефлексіей и анализомъ. Съ какимъ интересомъ читалось и перечитывалось «Дворянское гнѣздо!» Сколько чувствъ было возбуждено имъ, сколько слезъ оно стоило читателямъ и преимущественно читательницамъ! Нѣкоторыя мѣста его такъ сильно дѣйствовали на чувства, что приходилось иногда на нѣкоторое время прерывать чтеніе. Справедливость высказаннаго обнаружилась блистательно на публичныхъ чтеніяхъ, устроенныхъ въ пользу общества для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ. Первое чтеніе состоялось 10-го января 1861 г. въ залѣ Пассажа. Тургеневъ выбралъ изъ своихъ сочиненій этюдъ, или, пожалуй, характеристику: «Донъ-Кихотъ и Гамлетъ». Надобно было присутствовать, чтобы понять впечатлѣніе, произведенное его выходомъ. Онъ долго не могъ начать чтеніе, встрѣченный шумными, громкими рукоплесканіями, и даже нѣсколько смутился отъ такого пріема, доказавшаго, что онъ былъ въ то время нашъ излюбленный беллетристъ. Особенное чувство выказывали тѣ посѣтители, которые, будучи очень хорошо знакомы съ его сочиненіями, впервые лицемъ къ лицу увидали сочинителя. Короче, львиная часть овацій досталась на долю Typгеневу, и вполнѣ справедливо.

Независимо отъ главнаго направленія своего поэтическаго таланта, Тургеневъ обладалъ и значительною способностью къ сатирѣ. Этотъ въ сущности кроткій голубь могъ въ случаѣ надобности и язвить, какъ змѣя. Отрицательное отношеніе къ текущей дѣйствительности выразилось всего явственнѣе въ романѣ «Дымъ», рѣчами Потугина. Здѣсь, какъ говорится, досталось и нашимъ, и вашимъ — и западникамъ, и славянофиламъ, почему онъ и не былъ въ авантажѣ ни у тѣхъ, ни у другихъ. Потугинъ осмѣялъ нашихъ борзыхъ прогрессистовъ, изъ которыхъ двое даже поименованы (Шелгуновъ и Щаповъ), а третій выведенъ подъ вымышленной фамиліей Воротилина — того самаго (какъ ходили слухи), въ которомъ авторъ предсказывалъ поэта свыше Лермонтова. Въ Губаревѣ, представителѣ нашихъ прогрессистовъ, думали видѣть Огарева, но едва ли справедливо: между ними нѣтъ никакого сходства, кромѣ развѣ того, что ихъ фамиліи образуютъ богатую риѳму. Со стороны читателей, видѣвшихъ въ Потугинѣ отсутствіе патріотизма, явилась даже слѣдующая эпиграмма на романъ:

«И дымъ отечества намъ сладокъ и пріятенъ! —

«Намъ вѣкъ минувшій говоритъ.

«Вѣкъ нынѣшній и въ солнцѣ ищетъ пятенъ,

«И смраднымъ „Дымомъ“ онъ отечество коптитъ».

Сочиненіе этой эпиграммы приписывали князю П. А. Вяземскому.

Прибавлю, что еще до появленія романа въ печати авторъ читалъ изъ него нѣкоторыя мѣста въ пользу литературнаго фонда. Чтеніе происходило въ Петербургѣ, въ домѣ бывшемъ Бенардаки (на Невскомъ проспектѣ), и привлекло многочисленную публику. Посѣтители, даже изъ числа самыхъ серьезныхъ, не могли удержаться отъ смѣха при характеристикѣ русскихъ людей, жившихъ за границей.