ОЗ 1845 (ДО)

СТАРОЕ ЗЕРКАЛО.

Повѣсть.

(В. Н. П—oй).

Буйная мятель разъигралась въ полѣ; узоры, вытканные морозомъ, заволокли окна моего ветхаго дома, и скоро ночь ляжетъ на пустынныя окрестности села. Березы, прохладною тѣнью осѣнявшія деревенскій пріютъ, теперь, при каждомъ порывѣ неровнаго вѣтра, упрямо склоняютъ свои вершины и жесткими, обнаженными вѣтвями бьютъ въ стѣну. По-временамъ собака вторитъ завываніямъ бури…

Какъ печально однообразіе нашихъ деревень въ зимнее время! Я сидѣлъ у окна, которое выходило въ садъ, и слѣдилъ за отходящимъ днемъ. Предметы быстро тонули въ сумеркахъ. Вотъ исчезла свѣтлая полоса рѣки, отдѣляющей нашу деревню отъ сосѣдней; деревья сада приняли неясныя формы; въ окрестныхъ избахъ замелькали огни. Черезъ минуту все утихло, кромѣ бури и моей мысли.

Въ комнатѣ моей еще не было огня — да и зачѣмъ онъ мнѣ? Свѣтъ и шумъ пугаютъ воображеніе, настроенное на печальный ладъ. Они выводятъ изъ забытья мысль, которая такъ привольно и радостно устремляется порою въ туманную даль прошедшаго — эту обѣтованную землю всѣхъ недовольныхъ жизнію, обманутыхъ настоящимъ.

Я не засталъ въ живыхъ ни отца, ни матери. Старость свела ихъ въ могилу прежде, чѣмъ успѣлъ я оторваться отъ городскихъ заботъ и служебныхъ обязанностей. Вокругъ меня, по разнымъ угламъ комнаты, разбросано скудное наслѣдство — завѣтъ родительской любви. Я внимательно перебиралъ каждую мелочь, думая найдти указаніе прежней жизни, слышать голосъ старины.

Но голосовъ не было, кромѣ кашля старой няни, которая заживала чужой вѣкъ, — и память моя напрасно искала слѣдовъ отжитаго. Впечатлѣнія дѣтства не выходили изъ глубокаго тумана. Новая жизнь, какъ суровая парка, отрѣзываетъ первыя нити нашей жизни, и только сильный толчокъ особенно-важныхъ случаевъ обращаетъ наши взоры въ ту сторону, изъ которой мы вышли навсегда. Смерть отца или матери, неожиданное счастье или несчастіе школьнаго товарища, видъ луга, на которомъ играли, сновидѣніе, мгновенно и ярко воскресившее передъ нами прежній бытъ, — вотъ что заставляетъ насъ быть снова дѣтьми или юношами, вздыхать или смѣяться, думать, что унесло время, и спрашивать, что принесло оно съ собою.

Блуждая по угламъ залы, неукрашенной фамильными портретами, глаза мои остановились на старомъ, почернѣвшемъ отъ времени зеркалѣ. Не знаю, какая-то особенная сила влечетъ меня къ остаткамъ позолоты на его рамѣ, къ темнымъ пятнамъ на стеклѣ. Мнѣ любо всматриваться въ туманную даль, которая разстилается передо мною, замѣчать сліяніе свѣта и сумрака на его поверхности, слѣдить за трепетомъ тѣней, мелькающихъ тамъ, въ зеркальной сторонѣ.

Это зеркало, какъ старый знакомецъ, напомнило мнѣ давнишніе случаи. Во тьмѣ минувшаго я начинаю различать семейныя эпохи, образы лицъ, когда-то очень-знакомыхъ, но отъ времени ставшихъ чуждыми. Я радостно хватаюсь за найденную нить, иду осторожно по открытымъ слѣдамъ… Вотъ полустертыя слова и буквы на ветхой рамѣ, выведенныя булавкой, — кто написалъ ихъ, не помню: можетъ-быть, мои сестры въ прекрасную пору сердечныхъ движеній; можетъ-быть, я самъ, въ тѣ безпечные годы, когда не хочешь знать ни того, что пишетъ рука, ни того, что говоритъ сердце…

Бывало, сестры и братья шумной толпой прибѣгутъ въ ту комнату, гдѣ висѣло зеркало, поспорятъ не зная о чемъ, и потомъ уйдутъ, оставивъ меня одного. Тогда я подходилъ къ зеркалу и любилъ смотрѣть на солнце, которое отражалось въ немъ изъ противоположнаго окна. Невыносимый блескъ рѣзалъ глаза, слезы текли ручьями, а я все стоялъ и смотрѣлъ, желая пересилить себя: мнѣ это нравилось, какъ ребенку.

Но поздно вечеромъ я боялся зеркала. Иногда батюшка посылалъ меня въ темную комнату за расходной книгой или счетами. Затаивъ дыханіе, не смѣя взглянуть въ сторону, поспѣшно проходилъ я мимо зеркала. Мнѣ чудились какіе-то образы въ тусклой глубинѣ его; казалось, кто-то неслышный шелъ за мною, кто-то невидимый смотрѣлъ мнѣ въ глаза. Часто я слышалъ свое имя, кѣмъ-то произносимое, но никогда не оглядывался.

Мы жили тогда весело. Раза два въ недѣлю съѣзжались къ намъ гости, больше для картъ, рѣдко для танцевъ. Сестры недурно играли на фортепьяно, Но вдругъ эта веселая жизнь приняла совершенно-иное направленіе. Можно было подумать, что все семейство наше надѣло трауръ, или грозная опала поразила батюшку. Тихо отворялись и затворялись двери, раньше запирались ворота, посѣщенія знакомыхъ почти прекратились; ни пѣсень въ дѣвичьей, ни хохота сестеръ. Слуги ходили робко, не мѣняясь взглядами. Я мало заботился о причинахъ перемѣны въ образѣ жизни, но самая перемѣна была непріятна девятилѣтнему мальчику. Я побѣжалъ къ своему дядькѣ. «Послушай» спросилъ я: «вѣрно у насъ кто-нибудь боленъ?» — «Нѣтъ» отвѣчалъ онъ отрывисто: «никто не боленъ.»

…Разъ, послѣ долгаго бѣганья въ саду, я пришелъ въ комнату и бросился въ большія кресла передъ зеркаломъ. Солнце уже садилось, сторы были опущены. Усталость одолѣла неугомоннаго шалуна, тишина и полусвѣтъ навели на меня сладкое забытье: я задремалъ. Сначала мнѣ грезилось, что чей-то невыразимо-пріятный грлосъ напѣваетъ колыбельную пѣсню, отъ которой мнѣ хотѣлось и плакать и смѣяться; потомъ закружились передо мной мальчики, цвѣты, стрекозы и сердитое лицо дядьки.

Вдругъ скрипнула дверь. Я очнулся и вижу: матушка осторожно вступила въ комнату. На ней было богатое платье, которое возвышало ея красоту, и безъ того рѣдкую. Она тихо подошла къ креслу, печально наклонилась надъ моей головой, нѣжно обняла меня и горько заплакала — о чемъ? не знаю.

Мнѣ стало жаль ея. Я обвилъ руками ея шею и громко спросилъ: «что ты, маменька? что съ тобой?..» Но она зажала мнѣ ротъ и поспѣшно оставила комнату.

Какъ только она ушла — вошелъ отецъ, суровый отецъ мой, который строго смотрѣлъ въ глаза дѣтямъ. Я притворился спящимъ, полузакрывъ глаза. Онъ тоже подошелъ ко мнѣ, посмотрѣлъ на меня въ зеркало, потомъ поцаловалъ меня въ голову и вздохнулъ — о чемъ? также не знаю.

Съ-тѣхъ-поръ прошло много времени. Отецъ и мать умерли; съ ними вмѣстѣ умерла для меня тайна слезъ и вздоха. Я выросъ, вышелъ въ свѣтъ. Потокъ новой жизни отбилъ меня отъ родныхъ береговъ, которые больше и больше скрывались въ отдаленіи. Но теперь, когда собственный опытъ показалъ мнѣ тяжесть невысказанной тайны или силу нераздѣленной скорби, я прихожу въ раздумье и часто себя спрашиваю: о чемъ она такъ горько плакала? отъ-чего онъ такъ глубоко вздыхалъ?

Напрасные вопросы! никто не отвѣчалъ на нихъ. Я пытался вызвать воспоминаніе старушки-няни: оно было безчувственно, какъ тѣ могилы, въ которыхъ покоились мои родители. Урокъ родительской жизни — можетъ-быть спасительный урокъ — погибъ невозвратно.

О, родители… любезные, но легкомысленные родители! Пускай бы вы приносили насъ въ жертву грозной необходимости настоящаго, или высокимъ надеждамъ будущаго: безъ трепета и проклятій всходили бы мы на костеръ, во имя человѣчества. Но вы безпечно преданы дѣламъ вашей жизни, забывая жизнь потомства: не понимая дѣтей, вы лишаете ихъ возможности понимать васъ. Въ духовной вашей не исповѣдь жизни, а право на домашнюю рухлядь, и сынъ, вступая въ отцовскія владѣнія, увидитъ покорныя головы, но никто не скажетъ ему, что думали и чувствовали его родители!..

Лишь-только я кончилъ эту ораторскую выходку, какъ застучали въ ворота. «Кого это Богъ песетъ?» проговорила няня и пошла отворять нежданому гостю. Я приготовился къ встрѣчѣ. Чрезъ нѣсколько минутъ, вошелъ низенькій, сѣдой какъ лунь, но еще бодрый старичокъ. Румяныя, полныя щеки его показывали, что, не смотря на сѣдые волосы, онъ сберегъ свое здоровье, какъ только могутъ сберегать его постоянные деревенскіе жители, которые строго соблюдаютъ условія растительной жизни, т, е. питаются и растутъ, или питаются и не растутъ уже. Онъ отрекомендовался мнѣ сосѣдомъ по деревнѣ, Иваномъ Никитичемъ Тюрилинымъ, прибавивъ:

— Ахъ ты, Господи, какой снѣгъ! Такъ всего и занесло. Вотъ ужь погодка!.. Вы не застали въ живыхъ папеньки и маменьки?.. Скажите, какое несчастіе! Они больно горевали о васъ. Вы были ихъ любимый сынокъ и лицомъ всѣ въ маменьку, какъ двѣ капли воды. А пословица говоритъ: «счастливъ сынъ, который уродился въ матушку». Вѣдь я, позвольте вамъ сказать, еще помню васъ маленькаго, вотъ какого; я васъ на рукахъ носилъ.

Я поблагодарилъ его за память, хотя самъ не могъ припомнить, когда и какъ онъ меня няньчилъ.

— Ну что? продолжалъ онъ, смѣло входя въ разговоръ: — какъ вы располагаете устроить свои дѣла? Я напередъ знаю, не захотите жить съ нашимъ-братомъ деревенщиной. Въ деревнѣ будетъ вамъ скучно, столичному человѣку. Вѣдь вы, чай, одного жалованья изволите получать тысячь до пяти?

Я кивнулъ головою въ знакъ согласія.

— Ну, вотъ видите ли? Кто жь вамъ велитъ покинуть Москву? А здѣсь вамъ дѣлать нечего. У васъ двадцать тяглъ; по нынѣшнимъ неурожаямъ всего-то съ нихъ прійдется получить рублевъ тысячу, а хлопотъ полонъ ротъ… Я по себѣ это знаю, повѣрьте мнѣ, Алексѣй Петровичъ.

Тутъ онъ остановился и началъ кашлять. Я молчалъ.

— Знаете ли что, Алексѣй Петровичъ? Продайте мнѣ имѣніе. Мнѣ оно, конечно, не очень-нужно… ну, да вамъ надобно будетъ продать его.

Мнѣ понравилось, что сосѣдъ мой безъ дальнихъ обходовъ ступалъ къ дѣлу. Имѣніе, дѣйствительно, слѣдовало продать, я согласился на предложеніе.

— И домъ? прибавилъ онъ.

— Все, что вамъ угодно, кромѣ вотъ этого зеркала.

Старикъ посмотрѣлъ на меня въ оба.

— Вы удивляетесь, Иванъ Никитичъ?.. Такъ, это моя прихоть, маленькій капризъ. — Надежда узнать что-нибудь о моихъ родителяхъ заставила меня оставить ложную скромность. — Видите ли что, Иванъ Никитичъ: это зеркало дорого мнѣ по одному воспоминанію изъ дѣтской жизни, — и я разсказалъ ему памятный мнѣ случай.

Иванъ Никитичъ задумался и уставилъ глаза въ землю. Потомъ не смотря на меня, проговорилъ въ-полголоса: папенька вашъ былъ умный… почтенный человѣкъ.

Пульсъ мой забился сильнѣе; я весь превратился въ слухъ.

— Да, продолжалъ онъ тѣмъ же тономъ: — и маменька ваша была такая добрая… почтенная.

У проклятаго старика какъ-будто засѣло въ горлѣ, тогда какъ я готовъ былъ платить по рублю за каждое его слово. Свиданіе могло кончиться ничѣмъ, еслибъ не взаимныя выгоды наши. Я сталъ ласковѣе, старикъ разговорчивѣе. Слово-за-слово, и онъ разсказалъ мнѣ, по-своему, исторію загадочнаго случая, которую передаю моимъ читателямъ, тоже по-своему.

I.

Самоваръ давно уже кипѣлъ, какъ-бы ворча на медленность Варвары Алексѣевны Горькиной, которая сидѣла на канапе и занималась раскладкою гран-пасьянса. Противъ нея, въ большихъ креслахъ, Ольга Ивановна (фамиліи ея никто не зналъ; даже на письмахъ къ ней писали просто: Ольгѣ Ивановнѣ) съ удивительнымъ вниманіемъ наблюдала за каждой выходящей картой. Ея неподвижность, холодное, ничего-невыражающее лицо, а главное — бѣлыя, довольно-длинныя рѣсницы и черные глаза, что очень-рѣдко соединяется въ одномъ лицѣ, но что однакожь было у Ольги Ивановны, отталкивали отъ нея всякаго, по-крайней-мѣрѣ на первый разъ. Она имѣла особенный даръ не смотрѣть прямо въ лицо того съ кѣмъ говоритъ: знакъ нечистой совѣсти, или чрезвычайной хитрости. Варвара Алексѣевна любила ее по многимъ причинамъ: обѣ онѣ принадлежали къ числу старыхъ дѣвъ, обѣ были однолѣтки, то-есть вдвоемъ имѣли около столѣтія, обѣ воспитывались… виноватъ, обѣ нигдѣ не воспитывались. Притомъ же Ольга Ивановна охотно слушала разсказы своей пріятельницы о частыхъ ссорахъ ея родными и знакомыми, смачивала ей табакъ, указывала ошибки въ гран-пасьянсахъ и мастерски гадала на картахъ. Кромѣ этихъ двухъ почтенныхъ особъ, въ небольшихъ комнатахъ, занимаемыхъ Варварой Алексѣевной, помѣщались Соничка и Митя, дальнѣйшіе ея родственники, сиротки. Въ этотъ вечеръ они дѣлали то же, что дѣлали почти каждый вечеръ: возили маленькую колясочку и шуѣли. На диванѣ, подлѣ хозяйки, храпѣла жирная моська Сильфида.

— Нѣтъ, не выходитъ! сказала Варвара Алексѣевна, потерявъ терпѣніе и бросивъ карты. — Ольга Ивановна, налейте, пожалуйста, чаю. Вотъ, говорятъ, смѣшно вѣрить картамъ, а я по себѣ знаю, что нельзя имъ не вѣрить. Грѣшно, можетъ-быть, а смѣху нѣтъ никакого. Третьяго-дня вышла мнѣ непріятность: пиковый тузъ легъ на сердце. Что жь? вѣдь такъ и случилось: вчера я поссорилась съ Говорковой, и теперь ужь полно уважать эту старую дуру.

— Да кто жь это, матушка, говоритъ, что карты врутъ? спросила Ольга Ивановна, не подымая глазъ.

— Какъ кто? философъ нашъ, Платонъ…

Съ этимъ словомъ Платонъ Петровичъ Глобовъ вошелъ въ комнату.

— Смотрите, какъ онъ легокъ на поминѣ, закричала Варвара Алексѣевна. — Не успѣли мы выговорить его имени, а онъ ужъ передъ нами, какъ листъ передъ травой.

— Я только напоминѣ легокъ, а во всемъ прочемъ солиденъ, сказалъ Глобовъ, подходя къ рукѣ хозяйки и смѣясь своей остротѣ, которой, впрочемъ, никто, кромѣ его, не замѣтилъ. — Здравствуйте, Варвара Алексѣевна; мое почтеніе, Ольга Ивановна; здорово, дѣти.

Приходъ Глобова, часто посѣщавшаго Горькину, оживилъ небольшую компанію. Варвара Алексѣевна засыпала его вопросами, Митя карабкался къ нему на колѣни, горничная Палашка выглядывала изъ своей конурки, даже Сильфида, отъ жира едва-передвигавшая ноги, кой-какъ свалилась съ дивана и радостно замахала хвостомъ.

— Что это, батюшка, пропалъ совсѣмъ? ровно двѣ недѣли глазъ не показывалъ! Я ужь сбиралась служить по тебѣ паннихиду.

— Нельзя было, Варвара Алексѣевна: дѣла…

— И, полно врать: какія у тебя дѣла! Чай, волочился на-пропалую?

— Нѣтъ, Варвара Алексѣевна, я пересталъ волочиться. Прежде, нечего грѣха таить, водились за мной шалости, а теперь не до того. Я къ вамъ зашелъ на минутку, проститься.

— Какъ проститься?

— Завтра я ѣду.

— Куда?

— Къ себѣ въ деревню.

Извѣстіе, видно, было неожиданное. Рука Варвары Алексѣевны отправилась-было въ табакерку, но на полдорогѣ остановилась; Ольга Ивановна вполовину подняла рѣсницы; Соничка и Митя замолкли; Сильфида перестала махать хвостомъ.

— Вы знаете, началъ Платонъ Петровичъ: — послѣ батюшки осталось маленькое наслѣдство, которое до-сихъ-поръ еще не раздѣлено. Братья и сестры вызывали меня разъ двадцать; я столько же разъ сбирался къ нимъ и все откладывалъ поѣздку. Скоро ли выберешься изъ Москвы! то то, то другое останавливаетъ на каждомъ шагу. А тамъ, глядишь, два года проходятъ, какъ два дня. Въ послѣднемъ письмѣ, родные настоятельно просятъ меня покончить дѣло; я взялъ отпускъ, нанялъ лошадей, и завтра ѣду.

— Вотъ что… ну, это дѣло нужное, надо поспѣшить. Поѣзжай, батюшка, съ Богомъ. Только слушай, уговоръ лучше денегъ: — какъ-только воротишься, тотчасъ приходи къ намъ и все разскажи; а не то разссорюсь съ тобой навѣкъ.

— Исполню ваше приказаніе.

— То-то же, смотри. — Не угодно ли чаю? Палашка! что жь ты разинула ротъ? подай Платону Петровичу трубку; ты знаешь, онъ кушаетъ чай съ трубкой. — Счастливой дороги, батюшка, благополучнаго пути; устроивай свои дѣла, да возвращайся скорѣе въ Москву. Кстати, Ольга Ивановна, вы мастерица гадать: погадайте-ка нашему гостю.

Глобовъ засмѣялся. — Къ-чему это, Варвара Алексѣевна? Вы знаете, я плохо вѣрю картамъ.

— Ахъ, батюшка, по-чемъ знать, что съ тобой тамъ случится? Можетъ-быть, ты влюбишься и женишься; на это немного нужно времени.

— Чтобъ жениться? ваша правда; но довольно-трудно мнѣ влюбиться. Я вышелъ изъ числа селадоновъ. Всѣ эти романическія бредни, которыя такъ долго кружили мнѣ голову, наконецъ, благодаря Бога, оставили меня въ покоѣ; сердце мое свободно отъ постоя. Мнѣ такъ хорошо въ новомъ моемъ положеніи, что я и не думаю съ нимъ разстаться. Нѣтъ, полно мнѣ страдать, т. е. влюбляться. Теперь мое скромное желаніе — хозяйка, да щей горшокъ, да самъ-большой.

— Прежде вы, вѣрно, не такъ думали, замѣтила Ольга Ивановна, тасуя карты.

Глобовъ вздрогнулъ.

— Прежде? подумалъ онъ. — А что тебѣ за дѣло, кіевская вѣдьма, до моего прежняго? Я знаю, каково оно было, и больше меня никому не знать его.

Между-тѣмъ, Ольга Ивановна, пошептавъ что-то на трефовомъ королѣ, начала его обкладывать картами справа и слѣва, сверху и снизу. Какъ нарочно, изъ колоды лѣзли все одни пики. Варвара Алексѣевна сомнительно качала головой, Платонъ Петровичъ болталъ съ Соничкой. Онъ точно не вѣрилъ картамъ, но, какъ всѣ люди слабаго характера, боялся гаданья. Его пугали глупыя предсказанія бабъ и юродивыхъ, хотя тѣ же несчастія онъ имѣлъ возможность предполагать самъ каждый день, каждый часъ.

— Дорога! начала Ольга Ивановна.

— Вы угадали: я сейчасъ сказалъ, что завтра ѣду.

— Дорога, повторила Ольга Ивановна: — потомъ неожиданная остановка.

— Дѣло возможное: сломается ось, захромаетъ лошадь, собьемся съ дороги.

— Въ какомъ-то домѣ вы найдете пріятную компанію.

— Я думаю, на постояломъ дворѣ. — Дорога большая, народу съѣзжается такъ много, что я легко могу встрѣтить знакомыхъ батюшки, или моихъ бывшихъ товарищей по университету.

— Бубновая дама плѣнитъ ваше сердце.

— А! вотъ гдѣ завязка!

— Вы горячо ее полюбите, и она къ вамъ будетъ неравнодушна.

— Давай-то Богъ!

— Любовь ваша кончится марьяжемъ.

— Быть не можетъ! любовь и марьяжъ развѣ сходятся вмѣстѣ?

— Послѣ марьяжа… Тутъ Ольга Ивановна остановилась, выкладывая послѣднія карты.

— Ну, что жь послѣ марьяжа? спросила Варвара Алексѣевна.

Ольга Ивановна молчала, осматривая положеніе картъ. Потомъ вдругъ смѣшала ихъ, не сказавъ ни слова.

— Ты съ ума сошла, матушка, закричала Варвара Алексѣевна: — не кончивъ гаданья, бросаешь карты.

— Такъ, Варвара Алексѣевна, я все сказала; мало ли что говорятъ глупыя карты!..

Глобовъ призадумался. Ему и безъ того не нравилась Ольга Ивановна, а теперь онъ просто почувствовалъ къ ней отвращеніе, пополамъ съ боязнію. Ольга Ивановна была въ глазахъ его чуть не колдунья. Онъ хотѣлъ обратить въ шутку послѣднія слова ея, но шутка выходила плоскою, слова какъ-то не клеились. Тревожное раздумье невольно выступало на лицѣ, просвѣчивало въ глазахъ, отзывалось въ несвязной рѣчи. Желая поскорѣй выйдти изъ непріятнаго положенія, онъ взялъ шляпу и простился съ Варварой Алексѣевой на цѣлый мѣсяцъ.

Больше всѣхъ сердилась и не могла утѣшиться Варвара Алексѣевна, — Я въ первый разъ вижу такое глупое гаданье, повторяла она: — половина картъ еще въ рукахъ, а вы ихъ мѣшаете.

Когда Глобовъ вышелъ на улицу, звѣзды уже усѣяли небо. Теплая іюльская ночь призывала къ раздумью и любви. По бульварамъ, которыми Москва такъ справедливо гордится передъ Петербургомъ, бродили толпы гуляющихъ, очень-довольныхъ тѣмъ, что стихотворцы могутъ воспѣвать прелести лѣта, не дрожа отъ холода и не прячась отъ дождя. Кой-гдѣ запоздалыя шарманки вымѣщали на галопѣ бѣдный сборъ дневнаго странствія; по-временамъ, изъ открытыхъ оконъ дальняго домика, окруженнаго садомъ, неслась пѣснь флейты, унылая какъ жалоба на измѣну счастія въ прошломъ, на недовѣрчивость сердца къ счастію въ будущемъ… Глобовъ избѣгалъ многолюдства и встрѣчъ съ знакомыми. Забота ль объ отъѣздѣ, или выходка гадальщицы настроили его на меланхолическій тонъ, но только тяжелое чувство щемило его сердце. Онъ выбиралъ уединенные переулки, предпочитая далекій обходъ невыносимому для него шуму и движенію. Тамъ все было тихо, въ этихъ скромныхъ переулкахъ, которые, не во гнѣвъ столицѣ, позволено назвать проселочными дорогами города, и всего тише невымощенная улица. И до-тѣхъ-поръ; пока дворняшка не тявкнетъ изъ подворотни или не предложитъ услугъ своихъ извощикъ, который подъѣдетъ къ вамъ на почтовыхъ, а повезетъ на долгихъ, вы можете свободно предаться мечтамъ своимъ. Глобовъ то и сдѣлалъ. Онъ былъ далеко. Онъ мысленно осмотрѣлъ путь своей жизни, измѣряя то, что пройдено, и строя предположенія о томъ, что надобно еще пройдти. Безъ привязанностей, болѣе или менѣе сильныхъ, жить нельзя: онѣ были у Глобова. Съ одной стороны, университетскіе товарищи, которыхъ онъ почему-то называлъ друзьями, съ другой — любовь, которая никогда не восходила до истинной страсти. Легко разрываются такія цѣпи; но Глобовъ жалѣлъ ихъ, безсильный и бросить непрочное завязать крѣпкое. Въ этотъ вечеръ, когда семейныя обстоятельства вызывали его изъ Москвы въ деревню, передъ нимъ, больше чѣмъ когда-нибудь, ложился вопросъ: что ожидаетъ тебя тамъ? что оставляешь ты здѣсь? Смутное чувство горести завладѣло имъ мгновенно и, я думаю, на мгновеніе. Быстрой воспріемчивостью надѣлены всѣ слабодушные, но также быстро исчезаютъ въ нихъ принятыя впечатлѣнія. Чтобъ разстроить ихъ, довольно небольшаго письма, котораго они ждали, или глупыхъ словъ гадальщицы, которой они не вѣрятъ. Имъ страшно измѣнить обычное теченіе своей жизни, хотя они внутренно его недовольны. Они не могутъ создать себѣ заслуженное счастіе; не могутъ и противиться несчастію, которое посѣтило ихъ беззаконно.

Что ожидаетъ тебя тамъ? думалъ Глобовъ. Родныя объятія?.. Да, они крѣпко сожмутъ тебя послѣ многихъ лѣтъ разлуки; но вѣдь надобно будетъ снова и скоро разлучиться: тебѣ нельзя жить въ деревнѣ. Зачѣмъ же испытывать на время давно-забытое упоеніе семейственной любви, единственно-вѣрной? Эта сладость кровныхъ узъ, эти пріятные образы родныхъ, простота деревенскихъ обычаевъ, яркое воспоминаніе дѣтства… для того они воскреснутъ предъ тобою, чтобъ снова отойдти въ гробъ. И самое воспоминаніе о нихъ, такъ пріятное посреди заботливыхъ обязанностей, омрачится мыслію о невозможности пользоваться ими долго, навсегда… А между-тѣмъ, здѣсь, крылатое время употребитъ во зло твое отсутствіе: оно научитъ думать о тебѣ безъ сожалѣнія, встрѣчать тебя безъ радости. Что бы ни говорили, а земля должна же взять свое. Отними руку, которую такъ горячо сжимаетъ рука твоей любовницы, разбей портретъ, на который ты не можешь насмотрѣться вдоволь, сожги кудри волосъ, отрѣзанныхъ ея рукою, орошенныхъ ея слезами — и потомъ спроси свое сердце: такъ же ли ярко горитъ въ немъ пламя любви? по-прежнему ль ея прекрасный образъ носится передъ тобою? и тѣ же ли слезы выступаютъ на глазахъ, когда припоминаешь прощальный поцалуй?… Теперь добрая память о вчерашнемъ свиданіи даетъ надежду на свиданіе завтра, а тогда?.. можетъ-быть, не узнаютъ меня при встрѣчѣ и разсѣянно спросятъ себя: кто идетъ?

— Кто идетъ? заревѣлъ будочникъ, сердитый Богъ-знаетъ за что. Глобовъ молчалъ, выведенный изъ мечтаній самымъ прозаическимъ образомъ. — Что жь ты не даешь отвѣта? продолжалъ будочникъ: — поздно не велѣно ходить, слышь ты; ступай домой.

Смѣшно было сердиться, еще смѣшнѣе извиняться, и нашъ мечтатель послушался будочника.

Недѣли черезъ полторы, Глобовъ приближался къ цѣли своей поѣздки, которая была ему полезна во многихъ отношеніяхъ — и благотворнымъ вліяніемъ на здоровье, и вѣрнымъ указаніемъ дѣйствительности, знакомой ему по слухамъ да книгамъ. На дѣлѣ повѣряются мечтанія юности. Глобовъ любилъ деревню, какъ любятъ ее всѣ недальновидные поэты: онъ даже самъ когда-то воспѣвалъ серебряныя волны рѣкъ, свирѣль невинныхъ пастуховъ, теплыя молитвы благодарныхъ поселянъ, злато полей, волнуемыхъ дыханіемъ зефира, — все, что нужно для идилліи, но безъ чего путешественникъ принужденъ иногда обходиться. Теперь ужь онъ не пѣлъ, сидя въ трясской кибиткѣ и смотря на черную землю, вспаханную сохой крестьянина. Солнце стояло прямо на небѣ, обливая землю полдневнымъ жаромъ. И стрекозы присмирѣли. Спутанныя лошади щипали траву на придорожьѣ. Короткій отдыхъ пахарей представлялъ мало живописнаго: тотъ свернувшись въ комокъ, спалъ близь сохи, другой, раскинувъ руки и разинувъ ротъ, облѣпленный мухами, лежалъ подлѣ кувшина съ водой и краюхи хлѣба, который обнюхивала собачонка… Взоръ, утомленный однообразіемъ поэтической картины, отъискивалъ пріюта въ лѣсу, лугахъ, на колосистой пивѣ. И точно: не вдалекѣ открылась нива, на краю горизонта выступилъ лѣсокъ. Бабы жали рожь. Глобовъ, вспомнивъ стихотвореніе Державина: «Зрѣлъ ли ты пѣвецъ тіискій?», внимательно слѣдилъ за ихъ ловкой работой, какъ онѣ, нагнувшись до земли, срѣзывали полные, высокіе колосья. На жнивѣ, лицомъ къ солнцу, лежалъ завернутый въ тряпки грудной ребенокъ, крича во все горло. Но мать, кажется, не слыхала этого крика; она продолжала усердно работать и только однажды, выпрямившись и показавъ загорѣлое, облитое потомъ лицо свое, прикрикнула на ребенка: «Да перестанешь ли ты ревѣть, окаянный? ты видишь, мнѣ некогда. Вотъ, постой, я скажу барину (она указала на повозку Глобова); вотъ онъ-те дастъ!»

Скоро дорога побѣжала внизъ, направляясь къ лѣсочку, отъ котораго, въ недальнемъ разстояніи, на полугорѣ, виднѣлась скромная сельская церковь. Глобовъ то обгонялъ повозки съ снопами, тянувшіяся въ деревню, то встрѣчалъ пустыя телеги, ѣхавшія въ поле за хлѣбомъ. Между-тѣмъ, отъ сильнаго жара, скопились густыя облака, которыя ждали только попутнаго вѣтра, чтобъ съ дальняго небосклона двинуться въ путь. Путешественникъ нашъ заботливо осмотрѣлся кругомъ. Возница его плохо зналъ проселочныя дороги, а кони были еще плоше. Куда дѣваться отъ дождя ночью? На всякій случай, онъ хотѣлъ поразспросить объ окрестныхъ селахъ.

— Эй, любезный, закричалъ онъ поравнявшемуся съ нимъ мужику: — остановись-ка на минуту.

Мужикъ произнесъ лошади обычное междометіе, котораго нельзя изобразить на бумагѣ, и снялъ шляпу.

— Знаешь ли ты ту церковь… вонъ, что подлѣ лѣса?

— Знаю, знаю… какъ не знать… которая церковь?

— Вонъ, рядомъ съ лѣсомъ, на-право, красная крышка: видишь?

— Вижу, вижу… какъ не видать: у лѣса, на лѣвой рукѣ?

— Нѣтъ, на правой.

— Да, на правой, такъ. Ну, такъ что жь тебѣ?

— Какъ прозывается это село и чье оно?

— Село, гдѣ церковь-та?

— Да.

— А Богъ его знаетъ… Ну, сѣрко, трогайся!

— Ахъ ты дуракъ! да какъ же ты сказалъ…

— Что жь ты, баринъ, ругаешься?.. За что ругаешь-то, баринъ? Стыдно! Ну, почемъ я знаю, какъ прозывается село? развѣ я всѣ села знаю?

Глобовъ махнулъ рукой и велѣлъ ѣхать далѣе, а мужикъ все стоялъ на одномъ мѣстѣ, говоря ему вслѣдъ: «вотъ ругатель какой наѣхалъ, скажи да скажи ему; почемъ я знаю всѣ села? развѣ ихъ мало здѣсь?» Онъ не забылъ своей обиды даже въ то время, какъ приблизился къ мужикамъ, работавшимъ въ полѣ, которымъ тутъ же разсказалъ всю исторію. «Присталъ къ горлу: скажи да скажи, какое тамъ село, какая тамъ церковь, какъ прозываются помѣщики… да почемъ я знаю? вѣдь я мѣсяцъ только переведенъ сюда изъ Саратова.» Мужики качали головой и смѣялись: «Вотъ братъ Терёха, не знаешь гдѣ положишь, гдѣ найдешь; наслалъ Богъ обидчика.»

Разговоръ ихъ былъ прерванъ отдаленнымъ ударомъ грома, вѣстникомъ идущей грозы. Прохладный вѣтеръ потянулъ въ лицо сѣдокамъ. Лѣсъ, какъ-бы готовясь къ битвѣ, зашумѣлъ вѣтвями. Встревоженныя галки съ крикомъ пронеслись надъ лугомъ. А тамъ, подъ самой тучей, широкими кругами гулялъ коршунъ, презирая безтолковое щебетанье испуганныхъ ласточекъ. Столбы желтой пыли, поднявшись вдоль дорогъ, заслоняли чистую лазурь неба; солнце спряталось въ облака, и вслѣдъ за молніей, змѣею разрѣзавшей тучу, громъ съ трескомъ разсыпался по лѣсу и звучнымъ эхомъ покатился въ окрестности. Глобовъ хоть и зналъ, что деревья притягиваютъ электричество, но дѣлать было нечего: за неимѣніемъ другаго пристанища, онъ велѣлъ извощику остановиться при въѣздѣ въ лѣсъ. Скоро крупныя капли какъ свинецъ упали на высохшіе листья; потомъ дождь сталъ накрапывать сильнѣе и сильнѣе, и вдругъ разразился проливнемъ. Распаленная земля жадно впивала водяные потоки, отъ которыхъ не было спасенья подъ рогожнымъ навѣсомъ полуживой кибитки. Вдали горѣла какая-то деревня, зажженная небеснымъ огнемъ. Пока Глобовъ смотрѣлъ, какъ пламенная стихія спорила съ усиліями человѣка, дождь сталъ утихать, туча, гремя и блистая, удалялась на другую половину небеснаго свода, а съ тои стороны, откуда она шла, небо прочистилось. Въ 9 часовъ, Глобовъ выѣхалъ изъ лѣса, рѣшаясь ночевать въ ближайшей деревнѣ, о которой мужикъ сообщилъ ему такое вѣрное извѣстіе. И въ-самомъ-дѣлѣ, невозможно было думать о продолженіи пути: лошади выбились изъ силъ, колеса тонули по ступицу въ измокшемъ черноземѣ. Усталые, голодные, мокрые, извощикъ и баринъ шли у повозки, понукая измученныхъ коней. При въѣздѣ въ околицу, Глобовъ увидѣлъ протоптанную, довольно широкую дорожку, которая чрезъ гумно и садъ вела къ господскому домику, выстроенному на горѣ. Онъ приказалъ извощику ѣхать въ село, къ барскому дому, а самъ отправился по дорожкѣ, кратчайшимъ путемъ, просить гостепріимства у незнакомыхъ людей.

Какъ ни желалъ онъ покойнаго ночлега, по красоты сельской природы заставили его нѣсколько разъ остановиться на полпути. Вечеръ, послѣ грозы, дышалъ тепломъ и ароматами. Было что-то нѣжно-печальное въ дыханіи воздуха, въ неподвижности деревъ, въ наклоненныхъ стебелькахъ цвѣтовъ. По-временамъ капли дождя падали съ листьевъ на землю. Кузнечикъ, прерванный бурею, защекоталъ снова на влажной травѣ. Въ полупрозрачномъ сумракѣ слышалась однотонная пѣснь жука, летящаго на изумрудныхъ крыльяхъ. За лугомъ, примыкавшимъ къ саду, тянулась роща. Сквозь темныя деревья свѣтилась небольшая рѣчка; на водахъ ея качались полусонные гуси, а надъ окномъ дома кричалъ неугомонный перепелъ, нарушая своимъ звонкимъ крикомъ тайны ночи. Лучи мѣсяца ударяли въ церковный крестъ и въ стекла бесѣдки, построенной въ срединѣ сада, подъ тѣнію акацій, прямо противъ дома. Черной полосой окаймила туча дальній небосклонъ, прощаясь молніями съ успокоенной землей. И когда яркій огонь ихъ, разрѣзавъ густую массу облаковъ, мгновеннымъ свѣтомъ обливалъ и садъ, и рѣку, и рощу, тогда изъ ночной тсмпоты выходилъ низенькій домъ помѣщика, и легко было различить стоявшую у окна фигуру женщины, въ бѣломъ платьѣ. Любовалась ли она послѣдними остатками грозы, или вдыхала ароматъ цвѣтовъ, растущихъ подъ окнами въ цвѣтникѣ, этого нельзя было видѣть. Только въ то время, какъ нѣсколько саженъ отдѣляли домъ отъ Глобова, раздались звуки фортепьяно, и нѣжный, тихій коптральтъ запѣлъ печальную пѣсню. Глобовъ не могъ упомнить точныхъ словъ пѣсни, но содержаніе ея было почти-такое:

«Солнце закатилось въ тучу: завтра быть грозѣ. Сердце погрузилось въ думу: не миновать ему бѣды.

«Не жди меня: я не пріиду… не пріиду ни сегодня, ни завтра. Хочу по-немногу пріучать себя къ разлукѣ.

«О, не плачь!.. Въ разлукѣ мы будемъ несчастны; но вѣрь, мы не были бы счастливы и вдвоемъ.

«У счастія есть время, какъ у времени есть крылья. Для насъ, я чувствую, оно прошло: чувство никогда меня не обманывало.

«Оглянись, мой другъ: такъ ли смотримъ мы на жизнь, какъ прежде, въ первые годы знакомства? Сомнѣніе и горе задали намъ трудные вопросы: не рѣшить ихъ намъ ни порознь, ни вмѣстѣ.

«Мы устарѣли, не замѣчая того… На головѣ нѣтъ еще сѣдыхъ волосъ; но раннія морщины на лицѣ, но печальные взоры, но вѣчная забота ума говорятъ, что прежде случай лишилъ насъ возможнаго счастія, а теперь счастіе невозможно.

«Богатство не дается даромъ; каждое пріобрѣтеніе требуетъ жертвы. Мы узнали многое — и за радость знанія платимъ печалью сердца.

«Еслибъ можно было воротить то время, когда позволено не только думать о счастіи, но и владѣть счастіемъ, когда испытываютъ наслажденія прежде, чѣмъ узнаютъ имъ цѣну, — я радостно пошелъ бы съ тобою въ путь жизни, бодрый и вѣрующій, безъ страха при встрѣчѣ съ бѣдами, съ благодарнымъ чувствомъ за малѣйшее удовольствіе.

«Но теперь я одинъ пришелъ къ тому, къ чему приходятъ вдвоемъ, въ полнотѣ любящаго сердца. Любовь не возвыситъ насъ болѣе, не скажетъ намъ ничего новаго. Путь конченъ: надобно разстаться…»

II.

Глобовъ внимательно слушалъ, забывъ, что находится въ чужомъ саду; поддавшись словамъ пѣсни и голосу, онъ не сходилъ съ мѣста, когда голосъ уже замолкъ, и рука пѣвицы лѣниво перебирала клавиши разстроеннаго фортепьяно. Такъ прошло минутъ пять. Между-тѣмъ, особа, пропѣвшая романсъ, подошла къ окну, чтобъ еще разъ взглянуть на красоту лѣтней ночи. Видъ незнакомца, освѣщеннаго луною, поразилъ ее; она съ крикомъ бросилась отъ окна. На крикъ сбѣжались домашніе; поднялась суматоха прежде въ домѣ, потомъ на дворѣ. Собаки громко залаяли; нѣсколько дворовыхъ людей бѣжало прямо къ саду. Глобовъ увидѣлъ, что оставаться долѣе въ бездѣйствіи значило затруднять свое положеніе и безъ того непріятное и странное, и смѣло направилъ шаги къ садовой калиткѣ.

— Дома баринъ? спросилъ онъ у сѣнной дѣвушки, которая недовѣрчиво на него поглядывала.

— Баринъ? какой баринъ?

— Ну, тотъ, который живетъ въ этомъ домѣ… вашъ господинъ?

— Дома; позвольте, я доложу.

Но докладывать было нечего. Иванъ Анисимычъ Ягодинъ уже стоялъ на крыльцѣ, въ изорванномъ халатѣ, ожидая вора и встрѣтивъ гостя.

— Пожалуйте сюда, батюшка, кричалъ онъ съ крыльца, отворяя дверь: — милости просимъ!

Глобовъ, извинившись въ суматохѣ, которую онъ такъ глупо надѣлалъ, просилъ ночлега.

— Позвольте узнать, съ кѣмъ я имѣю честь говорить?

— Я Платонъ Петровичъ Глобовъ.

— Возможно ли? Сынъ Петра Ивановича?

— Точно такъ.

— Моего сослуживца при Императорѣ Павлѣ Петровичѣ въ полку Миллера-Закамельскаго? — И съ этимъ словомъ онъ бросился на шею къ Глобову, душилъ его въ своихъ объятіяхъ, цаловалъ и обнималъ, обнималъ и цаловалъ. — Ахъ, любезнѣйшій мой, родной мой! повторялъ онъ, осыпая поцалуями пріѣзжаго: — да знаете ли, что батюшка вашъ не только былъ мнѣ другъ, но и благодѣтель. Онъ при одномъ случаѣ избавилъ меня отъ такой бѣды, что я не забуду этого до втораго пришествія… Но объ этомъ послѣ. Теперь вамъ надобно покушать и отдохнуть. Эй, дуракъ! (босой мальчикъ, стоявшій у притолки, выпрямился) что жь ты разинулъ ротъ? Вели подавать свѣчи, да готовить ужинъ… Да какъ это вы зашли къ намъ въ садъ?.. А! понимаю: вы вѣрно ѣхали изъ Барковъ, а тутъ прямо мое гумно, и вы увидали дорожку. Это моя любимая дорожка: я хожу по ней на гумно, когда тамъ работаютъ. Прежде не было той калиточки, черезъ которую вы вошли изъ гумна въ садъ; въ прежнее время, я молодцомъ махалъ черезъ плетень, а теперь ужь не та пора, батюшка: одряхлѣлъ; года и заботы… особенно съ-тѣхъ-поръ, какъ умерла жена Прасковья Петровна, дай Богъ ей царство небесное! Вдовцу плохо жить; женитесь скорѣй, Платонъ Петровичъ… Вы еще не женаты, смѣю спросить?

Въ это время, не вбѣжала, а влетѣла въ комнату молоденькая дѣвушка, растрепанная и загорѣвшая, въ пестромъ платьицѣ.

— Посмотрите-ка, кричала она весело: — какого я славнаго жука поймала! — Но, увидѣвъ незнакомое лицо, ахнула и опрометью бросилась вонъ изъ комнаты, не затворивъ двери.