В развалинах Петры (Елисеев) — ДО

ВЪ РАЗВАЛИНАХЪ ПЕТРЫ.

(Города камня и пещеръ).

I.

Молчитъ пустыня, ни звука, ни движенія на ея мертвыхъ искони пескахъ! Горячими, обжигающими лучами ласкаетъ ее южное аравійское солнце, горячимъ дыханіемъ лобызаютъ ее вѣтры, прилетѣвшіе отъ полудня, огненнымъ зноемъ пышетъ самый воздухъ, повисшій надъ раскаленными песками… Ни человѣкъ, ни звѣрь, ни птица не знаютъ этой пустыни, даже ничтожный червь не хочетъ назвать ее своею родиной, которая не породила ни одной травинки, не пустила ни одного ростка. Лишь изрѣдка пролетаетъ быстрая птица, кружится надъ мертвыми песками, словно стараясь что-то въ нихъ усмотрѣть, и снова исчезаетъ въ ту же бирюзовую синеву, что повисла-надъ красножелтою пустынею. Еще рѣже промелькнетъ легкая, какъ стрѣла, быстроногая газель, которая взлетаетъ надъ песками и пропадаетъ въ нихъ, словно дитя знойнаго воздуха и горячей пустыни. Порою какъ будто оживляется мертвая пустыня, лучи солнца и слои трепещущей отъ зноя атмосферы строятъ воздушные замки, расцвѣченные радугой, легкіе, колеблюющіеся, какъ призраки, вызванные мечтою. Но проходитъ и таетъ чудное марево, расплываются и улетаютъ прекрасные образы; море дьявола, какъ называютъ арабы марево, исчезаетъ въ раскаленномъ воздухѣ, и снова мертва и безжизненна огненнокрасная пустыня… Порою и смѣлый путникъ рѣшается переходить эти мертвые раскаленные пески; смѣло правитъ онъ свой путь черезъ эти страшныя равнины, пышущія зноемъ и истомой; мѣрно ступаютъ тогда его измученные верблюды, съ дерзкою надеждою выбраться изъ пустыни возсѣдаетъ на нихъ человѣкъ… Длинныя вереницы верблюдовъ кажутся тогда привидѣніями; погребальнымъ шествіемъ кажется весь этотъ тихо движущійся караванъ. Мѣстами разбросанныя и выбѣленныя солнцемъ и песками кости, какъ дорожныя вѣхи, указываютъ путь въ пустынѣ, звѣзды и солнце направляютъ и ведутъ караванъ… Та земля, что идетъ за этою страшною пустынею, та счастливая страна, текущая медомъ и млекомъ, куда идутъ всѣ эти караваны, до которой не достигаютъ горячіе пески и раскаленное вѣяніе самума, манитъ и человѣка, и звѣря, и птицу… Всѣ они мчатся и летятъ туда, гдѣ бьютъ свѣлые, какъ кристаллъ, горные ручейки, гдѣ склонились надъ ними разрѣзныя финиковыя пальмы, гдѣ горы покрыты виноградниками и душистыми альпійскими травами, а низины зеленѣютъ полями и благоухаютъ садами, откуда несутся ароматы розы, апельсина и олеандра… Туда, въ эту чудную страну, легшую за пустынею, прижавшуюся къ высокимъ горамъ и спустившуюся до самаго берега лазурнаго моря, ведутъ звѣзды и солнце путника, покинувшаго берега тихаго Нила, его поля и сады, его пирамиды и горы, изсѣченныя и обдѣланныя рукою мудраго человѣка.

Земля обѣтованная впереди — то чуетъ и путникъ, измученный переходомъ черезъ раскаленную пустыню, и самый «корабль пустыни» — многотерпѣливый верблюдъ… Живѣе движется усталый караванъ, бодрѣе смотритъ впередъ путникъ; ему уже мерещатся первыя пальмы на красновато-желтомъ горизонтѣ, — за ними, онъ знаетъ, начинается уже иная, обѣщанная Богомъ человѣку страна....

Сюда то, въ эту обѣтованную искони страну, черезъ знойную пустыню сорокъ длинныхъ лѣтъ подвигался нѣкогда безконечною вереницею огромный излюбленный Богомъ караванъ. Отъ вѣка не видала мертвая пустыня такого огромнаго скопленія людей, никогда пески ея не топтали цѣлыя сотни тысячъ мужей и женъ, ведомыхъ невидимою рукою отъ береговъ тихаго Нила къ берегамъ быстраго Іордана и къ предѣламъ обѣтованной этому избранному народу земли. Безмолвная отъ вѣка пустыня оживилась тогда внезапно подъ мощною пятою пришедшаго человѣка; застонали ея сыпучіе красно-желтые пески, горячій воздухъ наполнился звуками священныхъ пѣсенъ и говоромъ многотысячной толпы; пустыня заговорила голосомъ народа, истомленнаго сорокалѣтними странствованіями; звуки и стопы его поднялись къ безмолвному лазурному небу, которое говорило лишь съ избранниками народа избраннаго; но не одно небо, но и пустыня, и горы, и вода слушались мощнаго голоса вождя этого великаго, доселѣ неслыханнаго на землѣ каравана. Могучій силою, дарованною свыше, этотъ великій вождь велъ смѣло черезъ страшныя пустыни цѣлыя сорокъ лѣтъ свой огромный многотысячный народъ… Именемъ Вышняго онъ смирялъ ужасы моря и пустыни, останавливалъ солнце, разрушалъ скалы, разверзалъ землю и сорокъ лѣтъ питалъ сотни тысячъ на пескахъ, не могущихъ нынѣ прокормить и червяка. Исторія и миѳы человѣчества не знаютъ ничего подобнаго; чудное шествіе великаго народа черезъ огромную пустыню представляетъ нѣчто непонятное, колоссальное по размѣрамъ, грандіозное по событіямъ, великое по результатамъ, поражающее по чудесамъ, сопровождавшимъ его. Все, что можетъ представить самое пылкое воображеніе, что можетъ возсоздать лишь Высшая сила, правящая небомъ, моремъ и землею, — все соединилось вмѣстѣ для того,. чтобы показать міру, на сколько дорогъ и любезенъ былъ ей этотъ избранный отъ многихъ народъ…

Для него осушалось глубокое море, для него разверзались страшныя пучины, поглощавшія его враговъ, для него останавливалось солнце и не двигалась золотая луна, для него — этого народа избраннаго, раскалывались скалы и земли, камень источалъ воду, горькое становилось сладкимъ, пустыня порождала пищу, вѣтры приносили мясо, воздухъ источалъ змѣй и горы Синая грохотали, отвѣчая громами, среди которыхъ говорило небо съ избраннымъ отъ народа избраннаго. Для него — этого небольшого по количеству, но великаго по нравственной силѣ и значенію народа сверкали съ неба молніи, говорили громы и слышались рѣчи, вѣщавшія волю Ведшаго его въ землю обѣтованную…

Сорокъ лѣтъ двигался по безконечной пустынѣ этотъ ведомый Богомъ, не останавливаемый ни врагами, ни ужасами долгой дороги караванъ. Много членовъ его, покинувшихъ берега священнаго Нила, остались въ желтыхъ пескахъ пустыни; вышедшіе изъ Египта дѣтьми стали уже взрослыми мужами, цѣлыя тысячи младенцевъ народились въ горячихъ пескахъ пустыни Суръ, а ихъ отцы, бывшіе цвѣтомъ народа израильскаго, уже оперлись на посохи старцевъ и убѣлились сѣдинами. Костями избраннаго народа обильно покрылись пески Аравійской пустыни, но маститый вождь его шелъ неуклонно впередъ, неволя Израиля, прогнѣвившаго Іегову и осужденнаго на сорокалѣтнія скитанія. Онъ зналъ, что пустыня есть горнило, въ которомъ долженъ быть очищенъ народъ мятежный и безумный, хотя и взысканный Іеговою; онъ зналъ, что блестящее и долгое будущее суждено Израилю; онъ зналъ также и то, что ему самому не суждено даже ввести народъ въ землю обѣтованную, — но, полный горячей вѣры и сознанія исполненнаго долга, великій вождь не переставалъ указывать на край пустыни, за которымъ начиналась обѣщанная Богомъ страна Хананеи.

Прошли года, долгія страшныя сорокъ лѣтъ томленія въ пустынѣ, и совершилось великое очищеніе; какъ огромное горнило, пройдена ужасная пустыня, грѣхи избраннаго народа остались въ ея пескахъ на костяхъ дѣдовъ и отцовъ Израиля, молодое поколѣніе не знаетъ грѣховъ родителей; почитая заповѣди, вынесенныя съ вершины Синая, оно достойно и готово вступить на священную почву давно обѣтованной ему земли.

Вотъ и она виднѣется сама вдали за синевато-розовою дымкою тумановъ, вставшихъ надъ горами Петры и серебристою струйкою Іордана. Высятся вдали невысокіе, но покрытые туманомъ холмы, красивыя пальмы качаются на ихъ вершинахъ, обремененныя плодами деревья пригибаются къ плодоносной землѣ, покрытой богатою жатвою, южное солнце заливаетъ своимъ яркимъ сіяніемъ всю прекрасную, но пока еще недоступную страну. Съ легкимъ вѣяніемъ вѣтерковъ, забѣгающихъ и въ пустыню изъ ущелій ея благоухающихъ садами горъ, несутся ароматы жасминовъ, олеандра и розъ. Но не призрачное марево стоитъ теперь, расцвѣтившись всѣми красками радуги, на горизонтѣ, а настоящая дѣйствительность; не воздушные, а дѣйствительные пальмы, воды и сады… Да будетъ благословенна она во вѣкъ, эта трижды благословенная страна!..

Туда, за эту блестящую розоватую дымку тумановъ, за эти горы, манящія и ласкающія взоръ, за эту близкую, но все еще недоступную даль стремится уже два долгіе мѣсяца и юный путникъ, пришедшій съ дальняго сѣвера… Не отъ холода и непогоды мрачной своей, родины онъ пришелъ въ знойную пустыню, гдѣ безоблачно вѣчно небо, гдѣ горитъ и пышетъ огнемъ аравійское солнце. Не ради солнца и пустыни онъ пришелъ отъ благословенныхъ береговъ Нила на просторъ горячихъ степей Эт-Тиха; для него нѣтъ впереди земли обѣтованной, она не осталась у него и назади.

Много долгихъ дней и ночей онъ торопитъ своего усталаго верблюда, жаднымъ взоромъ онъ поглощаетъ пространство, что разстилается вокругъ, и бѣжитъ послушное животное черезъ горы и пустыни, готовое нестись такъ, покуда хватитъ силы и желанія. Еще нѣсколько дней быстраго перебѣга, и небольшой караванъ достигнетъ Газы — ворота обѣтованной земли. По слѣдамъ великаго проведеннаго Богомъ черезъ пустыню каравана прошелъ и юный путникъ черезъ дикія дебри Синая, пески Этъ-Тихскихъ степей и обнаженныя каменистыя равнины Ассура. Съ книгою Исхода въ рукахъ онъ шагъ за шагомъ слѣдовалъ по стопамъ Израиля, но не сорокъ лѣтъ, а всего шестьдесятъ дней онъ пробылъ въ пустыняхъ, что протянулись отъ береговъ Нила до южныхъ предѣловъ Палестины и ушли въ море аравійскихъ песковъ. Осталась назади огромная пустыня Исхода, источники Элима и горы Рафидама; у подножія скалъ священнаго Синая недолго отдохнулъ путникъ, пришедшій съ угрюмаго сѣвера; его манили къ себѣ безконечный просторъ пустыни и безмолвные памятники въ видѣ холмовъ и скалъ, указывающіе путь Израиля къ предѣламъ обѣтованной земли. И вотъ теперь послѣ долгихъ дней блужданія по пустынѣ остановился снова юный путникъ у подножія безмолвной Петры.

Городъ камня и скалы, какъ показываетъ самое его названіе, городъ, не выстроенный изъ камня, а изсѣченный въ толщѣ скалы, городъ, представляющій одну изъ величайшихъ памятниковъ античнаго человѣка, побѣждавшаго силу и природу, развалины, передъ которыми кажутся ничтожными самыя пирамиды, руина, не имѣющая ничего подобнаго въ цѣломъ мірѣ, — вотъ что такое прежде великая, а нынѣ безмолвная, погребенная въ пескахъ Петра. Не она одна впрочемъ, нѣкогда пышная и славная, затерялась въ пустынѣ Синая; ея судьбу раздѣляютъ многіе города Моавіи, Петры и Хананеи. Посмотрите въ пустыню, что идетъ отъ Газы и Хеврона на югъ къ берегамъ Краснаго моря, — она полна развалинами великихъ городовъ и представляется огромнымъ кладбищемъ исчезнувшей нынѣ, но нѣкогда великой цивилизаціи, процвѣтавшей въ самой пустынѣ. И Эласъ, и Эбода, и Элуза, и Эзіонъ-Габеръ — все это безмолвныя нынѣ руины, имѣвшія свою исторію, свое славное прошлое. Мы прошли черезъ это огромное кладбище пустыни, и много часовъ провели съ болью въ сердцѣ среди этихъ мертвыхъ и безмолвныхъ руинъ. Теперь передъ нами лежала самая величайшая руина Востока — Петра, и къ ней, раньше чѣмъ подойти къ порогу Святой земли, поспѣшалъ нашъ маленькій караванъ.

Если мы посмотримъ на карту Палестины и Каменистой Аравіи, то между Мертвымъ моремъ и Акабинскимъ заливомъ Краснаго моря увидимъ небольшой перешеекъ, среди котораго почти на одинаковомъ разстояніи отстоитъ отъ обоихъ морей горная группа Неси Харунъ; среди этого небольшого горнаго узла, изъ котораго выходятъ во всѣ стороны горизонта длинные уади, лежитъ и самый городъ скалы или Петра. Отъ городка Акаби и южной оконечности Мертваго моря можно добраться до Петры дней въ 5 или въ 6, но дороги къ ней такъ негостепріимны, что рѣдкій путникъ, посѣщающій Палестину или Синай, осмѣливается направить свои стопы къ подножію горъ Неби Харуна.

Долго думали многіе ученые и изслѣдователи, что длинная долина эль-Араба, что идетъ отъ Мертваго моря и соляного столба Лота и такъ называемыхъ развалинъ Содома — Усдумъ мимо горъ Петры къ сѣверной оконечности Краснаго моря, служила нѣкогда ложемъ широкаго водяного потока или, скорѣе сказать, заливомъ этого послѣдняго, черезъ который долина Іордана, моря Мертвое и Красное соединялись между собою. Позднѣйшія изслѣдованія показали однако, что это предположеніе невѣрно и что горы Петры никогда не омывались водами Аравійскаго залива. Недалеко отъ массивовъ Неби Харуна или горъ протока Аарона находится и такъ называемый Акабинскій порогъ т. е. водораздѣлъ между бассейнами Мертваго и Краснаго морей. Слѣдуя направленію долины эль-Араба и подножія невысокихъ кряжей, идущихъ отъ Аравійскаго залива и составляющихъ продолженіе береговыхъ цѣпей Геджаса, мы и добрались въ іюнѣ 1881 г. изъ Акабы въ Петру, сопровождаемые тремя своими проводниками и двумя стражниками-арабами, данными каймакамомъ Калатъ-эль-Акаба.

Для путника, прошедшаго поперекъ всю Каменистую Аравію отъ Суеца и Тора до Синая и Акаба, нѣтъ ничего особеннаго по дорогѣ отъ берега Краснаго моря къ Петрѣ и предѣламъ обѣтованной земли. Та же безмолвная, почти безлюдная, маловодная горная пустыня, весьма бѣдная растительностью, тѣ же разноцвѣтныя песчаниковыя и известковыя скалы, та же прихотливость узора и рисунка каменныхъ громадъ, которыя составляютъ особенность горныхъ группъ Синая. Живописныя и расписныя скалы Каменистой Аравіи, достигающія особенной красоты по дорогѣ къ Сербалю и Синаю, подходя къ массиву Петры, пріобрѣтаютъ снова красивый колоритъ, увеличивающій чарующую прелесть ландшафта, составленнаго изъ разноцвѣтнаго камня, голубого неба и золотистаго песка, залитыхъ лучами южнаго солнца. Я не помню, какой это путешественникъ, восхищенный своеобразною красотою синайскаго ландшафта, сказалъ, что это красота смерти, а не жизни, красота камня, а не одушевленной природы. Вводя небольшую поправку въ это изрѣченіе, мы сказали бы, что красота горъ Синая и Петры есть гармонія красокъ камня и солнечнаго луча. Всѣ оттѣнки бѣлаго и желтаго известняка, красноватаго и золотистаго песчаника, кирпичнокрасный цвѣтъ порфира, темносѣрый и черный — грунтовыхъ и гнейсовыхъ породъ, сѣрые и пестрые узоры сіенитовъ съ прожилками бѣлаго и розоваго кварца, зеленоватыя и синія пятна различныхъ вкрапленныхъ породъ расположены въ такомъ гармоничномъ сочетаніи на расписныхъ скалахъ Синая, что путешественникъ цѣлыми часами не можетъ оторвать глазъ отъ фантастической игры красокъ камня, часто не оживленнаго и признаками растительности. Красоту живописныхъ скалъ и горныхъ массивовъ увеличиваетъ и причудливость формъ, которыя принимаютъ истачиваемыя временемъ и атмосферическими дѣятелями известняковыя и песчаниковыя скалы. Самая пылкая фантазія художника не могла бы придумать ничего болѣе фантастичнаго, чѣмъ то, что производитъ сама природа на живописныхъ и безъ того громадахъ Синая. Порою, кажется, видишь цѣлые руины или города съ окаменѣвшими деревьями, высокими башнями, гигантскими храмами; порою на горизонтѣ высятся какъ-бы колоссальные памятники огромнаго кладбища исполиновъ; нерѣдко вокругъ изумленнаго путника встаютъ ряды скалъ, какъ-бы окаменѣвшія волны разъяреннаго и бушующаго моря. Нѣсколько разъ взоръ мой до того поражался странностью очертанія отдѣльныхъ скалъ и горныхъ массивовъ, что воображеніе рисовало исполинскія фигуры, какъ-бы изваянныя грубо изъ камня и цѣлыя миѳологическія группы, вырисовывающіяся на голубомъ, небѣ съ такою поразительною отчетливостью, что глазъ по цѣлымъ часамъ не могъ освободиться отъ иллюзіи. Богатство и разнообразіе красокъ, переливовъ, оттѣнковъ и тѣней, измѣняемыхъ перспективою, степенью напряженія солнечнаго свѣта и угломъ паденія солнечныхъ лучей, еще болѣе поддерживаютъ оптическія иллюзіи, которымъ подвергается всякій путешественникъ, переходящій горныя группы Синая. Если мы прибавимъ къ чарующей красотѣ красокъ и формы расписныхъ скалъ полуострова еще вѣчно-голубое яркое небо Синая, чистоту атмосферы, не загрязненной испареніями, особый золотисто-красный оттѣнокъ или колоритъ, лежащій на всемъ полѣ видѣнія въ пустынѣ, и безконечную игру солнечныхъ лучей, оживляющихъ самые мертвые уголки пустыни, то мы поймемъ, что можно любить и это царство смерти, безмолвія и таинственной оригинальной красоты. Немудрено поэтому, что европеецъ, очарованный дивною игрою свѣтовыхъ эффектовъ, впадаетъ въ постоянныя оптическія иллюзіи, а полудикій бедуинъ, рожденный въ созерцаніи этой красоты и слагающій въ честь ея цѣлыя легенды, умираетъ, какъ только взору его будутъ недоступны пески и скалы его родной пустыни. Въ Синайской пустынѣ есть прекрасная легенда о мертвой красавицѣ, схороненной гдѣ-то въ глубинѣ Акабинской горной цѣпи…

Кто она такая, когда умерла и кѣмъ погребена въ каменистой пустынѣ, говоритъ легенда, неизвѣстно никому… Ее отыскалъ только въ пещерѣ одинъ благочестивый анахоретъ-хаджи, спасавшійся въ пустыняхъ Синая. Уйдя отъ соблазновъ міра въ пустыню, сорокъ долгихъ лѣтъ онъ хранилъ сердце свое чистымъ и неуязвленнымъ чарами женской красоты. Проводя время въ молитвахъ, размышленіи и созерцаніи, старый анахоретъ забылъ даже вовсе о томъ, что на свѣтѣ есть женщины, женскія чары и женская ласка. Если порою въ голову старика и заходили мысли о райскихъ гуріяхъ, уготованныхъ пророкомъ благочестивому мусульманину, то съ ихъ образами онъ привыкъ соединять представленіе о добрыхъ ангелахъ, ниспосылаемыхъ Аллахомъ на помощь страдающему человѣку. И вотъ нашло великое испытаніе на благочестиваго старца: онъ нашелъ въ горахъ, гдѣ спасался много лѣтъ, окаменѣвшій трупъ молодой красавицы. И какъ только увидѣлъ чудную, не скрываемую одеждами женскую красоту старикъ, онъ почувствовалъ, что напрасно прошли для него долгіе годы молитвы, воздержанія и созерцаній. Не помогли тогда ему ни священныя зурэ корана, ни горячія молитвы, которыя посылалъ онъ къ небу въ часы полуночныхъ страданій, ни рыданія, ни слезы. Старый хаджи влюбился въ мертвую красавицу и скоро понялъ, что отнынѣ онъ уже не отойдетъ отъ окаменѣвшаго трупа. Много лѣтъ затѣмъ онъ провелъ возлѣ мертвой красавицы, холодной, какъ камень, неподвижной и твердой, какъ скала, подъ которою она погребена. Много безсонныхъ ночей провелъ, рыдая надъ нею, старикъ, много слезъ его облило окаменѣвшій трупъ невѣдомой красавицы, и одно небо знаетъ, сколько перестрадалъ и перемучился старый отшельникъ, узнавшій поздно, что такое любовь… Онъ полюбилъ и любилъ трупъ, какъ не любитъ десятокъ юношей своихъ черноокихъ невѣстъ, онъ ласкалъ и лобызалъ его, какъ будто получалъ обратно свои поцѣлуи, и ради своей безумной любви, навѣянной горнымъ духомъ пустыни, онъ забылъ Аллаха, пророка и его коранъ. Пришла, наконецъ, смерть и для стараго отшельника-хаджи; хотя онъ и далъ себѣ клятву умереть на холодной груди мертвой красавицы, но смерть поразила его вдалекѣ отъ нея. Однажды старикъ пошелъ за водою къ недалекому горному ручейку. Десятки лѣтъ ходилъ по избитой тропинкѣ старый отшельникъ, но на этотъ разъ онъ заблудился и зашелъ далеко; не находя выхода изъ каменной дебри, онъ понялъ, что ему не суждено уже вернуться. Смертельный ужасъ охватилъ тогда старца; онъ понялъ, что эта роковая ошибка ниспослана ему Аллахомъ въ наказаніе за великіе грѣхи, но понялъ поздно, когда его судьба была уже рѣшена. Но и тутъ не раскаялся безумный старецъ: онъ рыдалъ не о грѣхахъ своихъ, а о разлукѣ съ дорогимъ трупомъ своей каменной невѣсты, какъ онъ его называлъ. Въ слезахъ и рыданіяхъ исчахнулъ старецъ; въ предсмертныхъ грезахъ, говорятъ, ему представлялось, что ожила, наконецъ, мертвая красавица и наградила его живою горячею любовью, которую питалъ онъ къ окаменѣвшему трупу…

Хороша или худа эта легенда арабовъ Синайской пустыни, но она всего лучше можетъ быть приложена и къ нѣжнымъ отношеніямъ, которыя питаетъ сынъ пустыни — бедуинъ къ своей каменной и мертвой, но горячо любимой матери-пустынѣ.

Горы Петры — островокъ каменныхъ массивовъ Синайскаго полуострова, представляютъ тотъ-же самый характеръ, какъ и остальныя горы этой оригинальной группы, легшей на границѣ двухъ материковъ Стараго свѣта. Высочайшая вершина ихъ Неби Харунъ, украшенная, по мусульманскому преданію, гробницею первосвященника Аарона, есть знаменитая и въ библіи гора Оръ. Отъ нея къ сѣверо-востоку идутъ отроги на соединеніе съ горами Моавитской пустыни, тогда какъ на сѣверо-западѣ широкая уади эль-Араби отдѣляетъ массивы Петры отъ предгорій Палестины и Эт-Тихской пустыни. По направленію къ юго-западу отъ Неби Харуна идетъ за то цѣльная гряда горъ, соединяющаяся съ береговыми хребтами Собственной Аравіи, вдоль которыхъ и проходитъ къ священнымъ городамъ Меккѣ и Мединѣ — великая дорога паломниковъ Дербъ-эл-хаджіаджъ.

II.

— Эль хамди Лиллахи (слава Богу), произнесъ мой храбрый проводникъ Рамидъ, какъ только остановились наши верблюды на послѣдній ночлегъ передъ Петрою, у небольшой струйки воды, протекающей чрезъ знаменитую уади Муса или долину Моисея, въ которой и расположена главнымъ образомъ изсѣченная въ камнѣ Петра. Мѣстное преданіе говоритъ, что ударомъ своего жезла великій пророкъ Іегуди извелъ изъ мертваго камня эту живую струйку воды.

Никакихъ развалинъ пока еще не было видно, хотя Петра уже была не далеко. По всей дорогѣ, почти отъ самой Акабы, встрѣчая массу развалинъ нѣкогда славныхъ городовъ, мы какъ-бы подготовлялись постепенно къ тому, чтобы увидать великія руины Петры, скрытой пока еще въ горахъ, что разступались передъ нами и зіяли широко, открывая входъ въ уади Муса. Развалины Элаѳа, Эзіонгаберъ, Даба Аринделы, останки римскаго шоссе въ ложбинѣ Кура, римскаго водопровода и укрѣпленій возлѣ уади Муэллихъ, пройденныя уже нами, служили какъ-бы предтечами каменной Петры.

— Да, слава Богу, говорилъ и я каждый разъ, когда послѣ утомительнаго перехода по пустынѣ или горамъ, нашъ небольшой караванъ останавливался, чтобы провести ночь у какого нибудь веселаго ручейка, оживлявшаго безмолвіе сонной пустыни. Не успѣли мы остановиться, какъ усталые верблюды съ жалобнымъ ревомъ уже согнули колѣна, словно прося, чтобы ихъ скорѣе разгрузили; сухія колючки и травы, что росли въ изобиліи около нашей стоянки и по склонамъ невысокихъ горъ, видно манили ихъ къ себѣ, какъ и запахъ свѣжей воды, которую они уже давно ощущали. Не прошло и четверти часа, какъ верблюды наши были разгружены и разошлись по скудному пастбищу, а мои проводники начали ставить черную войлочную палатку, которая защищала насъ отъ всѣхъ невзгодъ пустыни; одинъ изъ конвойныхъ пытался уже развести и небольшой костерокъ изъ сухого бурьяна и наскоро набранныхъ сучковъ тарфы. На стоянкѣ каравана шла, однимъ словомъ, обыкновенная, столь знакомая мнѣ дѣятельность, оживляемая еще болѣе хлопотнею двухъ юркихъ черномазыхъ арабовъ изъ племени Тавара, данныхъ намъ въ конвойные каймакамомъ Акабы.

Сготовленъ на скоро походный ужинъ, сваренъ душистый кофе рукою опытнаго Юзы, разбита палатка, стреножены верблюды; еще до темноты мы закусили и приготовились рано къ ночлегу для того, чтобы на завтра съ восходомъ солнца начать свое вступленіе въ горы Петры. Наступила скоро и ночь — тихая, прохладная, полная особенной прелести и нѣги; съ ущелья Муса потянуло свѣжею струею, массивы горъ затонули во мракѣ, надъ ихъ зазубреннымъ профилемъ вышла молодая луна, люди и животныя стали угомоняться. Не желая спать подъ покровомъ войлочнаго шатра, я легъ возлѣ него, прикрываясь бедуинскимъ плащемъ; изголовьемъ мнѣ служила свернутая верхняя одежда, а замѣсто постели — мягкій, мелкозернистый песокъ. Яркія звѣзды безоблачнаго чистаго неба пустыни стояли прямо надъ головою; привычнымъ взоромъ всматривался путникъ въ горизонты южной лазури, ища въ ней знакомыя созвѣздія родины. Многія изъ нихъ сіяли ярко въ самомъ зенитѣ, другія, блѣдныя и туманныя, склонялись къ горизонту, а нѣкоторыя и совершенно скрывались за небосклономъ пустыни. Дивная, чудная ночь! Хотя и много десятковъ разъ мнѣ приходилось проводить такія ночи въ пустынѣ, но каждый разъ съ новымъ неустающимъ любопытствомъ я упивался ихъ прелестью, находилъ въ нихъ новыя стороны поэзіи и цѣлыми часами не смыкалъ глазъ…

Рано утромъ поднялся самъ собою нашъ небольшой караванъ. И люди, и животныя какъ будто бы почувствовали, что наступаетъ пора пробужденія, и безъ всякаго даннаго сигнала начали копошиться. Солнышко еще не выказывалось изъ-за лилово-синихъ профилей горъ Петры и Моавіи; яркія краски утренней зари играли только на самыхъ вершинахъ горъ, погруженныхъ еще у подножія въ ту лилово-сѣрую мглу, которую можно видѣть только въ пустынѣ, а какія-то степныя птички, по всей вѣроятности, куропатки или ребки, очень обыкновенныя въ этихъ горахъ, уже громко вскрикивали свои немногосложныя пѣсни на встрѣчу разгорающемуся свѣтилу. Не долги были сборы нашего каравана, и не прошло болѣе получаса, какъ мы уже двигались по направленію къ зіяющему ущелью, торопясь уйти отъ солнца, ужаснаго въ часы полудня въ этихъ раскаленныхъ скалахъ. Мы слѣдовали теченію небольшого ручейка, уже съ вечера поившаго насъ, и вмѣстѣ съ нимъ старались проникнуть въ горы, плохо доступныя со всѣхъ другихъ сторонъ.

Хотя лѣтній сезонъ былъ уже въ полномъ разгарѣ и горячіе прямые лучи солнца успѣли высушить растительность, покрывающую скаты горъ и ложе ущелья, тѣмъ не менѣе и по остаткамъ зелени можно было судить объ ея богатствѣ въ пору ранней весны. Характеръ надъ-альпійской растительности, свойственный горамъ всей Палестины, Сиріи и Синая, сказывался здѣсь особенно рельефно; горныя травы, благоухающія даже въ сухомъ состояніи, покрывали большія пространства, и можно было, вдыхая эти ароматы, вѣрить арабамъ, разсказывавшимъ, что жалкій ручеекъ, который они называли рѣкою, по веснамъ бываетъ «долиною благоуханій». Я пробовалъ срывать многіе на видъ жалкіе и колючіе пучки сухой тразы и личнымъ опытомъ могъ убѣждаться, что они отдавали такимъ сильнымъ ароматомъ, что руки долго сохраняли специфическій эфирный запахъ. Не даромъ видно горы Каменистой Аравіи издавна славились какъ родина аравійскихъ благоуханій; можно было вѣрить, что отсюда издревлѣ во всѣ культурныя страны Востока шли благовонія, ароматы и куренія, не изсякающія и доселѣ въ этихъ забытыхъ Богомъ и людями странахъ… Не мало среди камней и сухого бурьяна, покрывавшаго мѣстами цѣлыя площади, высилось и довольно высокихъ и крѣпкихъ кустарниковъ тамариска или тарфы, доставляющихъ и понынѣ манну, подобную отчасти той; которую посылало небо блуждавшему по пустынѣ Израилю. Вся эта растительность, взятая вмѣстѣ, хотя и не дѣлала садомъ начала уади Муса, тѣмъ не менѣе пріятно радовала глазъ, утомленный мертвымъ однообразіемъ Эт-Тихской пустыни. Безжизненныя сами по себѣ, не смотря на все великолѣпіе красокъ, горы, казалось, оживали, на душѣ становилось какъ-то отраднѣе и веселѣе, и настроеніе дѣлалось живѣе и свѣтлѣе… Быстрый ручеекъ Айнъ-Муса своимъ легкимъ журчаніемъ придавалъ еще болѣе жизни каменистой дебри, и какъ струя живой воды вызывалъ зелень среди самого безплоднаго камня… Красивая изумрудная травка порою мелькала среди овлажняемыхъ горнымъ потокомъ голышей, повсюду виднѣлась свѣжая зелень тамариска и олеандровъ, еще не успѣвшихъ вполнѣ отцвѣсти…

Скоро олеандры стали еще гуще и свѣжѣе; они образовали цѣлую заросль, среди которой, казалось, лишь съ трудомъ пробивалъ себѣ дорогу ручеекъ; при одномъ поворотѣ изъ ущелья пахнуло легкою струею вѣтра, и на встрѣчу намъ потянуло одуряющимъ ароматомъ бѣлорозовыхъ цвѣтовъ олеандра. Давно уже мы не слышали запаха цвѣтовъ, и немудрено, что благоуханія, сорванныя вѣтромъ съ обрызганныхъ утреннею росою губокъ олеандра, кружили намъ голову и возбуждали нервы, уже достаточно напряженные ожиданіемъ… Великая Петра была уже недалеко. Стоитъ только покинуть извивающійся змѣею среди известняковыхъ громадъ ручеекъ Айнъ-Муса и подняться по усыпанному камнемъ и кремнемъ склону массивовъ, идущихъ слѣва отъ насъ, чтобы однимъ глазомъ окинуть всю панораму «города камня и скалы». По совѣту одного изъ арабовъ-проводниковъ, мы слѣзли съ верблюдовъ и втроемъ съ Пашидомъ и Юзой, сопровождаемые конвойными, стали взбираться по наклону; впереди у насъ была однако возможность выиграть разстояніе и не только догнать, но и опередить караванъ, подвигающійся тихо по всѣмъ изгибамъ прихотливаго Айнъ-Муса. Подъемъ былъ не особенно легокъ, но для человѣка, привыкшаго лазать по горамъ, онъ не представлялъ никакого особеннаго труда. Менѣе получаса, кажется, поднимались мы по наклону, совершенно засыпанному камнями, расположенными въ хаотическомъ безпорядкѣ, пока не достигли обрыва, обращеннаго въ котловину уади Муса. Тутъ передъ взорами нашими представилась внезапно одна изъ тѣхъ величественныхъ панорамъ, которыя не забываются никогда.

Представьте себѣ длинную впадину въ горахъ, обставленную почти отвѣсными скалами и прячущуюся въ серединѣ ихъ, какъ дно высохшаго горнаго озера, простираясь въ длину нѣсколько болѣе версты, а въ ширину не менѣе полуверсты; она идетъ, нѣсколько съуживаясь, по направленію къ югу. Дно этой впадины, прорѣзанной извилистымъ теченіемъ Моисеева ручья, покрыто небольшими холмами и грудами камней, достигающими мѣстами огромной величины. Съ вершины нашей обсерваторіи, возвышающейся надъ южнымъ отрѣзкомъ уади эс-Сикъ, пока незамѣтно никакихъ подробностей города, изсѣченнаго въ скалахъ. Видны только цѣлое море камня, камнемъ усыпанная ложбина, каменные холмы и отвѣсныя скалы, обставляющія дно этой каменной впадины. Огромные массивы, подпирающіе скалы, въ которыхъ вырублена Петра, сливаются съ отрогами Неби Харуна и образуютъ одно каменное цѣлое, поднимающееся гордо надъ бѣложелтою пустынею Тиха и эл-Араба. Суровыя грозныя, но величественныя скалы, море камня и изборожденная поверхность пустыни, обступающей эти громады, — вотъ та рамка, среди которой огромнымъ массивомъ выступаетъ гора Аарона, можно сказать, царящая надъ Петрой. Взоръ невольно прежде всего останавливается на этой громадѣ, составляющей центръ предлежащей группы скалъ и вырисовывающейся красивымъ профилемъ на голубомъ небѣ, слегка позлащенномъ лучами восходящаго солнца. Но если первый взоръ падаетъ невольно на двойную вершину меби Харуна, то въ слѣдующій же моментъ глаза останавливаются уже постоянно на глубокой впадинѣ, еще на половину скрывающейся въ тѣни. Тамъ прячется великая Петра, подсказываетъ вамъ невольно внутреннее убѣжденіе, тамъ стоитъ единственный въ мірѣ городъ, всецѣло вырубленный изъ камня и врѣзанный въ толщу мощной скалы. Но какъ ни напрягается взоръ путника, впервые увидѣвшаго Петру и склоннаго видѣть чудеса, съ вершины воздушной обсерваторіи, прикрытой отчасти еще заслоняющими скалами, видно только общее расположеніе города, его панорама, но никакихъ деталей еще нельзя разсмотрѣть. Мѣстами видны также зіяющія въ стѣнахъ каменныхъ массивовъ какія-то отверстія, какъ бы норы исполинскихъ стрижей, расположенныя рядами, кое-гдѣ различаются какъ будто бы въ туманѣ и неясные профили, словно вырѣзанные на камнѣ, — но все это не удовлетворяетъ глазъ путника, стоящаго надъ оригинальнѣйшими руинами міра. Онъ ждетъ чего-то необыкновеннаго, что должно его поразить, и видитъ одни свѣтовые эффекты, правда ослѣпляющіе взоръ, но не могущіе удивлять того, кто прошелъ уже горныя дебри Синая.

Пока мы стояли на обрывѣ надъ ложбиною уади Муса и старались въ ней отыскать знаменитыя руины Петры, яркое солнце поднялось высоко надъ горизонтомъ и освѣтило чудную панораму, лежавшую у насъ передъ глазами… Разноцвѣтныя росписныя скалы засвѣтились, казалось, всѣми цвѣтами радуги, и глазъ потонулъ въ морѣ красокъ, залившихъ всю панораму горъ Петры. Огромною темнокрасною массою, красиво оттѣненною по краямъ и у подножія, вырисовывался выше всего на яркой синевѣ неба двувершинный Неби Харунъ; одна сторона его, обращенная къ солнцу, отливала золотомъ, тогда какъ въ серединѣ виднѣлась ярко красная глыба, какъ огромное кровяное пятно. Нѣсколько ниже его шли скалы всѣхъ оттѣнковъ краснаго и розоватаго цвѣта, измѣнявшагося, отчасти благодаря степени освѣщенія. Ближе къ намъ массивы, ограничивающіе непосредственно съ сѣвера ложбину Айнъ Муса, были совершенно кровяного цвѣта, и темныя зіяющія отверстія на ихъ почти отвѣсныхъ стѣнахъ казались настоящими отдушинами скалъ и еще болѣе оттѣняли красный цвѣтъ основного камня. Во второмъ ряду стоящіе массивы, освѣщенные болѣе лучами солнца, казались нѣсколько свѣтлѣе, и по вершинамъ своимъ были какъ-бы залиты нѣжнымъ розовымъ сіяніемъ. Нѣсколько въ сторонѣ отъ нихъ виднѣлась огромная темно-сѣрая стѣна, казавшаяся совершенною аномаліею въ этомъ царствѣ яркихъ красокъ и цвѣтовъ; впереди и сзади ея, словно для контраста, высились золотисто-желтыя и бурожелтыя скалы, покрытыя какъ-бы рябинами. Самая ложбина Петры была нѣсколько свѣтлѣе; ея камни и пески какъ будто-бы не составляли одного цѣлаго съ обставляющими ее скалами; заросли яркой зелени, слѣдующей теченію Моисеева ручья, придавали совершенно другой колоритъ уади Айнъ Муса, обрамленной кровяно-красными скалами. Мѣстами на солнцѣ блистали ярко, какъ огромные кристаллы, выступы отдѣльныхъ массивовъ, и ихъ яркій блескъ казался совершеннымъ контрастомъ съ темно-сѣрыми и темно-синими пятнами, что ложились тѣнями въ бороздахъ и ложбинахъ разноцвѣтныхъ скалъ. Словно подобранныя въ тонъ яркому колориту горъ Петры синѣла лазурь неба и блестѣла бѣловатымъ свѣтомъ безконечная пустыня эт-Тиха…

Болѣе получаса простоялъ я, любуясь чудною цвѣтною перспективою, разстилавшеюся передъ глазами, и, изучая дивную гармонію формъ оттѣнковъ и цвѣтовъ, я забылъ совершенно, что намъ, пѣшимъ, надо догонять караванъ, тихо подвигавшійся по узкой дорожкѣ въ уади эс-Сикъ…

Длиннымъ узкимъ корридоромъ или ущельемъ входитъ въ горы Петры уади эс-Сикъ. Если вѣрно предположеніе нѣкоторыхъ изслѣдователей, изучавшихъ Петру, что ложбина уади Муса есть остатокъ нѣкогда существовавшаго здѣсь горнаго озера, то уади эс-Сикъ безъ сомнѣнія слѣдъ воды, прорвавшей себѣ выходъ въ горахъ Петры и истекшей черезъ уади Хитемъ въ Красное море. Нѣкогда существовавшее у подножія Неби Харуна озерко (нынѣшняя уади Муса), лежащее по одной линіи съ Мертвымъ моремъ и озеромъ Галилеи, можетъ служить все-таки выраженіемъ извѣстной гидрографической системы, одинаковой какъ для Палестины, такъ и для Каменистой Аравіи.

— Пойдемъ внизъ, господинъ, вдругъ прервалъ мое созерцаніе Рашидъ; Неби Харунъ ждетъ къ себѣ поближе гостей. Нашъ караванъ уже далеко, арабы Эльджи могутъ встрѣтить его безъ насъ…

Напоминаніе объ арабахъ Петры, дѣйствительно не особенно гостепріимныхъ и алчныхъ, вывело меня скоро изъ созерцанія дивной панорамы горъ и уади Муса, и мы начали быстро спускаться по довольно крутому наклону, скашивая путь къ уади-эс-Сикъ. Камни катились у насъ подъ ногами, мѣстами мы совершенно скользили особенно на гладкихъ и бугристыхъ поверхностяхъ лавы, выступавшей среди первозданныхъ породъ. Не легокъ былъ спускъ, но все-таки не прошло и двадцати минутъ, какъ мы какимъ-то фокусомъ спустились въ дикое ущелье, ведущее изъ пустыни къ развалинамъ Петры. Караванъ нашъ былъ недалеко, и второй конвойный, оставленный при немъ, гарцовалъ на своемъ красивомъ гнѣдомъ конѣ въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ насъ.

Въ своихъ долгихъ путешествіяхъ по Востоку много разнообразныхъ горныхъ ландшафтовъ мнѣ пришлось видѣть и изучать; еще больше я слышалъ и читалъ о причудливомъ разнообразіи горныхъ ущелій, проходовъ, каноновъ (cannon) и тѣснинъ, но ничего подобнаго тому, что я увидѣлъ въ уади эс-Сикъ, мнѣ не пришлось никогда наблюдать; сколько ни читалъ я впослѣдствіи о дикомъ величіи каноновъ — узкихъ проходовъ въ сѣверныхъ Кордилльерахъ, я не находилъ возможнымъ сравнить ихъ съ ущельями Петры. Дѣйствительность превосходила всякое воображеніе, никакая фантазія не могла-бы представить и пасти того, что открывалось передъ глазами въ удивительной уади эс-Сикъ. Прошло уже много времени съ той поры, много новаго и чудеснаго какъ я побывалъ въ разныхъ уголкахъ Востока, но и теперь, какъ сейчасъ, я вижу дикія кровавыя скалы и страшную тѣснину, ведущую къ городу камня — одному сплошному монолиту, оставленному античнымъ человѣкомъ въ назиданіе своему маловѣрующему потомству…

Представьте себѣ не горную тѣснину, а просто узкую трещину въ толщѣ горнаго массива, извивающуюся прихотливо между слегка раздвинувшимися каменными стѣнами; представьте себѣ, что она мѣстами до того узка, что еле идутъ рядомъ два верблюда, и что даже свѣтъ сюда пробирается какъ будто тайкомъ; представьте даже, что эти еле раздвинувшіеся массивы, поднимающіеся на высоту нѣсколькихъ десятковъ метровъ, можно сказать, совершенно висятъ надъ головою, превращая мѣстами трещину чуть не въ туннель, и что порою совершенно скрывается небо надъ головами идущаго гуськомъ каравана — и вы будете имѣть нѣкоторое понятіе о формѣ этого дикаго ущелья, называемаго арабами эс-Сикъ или «тѣсниною огня» — Нукбъ-энъ-Наръ.