Устройство быта помещичьих крестьян. Труден ли выкуп земли?

№ 6 УСТРОЙСТВО БЫТА ПОМЕЩИЧЬИХ КРЕСТЬЯН. ТРУДЕН ЛИ ВЫКУП ЗЕМЛИ?1

I

Когда палка искривлена в одну сторону, чтобы исправить ее, надобно перегнуть на другую сторону2. Мальтус.

Два месяца тому назад мы говорили, как сильно и вредно отражается на рассуждениях о крестьянском деле непривычка к точным расчетам3. Теперь возвращаемся к тому же предмету, только применяем наше замечание к вопросу во всей его обширности, а не к одним усадьбам, как прежде.

Выкуп земли, отходящей во владение крестьян, бывших крепостными, представляется для многих, для очень многих, почти для всех, пишущих об этом предмете, задачею чрезвычайно трудною. Нет нужды, что некоторые обманывают сами себя, прикрывая затруднение, в которое попадают, фразами: «крестьянин легко будет уплачивать такой ежегодный взнос», и «таким образом крестьянин в непродолжительное время расплатится с долгом за получаемую землю»; надобно только взглянуть на цифры, которые одеты спереди и сзади этими «легко» и «скоро», и мы увидим, что дело в сущности оказывается вовсе не «легкое» и очень не «скорое». Почти у всех выходит, что крестьянам пришлось бы платить за выкуп земли деньги, превышающие оброк, которым они теперь обложены, и производить такую оплату в течение 30, 35, 40 или даже более лет. Какое же тут «легко», какое же тут «скоро»? Цифры не похожи на слова, которыми сопровождаются. Но даже эти слова представляются уму не очень многих; напротив того, большинство рассуждающих о крестьянском вопросе прямо говорит, что выкуп земли в настоящее время затруднителен почти до невозможности или до совершенной невозможности, и лучше отложить его до будущего времени.

Отложить до будущего времени! Не поздно ли будет будущему приниматься за то, самая возможность чего станет исчезать с каждым годом? Когда в среду крестьян пройдет мысль, что владение землею, отданною им в пользование, не принадлежит им, не отнимет ли у них эта новая, доселе чуждая крестьянам мысль нравственное основание для возможности выкупа? Мне говорят: «для удобства и скорости решения мы произнесем решение такого рода, что вам следует получить из целого дома, следующего вам, только одну комнатку; об остальных комнатах мы поговорим когда-нибудь после, через десять, через двадцать лет, когда это будет удобнее. Но, приняв такого рода решение, я тем самым уже почти лишусь возможности возобновить вопрос. Решение состоялось, я его принял, чего же больше я хочу?

Отложить выкуп до будущего времени! Но с каждым годом будет уменьшаться и материальная возможность выкупа. Земля быстро возвышается в цене. Через десять, пятнадцать лет она повсюду будет стоить в полтора раза дороже, чем теперь; а во многих местах, можно сказать в целой половине губерний с большим процентом крепостного населения, она будет стоить в три, в четыре раза дороже, чем теперь. Это одно. А с тем вместе население будет возрастать, следовательно заработная плата понижаться. Это другое. А с тем вместе набросятся на покупку земли новые соискатели — чиновники не из дворян, купцы, зажиточные мещане, которые станут давать прямо, вдруг всю цену за покупаемый участок, между тем как крестьяне в массе имеют возможность покупать ее только с рассрочкою уплаты по годам. У кого не будет охоты лучше продать участок за 1 000 рублей и получить их сполна при совершении купчей крепости, нежели продать его за 1 200 рублей и ждать уплаты по частям несколько лет? Это третье. Можно прибавить и четвертое. Никакая бдительность не в силах уследить за тем, чтобы крестьяне остались много лет в пользовании всею тою землею, какою пользуются теперь, если земля остается в зависимости от интересов, желающих сократить ее размер. Пути к обрезыванию тут бесчисленны: разные сделки с мелкими властями, от которых в сущности зависит все в судьбе маленьких людей; несколько ведер вина для мироедов, так называемых „добросовестных“4, вообще пребывающих у царева кружала; неурожайные годы, в которые село согласится уступить часть земли за уступку в оброке, в выкупе за усадьбы и т. д. Можно бы прибавить и пятое и шестое и много других соображений, но довольно и четырех, которые приведены.

Сведем же эти факты: повышение цены на землю, понижение заработной платы, соперничество более крупных покупщиков, платящих вернее и вдруг, обрезывания всякого рода, наконец, что всего, быть может, важнее, ослабление сознания о неизбежной принадлежности земли, находящейся в пользовании у крестьянина, самому крестьянину, — сведем эти факты и мы увидим, что, если выкуп земли труден в настоящее время, то чем дальше, тем труднее он будет и скоро сделается совершенной невозможностью и в материальном, и в нравственном отношении. По-нашему, лучше уж и не говорить о предоставлении его будущему, если не делать его в настоящем; лучше уж прямо сказать, что о нем нечего и думать, что масса крестьян должна остаться по материальным условиям в прежнем положении или даже превратиться в сословие батраков.

Точно так же, по-нашему, лучше уж прямо говорить, что выкуп земли — дело очень трудное или невозможное, нежели прикрывать благодушным» фразами тяжелые или невыносимые цифры.

Только позвольте, на меня находит сомненье: каким же это образом выкуп земли может быть в самом деле затруднителен? Как он может превышать силы народа? Это неправдоподобно. Это противоречит основным понятиям народного хозяйства. Политическая экономия прямо говорит, что все те материальные капиталы, какие достаются известному поколению от предшествовавших поколений, составляют ценность не очень значительную по сравнению с тою массою ценностей, какая производится трудом этого поколения. Например, вся земля, принадлежащая французскому народу, со всеми зданиями и всем находящимся в них. всеми кораблями и грузами, всем скотом и всеми деньгами и всеми другими богатствами, принадлежащими этой стране, едва ли представляет стоимость во сто миллиардов франков; а труд французского народа ежегодно производит ценность в пятнадцать или более миллиардов франков, то есть не более как в семь лет французский народ производит массу ценностей, равную ценности целой Франции, как она есть от Ламанша до Пиренеев. Стало быть, если бы французам нужно бы было выкупить у кого-нибудь всю Францию, они могли бы это сделать в продолжение одного поколения, употребляя на выкуп пятую часть своих доходов. А у нас о чем идет дело? Разве целую Россию должны мы выкупать со всеми ее богатствами? Нет, только одну землю. И разве всю русскую землю? Нет, выкуп относится только к тем губерниям одной Европейской России, в которых укоренилось крепостное состояние, то есть к пространству, занимающему не более 60 тысяч географических миль; да и на этом пространстве разве вся земля подлежит выкупу? Вовсе нет: на этом пространстве живет почти столько же вольных людей, сколько и крепостных крестьян. И [хотя нет у нас точных сведений о пропорции земли, принадлежащей там не казне, но] можно сказать с достоверностью, что разве немногим менее половины из этих 60 тысяч квадратных миль принадлежат казне, и разве с небольшим половина принадлежит к крепостным именьям. И из этих 30 или 35 тысяч квадратных миль разве на все мы претендуем? Нет, из них разве около третьей части находится в пользовании крепостных крестьян, и при всем увеличении надела, какое было бы нужно для упрочения благосостояния освобождаемых крестьян, разве половина крепостных земель отходила бы к ним? Так неужели же для великого русского народа может быть затруднителен выкуп одной шестой части пространства, занимаемого Европейской Россией?

Сделаем соображение на другом основании.

Число крепостных крестьян составляет немногим меньше одной третьей части всего населения Русской империи. Ценность годичного сбора, доставляемого десятиною земли, у нас немногим уступает всей продажной ценности этой десятины, а во многих местах чуть ли не превышает ее. Каким же образом для целой нации может быть затруднителен выкуп такого капитала, который разве-разве в два раза, да и то едва ли, превышает ценность производства, даваемого трудом трех дней в неделю одной трети ее населения? Ведь это все равно, как если бы вы сказали, что, когда из трех братьев, получающих каждый по тысяче рублей дохода в год, на одном брате лежит долговое обязательство в две тысячи рублей, то общими силами всех трех братьев трудно выкупить этот долг. По здравому смыслу и по житейскому опыту казалось бы, напротив, что если все три брата серьезно захотят расквитаться с долгом, то в четыре, много в пять лет они уплатят его, нисколько не стесняясь, почти нечувствительно.

Что за странность! Политическая экономия, статистика России, здравый смысл — все ведет к предположению, что выкуп земель, находящихся в пользовании у крепостных крестьян — дело легкое, даже очень легкое, а между тем одна половина рассуждающих об этом выкупе признает его делом невозможным, а другая половина хотя и говорит о возможности, иной раз даже о легкости его, но представляет такие цифры, после которых чувствуешь, что лучше было бы и не начинать о нем речи. Тут что-нибудь не так.

Когда посмотришь на житейские дела, обыкновенно видишь, что если два человека, имеющих между собою денежный расчет, не могут сойтись к легкому его решению, то один из них ведет счет по неверным основаниям. Не то ли же самое и по вопросу о выкупе земли? Не знаем, на каких основаниях стали бы вести счет по этому делу крестьяне: они еще не излагали своих оснований; стало быть с их стороны еще не могло быть неверности. Представляла счеты до сих пор исключительно одна сторона — помещики. По их счетам оказывалось, что выкуп земли невозможен или соединен с очень большими тяжестями на очень долгое время, то есть оказывалось, что требование не только не совпадает с мнениями людей, подлежащих требованию, но и вообще без всякого отношения к понятиям этой другой стороны само по себе уже имеет или просто невозможные, или очень затруднительные размеры.

Ясно, где тут надобно предполагать ошибку. Ее надобно предполагать в основаниях расчетов, приводящих к такому странному результату. Когда-нибудь мы просмотрим эти основания, и наше предположение оправдается фактами. Теперь удовлетворимся одним тем выводом, что оснований, представлявшихся другими, нам не следует принимать без критики, если хотим достичь положительного, а не отрицательного решения, и надобно самостоятельно поискать более точных оснований, приступая к вопросу как будто бы к новому, еще не затронутому, и не ожидая себе значительной помощи от прежних его решений.

Начнем же дело будто новое, начнем его с самого начала, с отыскивания оснований, на которых оно может быть ведено.

Какое неуважение к предшествовавшим почтенным трудам! Называть новым, непочатым вопрос, о котором так много пишут уже целый год, пишут сотни людей, коротко знакомых с делом, оказавших важные услуги сельскому хозяйству, прекрасно управлявших своими поместьями, все с выгодою для себя, многие с благом для крестьян, — называть непочатым вопрос, столь внимательно ими разрабатываемый, это явная несправедливость.

А вот мы сейчас увидим, справедливы ли наши слова, что вопрос о выкупе земли едва почат. Первым основанием, с которого должна начаться его разработка, должно служить определение средней ценности ревизской души с наделом землей в каждом округе, составляющем однородное экономическое целое. Где же найти эти цифры? Их почти не представлено вновь в дополнение к тем, какие были известны до начала крестьянского дела, преимущественно из исследований покойного Журавского и г. Соловьева. Правда, кое-где в журналах за прошлый год встречаются указания относительно ценности имений или дохода с них в той или другой местности; но на чем основаны приводимые цифры, мы не видим; а степень точности, с какою делаются потом из них разные выводы, заставляет предполагать, что и основные цифры выведены не совсем точно; потому без длинной и утомительной проверки принимать их нельзя, стало быть и вопрос не подвинулся ни на шаг от их напечатания, и достоверными цифрами остаются пока только те, которые выведены покойным Журавским для Киевской7 и г. Соловьевым для Смоленской губерний8.

Мы не надеемся приобресть одобрение от всех помещиков; но найдутся между помещиками многие столь беспристрастные и гуманные, что во все продолжение чтения этой статьи будут признавать в нас желание приблизиться к истине, какова бы ни была эта истина. Когда же читатель дойдет до последних страниц статьи и увидит, с какой целью были выставляемы и защищаемы наши цифры, могущие многим показаться слишком низкими, то, конечно, одобрят нас очень многие даже из тех, которые сначала могли быть нами недовольны. Мы даже полагаем, что по прочтении всей статьи до конца большинство рассудительных помещиков убедится в справедливости нашего уверения, что цель наша — не нападение на их выгоды, а, напротив, охранение их собственных интересов.

Так, например, основанием для наших приблизительных выводов мы берем цифру, представляемую покойным Журавским для Киевской губернии, принадлежащей к богатейшим, и вовсе не хотим на этот раз пользоваться цифрами, представленными у г. Соловьева для Смоленской губернии, потому что она одна из бедных и соединение ее цифр с киевским значительно понизило бы вывод. Говоря по строгой правде, губерний, похожих на Смоленскую, у нас не меньше, чем похожих на Киевскую, и мы имели бы полное право столько же основываться на выводах г. Соловьева, сколько и на выводах покойного Журавского. Но, повторяем, мы хотим лучше погрешить излишней высотой цен, нежели упрекнуть себя в возможности противного.

Какие же основания мы получаем от исследований Журавского, которые, надобно заметить, чрезвычайно обширны и точны, наполняют собою три огромные тома in quarto и составлены почти исключительно по документам, полученным от самих помещиков?

В 1834 году, по Журавскому, в Киевской губернии считалось 504 431 душа крепостных крестьян мужеского пола. В 1846 году общая сумма всех доходов, доставленных крепостными поместьями, простиралась, по очень точным вычислениям, до 7 123 380 рублей; таким образом, средний доход с души в Киевской губернии, одной из богатейших, простирался до 14 рублей 12 копеек. Но тут надобно сделать несколько замечаний. Во-первых, цифра дохода, принимаемая Журавским, вычислена им самим и далеко превышает ту цифру, какую показывали помещики. По итогам, доставленным помещиками, весь доход простирался бы всего только до 4 020 557 рублей серебром, то есть всего выходило бы только по 7 рублей 97 копеек с души. По строгим законам справедливости, конечно, мы имели бы полное право не ценить доходов с имуществ выше, нежели ценили их сами владельцы; но мы только предоставляем читателю вспоминать в случае надобности, что, каковы бы ни были выводы, нами получаемые, все-таки они понизились бы более чем на 43 %, если бы мы стали держаться цифр, какие нравились самим помещикам до возникновения крестьянского вопроса. Мы будем до неумеренности соблюдать их выводы, будем заботиться о их выгодах больше, нежели заботились сами они, и вместо их собственных низких цифр возьмем высшие цифры, выведенные самим Журавским.

Второе наше замечание состоит в том, что доход, выведенный Журавским, есть валовой доход, а не чистый; из него не вычтены ни издержки по управлению, ни страховая премия; а при капитализировании дохода, конечно, надобно брать в основу чистый доход за вычетом из валового дохода страховой премии и издержек по управлению. Величина этих вычетов должна быть очень значительна, и мы, собственно, должны были бы считать ее в 30—40 %; на такую пропорцию ниже средней цифры валового дохода средняя арендная плата с души, представляющая средний чистый доход.

Мы будем так заботливы о сохранении, даже с нарушением справедливости, возможно большей цифры, что примем этот вычет только в 10 %. Каждый хотя несколько знакомый с сельским хозяйством скажет, что издержки по управлению вместе с страховой премией берут из валового дохода процент гораздо значительнейший. Наконец третье и последнее замечание, самое важное, уже было нами сделано в первой статье: «О новых условиях сельского быта». Тогда мы уже говорили, что доход, вычисленный Журавским, далеко не весь получается из крепостных отношений и, следовательно, далеко не весь должен входить в оценку для определения выкупа этих отношений. Именно из 7 123 380 руб. 9 общего дохода помещики около 3 миллионов получают вовсе не как помещики, а как владетели фабрик, хозяева тонкорунных стад, торговцы лесом, торговцы вином, свеклосахарные заводчики и т. д..

К какой же цифре приводят нас эти факты? На основании третьего замечания, из 7 123 380 руб. общего валового дохода за вычетом 3 миллионов рублей, получаемых помещиками не как помещиками, а как фабрикантами, заводчиками и торговцами, мы должны признать валовым доходом, получаемым помещиками как помещиками, всего только 4 123 380 рублей. На основании второго замечания мы должны из этого валового дохода вычесть 10 % расходов по управлению и страховой премии. За этим вычетом мы получаем в остатке 3 711 042 рубля как сумму всего чистого дохода, получаемого помещиками как помещиками. Это составляет (с 504 431 души) 7 рублей 36 копеек с души.

Единственно этот чистый доход должен быть принимаем основанием при капитализации, определяющей ценность имений, часть которых подвергается выкупу при отменении крепостных отношений. По какому же проценту надобно рассчитывать капитализацию? Это решить довольно легко. Все сведущие в сельском хозяйстве люди утверждают, что дурно управляется то имение, которое дает не больше 7 %. Обыкновенным процентом считается 8. Действительно, меньшей цифры принять нельзя, потому что дома в Петербурге дают 7 %, а по известному экономическому закону та собственность, управление которою хлопотливее и доходы с которой подвергаются большей страховой премии, дает и больший процент. Кто же не знает, что управлять деревней хлопотливее, нежели управлять домом в Петербурге, и что на жильцов в Петербурге не бывает неурожайных годов? Итак, мы должны были бы принять по крайней мере 8 %; но снова поддаваясь своей наклонности к возможному повышению выкупного капитала, примем только 7½ %. По этому расчету выходит, что если бы выкупу подлежала личность крепостных крестьян вместе со всею землей, которая собственно принадлежит к крепостным отношениям, то есть со всею крестьянскою и со всею [тою] господскою землею, [доходы с которой получаются через крепостной труд,] то средним числом полная выкупная цена души мужеского пола была бы 98 рублей 10 копеек серебром.

Но это — полная цена всей крепостной земли вместе с самою личностью крестьянина. А по правилу, установленному высочайшими рескриптами, и по желанию, выражаемому всеми благомыслящими помещиками, личность не подлежит выкупу; подлежит выкупу одна только земля. Притом и землю предполагается выкупить не всю, находящуюся в даче каждого крепостного имения, а только ту часть земли, которая находится в пользовании самих крестьян. Таким образом, чтобы из полученной нами цифры 98 рублей 10 копеек вывести точную цифру для величины выкупа, надобно было бы определить, во-первых, какая именно часть ценности придается поместью собственно крепостным трудом, который не подлежит выкупу, и какая часть доставляется самою землею; во-вторых, каково отношение ценности выкупаемой части земли к ценности целой дачи, принадлежащей к поместью. Разумеется, ответы были бы чрезвычайно разнообразны по разным местностям; но все-таки их очень легко можно было бы свести в общий итог, и тогда мож’но было бы сообразить, какая часть общей ценности крепостных имений, получаемой умножением средней цифры на количество всех душ, принадлежит исключительно личностям, душам самих крестьян, не подлежащим выкупу, и потому должна быть просто вычтена из общей суммы. Затем остаток представлял бы ценность собственно крепостных земель, и надобно было бы узнать, какая часть этих земель останется за помещиками и какая перейдет к крестьянам. Только последняя часть подлежит выкупу, и только ценность одной ее составляет итог выкупа.

Ни для того, ни для другого обстоятельства не подготовлены общие цифры по всей России, хотя сколько-нибудь точные. Напрасно мы стали бы искать их во всех бесчисленных статьях и записках по крепостному вопросу. Не вправе ли были мы сказать после этого, что вопрос о выкупе земли, несмотря на множество основательных статей об нем, до сих пор остается непочатым в нашей литературе?

Мало того, что не собраны об этих ценностях общие приблизительные сведения, определение которых соединено с вычислениями хотя и не слишком мудреными, но все же требующими некоторого умственного труда; не собраны даже хотя сколько-нибудь приблизительные сведения о факте, уже прямо без всяких вычислений и соображений ложащемся под перо и обусловливающем собою величину обеих требуемых нашим делом цифр. Мы говорим о том, какое количество крепостных крестьян состоит на барщине и какое на оброке. Известно, что в оброчных имениях часть ценности, зависящая прямо от личной крепостной обязанности, гораздо значительнее, а часть ценности, принадлежащая самой земле, гораздо меньше, нежели в имениях, состоящих на барщине. Известно также, что и вообще доход с оброчных имений менее, нежели с состоящих на барщине12. Мы знаем только вообще, что на оброке состоит гораздо меньшая часть крестьян, нежели на барщине. Но какая именно часть — одна третья, или одна четвертая, или одна пятая, или еще меньшая часть крестьян состоит на оброке, этого сказать в настоящее время никто не может. Мы должны принять эту пропорцию чисто наудачу.

По нашему правилу, в тех случаях, где неизвестна точная цифра и где неизбежна потому погрешность, погрешать против точной цифры разве преувеличением, а никак не уменьшением, мы предположим, что оброчные имения должны быть ценимы точно так же, как состоящие на барщине. Читатель видит, что этим явно преувеличивается выкупная сумма выше действительной величины; мы уже сказали, что оброчные имения дают вообще дохода менее состоящих на барщине. Но так и быть, положим, что они дают такой же доход.

Опять всем известно, как мы уже сказали, что личные крепостные обязанности, отменяющиеся без выкупа, составляют в общей ценности оброчного имения гораздо большую часть, а земля гораздо меньшую часть, нежели в барщинном. Но опять-таки сделаем явную натяжку для увеличения суммы выкупа: положим, что в оброчных имениях земля имеет такую же цену, как в барщинных.

После этих двух явных преувеличений очевидно, что чем больше мы положим оброчных имений, тем значительнее преувеличивается выкупная сумма выше действительной цены: ведь в сущности, так как оброчное имение дает меньше дохода, нежели барщинное, то и выкуп за него должен быть меньше, а он будет у нас больше, как увидим впоследствии. Верные своему правилу при неизбежности погрешить против точной цифры — грешить только увеличением, а никак не уменьшением ее, мы положим цифру оброчных душ самую большую, какую только можно вообразить. Пусть оброчных имений будет целая третья доля, хотя в действительности, наверное, их гораздо меньше13.

Теперь займемся приблизительным определением того, какую часть общей ценности имений составляет выкупаемая земля в имениях, состоящих на барщине. Вообще говоря, количество пахотных полей у крестьян в таких имениях несколько больше, нежели в господской запашке. Зато лугов, имеющих более цены, нежели пахотная земля, находится у помещиков в личном пользовании гораздо больше, нежели сколько предоставлено в пользование крестьян. Можно сказать, что если взять ценность крестьянских лугов и полей вместе, то она едва ли будет равняться ценности лугов и полей, оставленных за собой помещиками. Затем остается еще огромное количество разных угодий, собственно считаемых господскими, а не крестьянскими; в числе их есть угодья очень ценные, именно лес (во всей средней и южной России он имеет страшную ценность) и рыбные ловли. Чтобы сколько-нибудь точно определить эти цифры, мы опять прибегнем к данным, собранным об одиннадцати уездах Киевской губернии покойным Журавским:

Господской

|

Крестьянской

Пахотной земли |

749 021

|

861 759 десятин

Сенокосов |

260 124

|

187 366 "

1 009 145

|

1 049 125 десятин

Затем остаются, с одной стороны, крестьянские усадьбы, с другой — господские усадьбы, очень ценные, и 716 580 десятин леса, который один стоит в пятьдесят раз дороже всех возможных усадеб, и сверх того еще более 200 тысяч десятин других угодий, отчасти также очень ценных. Словом сказать, из 3 149 702 десятин всего пространства крепостных земель только 1 194 472 десятины были обращены в надел крестьянам, а 1 955 230 оставались за помещиками; притом, вообще говоря, именно лучшие земли и наиболее ценные угодья были оставлены в последней части, так что мы оценим в общей сложности десятину крестьянской земли слишком дорого, если положим ей ценность, равную десятине господской земли. Иначе говоря, из тысячи десятин крепостной земли до сих пор только 379 было предоставлено в надел крестьянам, а 621 десятина оставалась за помещиками, и мы преувеличим цену первой части, если скажем, что из 1 000 рублей ценности всей крепостной земли на долю ее приходилось тоже 379 руб.

Надел землею, существовавший доселе, во многих местах достаточен для крестьян; в других местах, напротив, он не был бы достаточен для достижения цели, указанной высочайшими рескриптами, именно для обеспечения уплаты повинностей и податей, и полезно бы было его увеличить. Кроме того, без сомнения, отделится крестьянам часть лесов, рыбных ловель и других угодий, необходимых для сельского быта. Положим, что вследствие этих прибавок к прежнему наделу пространство земли, отходящей к крестьянам, сравняется по объему с землею, которая останется за помещиками (для этого нужно в очень многих поместьях очень сильно увеличить крестьянский надел, так чтобы в общем итоге он увеличился почти на целую треть против нынешнего); но даже и в таком случае мы все-таки погрешим против действительности излишним возвышением цены, если положим, что пятьсот десятин, которые отойдут к крестьянам, будут стоить столько же, сколько пятьсот десятин, которые останутся у помещиков: последняя половина по качеству гораздо лучше первой.

Мы старались приблизиться к определению пропорции между ценностью крестьянских земель и земель, остающихся за помещиками. Но земля в имении, находящемся на барщине, составляет только один элемент в общей ценности поместья, насколько эта ценность относится к крепостному вопросу. Другой элемент ценности заключается в праве на личность. Отношение между этими двумя элементами очень трудно определить по совершенному недостатку цифр, заслуживающих доверия. Если бы мы захотели принять ту оценку выгод, доставляемых обязательным трудом, какую дают нам сами помещики, мы пришли бы к результату, слишком невыгодному для них теперь, когда решено, что личность не выкупается, а подлежит выкупу только земля. Одни из помещиков дают нам сведения, по которым оказывается, что ценность обязательного труда вдвое и даже втрое превышает чистый доход с земли, предоставленной крестьянам. Каков оказался бы результат, если бы мы приняли в расчет эти показания? Результат был бы вот каков:

Ценность господской земли — 621 рубль, или 35,5 %

« крестьянской земли — 379 рублей, или 21,5 %

« обязательного труда (вдвое против ценности крестьянской земли) — 758 рублей, или 43 %

Итого — 1758 рублей, или 100 %

По этому расчету оказывалось бы, как видим, что ценность настоящего надела крестьянских земель составляет только по 215 рублей с каждых 1 000 рублей общей ценности имения, и, следовательно, если принять, как мы нашли, ценность души со всею крепостною землею, господскою и крестьянскою, в 98 рублей 10 копеек, то оказалось бы по счету самих помещиков, что выкуп крестьянских земель за настоящий надел составлял бы всего только 21 рубль с души в имениях, состоящих на барщине. Таков-то был бы вывод, если бы мы приняли оценку обязательного труда, представляемую одними. Еще поразительнее был бы результат, если бы мы приняли оценку обязательного труда, предлагаемую другими помещиками: они говорят, что обязательный труд составляет с каждого тягла не меньше 30 рублей серебром или даже 36 руб. или 42 руб. 14. Будем считать на 100 душ 30 тягол и обязательную работу каждого тягла в 30 рублей; выходит, со ста душ ценность обязательного труда 900 рублей. Что же далее? Личные крепостные повинности отменяются без вознаграждения. Итак, сто душ крестьян должны выиграть в ежегодном доходе 900 рублей. А между тем мы нашли, что вся годичная ценность, доставляемая как личным крепостным правом, так и

Правом на крепостную землю, не превышает 7 руб. 36 коп. с души, то есть 736 руб. со ста душ. Итак, пожертвование, которое должен бы принести помещик, было бы значительнее всего дохода, даваемого ему и личным крепостным трудом и всею землею как крестьянскою, так и господскою, и оказывалось бы, что помещик должен был бы не только отдать даром всю крепостную землю и свою и крестьянскую, но еще и приплачивать на каждую крепостную душу по 1 руб. 64 коп. ежегодно или, капитализируя эту уплату по принятому нами расчету (7½%), приплатить каждой душе по 21 руб. 90 коп. Разумеется, еще больше окажется эта приплата, если мы возьмем не очень умеренные цифры, а те, которые выставляются помещиками более требовательными, например положим согласно с их мнением, что на сто душ следует считать 40 тягол и обязательный труд каждого тягла следует ценить в 36 руб. сер. Какие цифры получатся тогда? Вот какие:

40 тягол по 36 руб. дают 1 440 руб.; капитализируя эту ценность обязательного труда по расчету 7½%, мы получим, что выгода, приносимая обязательным трудом, равняется капиталу в 19 200 руб.

Между тем ценность всех крепостных земель крестьянских и господских, со всеми поселенными на них душами, равняется только 98 руб. 10 коп., то есть все поместье, имеющее 100 душ, стоит только 9 810 руб.

А так как владелец этого имения должен уступить своим крестьянам ценность 19 200 руб., то, стало быть, если он откажется в пользу крестьян от всего поместья, то этим еще далеко не исполнится мера его уступки: он уступит им только 9 810 руб., и для пополнения уступки он должен будет еще приплатить 9 390 руб., — только тогда он возвратит им вполне всю ценность обязательного труда, от которого отказывается.

Что за нелепость! Надобно совершенно задаром отказаться от всего поместья и вдобавок приплатить еще цену, почти равную той, какую имело целое поместье, только тогда составится сумма, равная одной части ценности этого самого именья! Вместо геометрической аксиомы «часть меньше целого» мы пришли к выводу совершенно противного рода: «часть почти вдвое больше своего целого». Изумительное открытие! После этого надобно думать, что в Петербурге больше жителей, нежели в целой России, что Европа занимает пространство большее, нежели вся поверхность земного шара, что один палец больше всей руки. А впрочем, нечего и удивляться подобным выводам: каковы основания, таков и вывод из них. Выставить преувеличенную цифру, чтобы делать из нее преувеличенные выводы для собственной пользы, вещь очень заманчивая; но только дело в том, что из каждой цифры может быть выводимо множество различных применений. Вы взяли то приложение цифры, какое было выгодно для вас; но ведь так же легко сделать и другие приложения, которые окажутся для вас далеко не в такой степени выгодными, и тогда придется вам признать, что уклонение от истины не всегда полезно для самого уклоняющегося; тогда, быть может, ясно станет для вас, что истина безопаснее всего.

Мы все это говорили только к тому, чтобы показать, какими желаниями мы руководимся, не соглашаясь приписать обязательному труду той преувеличенной ценности, какую дают ему некоторые. Мы видим, что преувеличение в этом случае повертывается в невыгоду самих владельцев, и именно для соблюдения их пользы хотим держаться самой умеренной цифры при определении того, какая часть ценности придается имению обязательным трудом. Личность освобождается без вознаграждения; потому, чем ниже мы оценим обязательный труд, тем большая часть ценности останется на долю земли, подлежащей выкупу, следовательно тем выгоднее для владельца будет цифра выкупа.

Итак, положим, что ценность обязательного труда составляет только пятую часть ценности всего крепостного имущества в имениях, состоящих на барщине. На самом деле обязательный труд составляет, без сомнения, гораздо значительнейшую часть общей суммы; но мы принимаем меньшую цифру для выгоды владельцев. Какова же будет при этой цифре окончательная величина выкупа в именьях, состоящих на барщине?

Вся стоимость крепостного имущества найдена нами равняющеюся 98 рублям и 10 копейкам серебром на душу; из этой цифры одна пятая, то есть 19 рублей 62 копейки, отсчитывается на обязательный труд, не подлежащий выкупу. Ценность земли остается 78 руб. 48 коп. на душу. По нынешнему наделу из тысячи десятин земли крестьянам уступлено 379; по этой пропорции из 78 руб. 48 коп. на крестьянскую землю приходится ценность 29 руб. 74 коп., — вот средняя величина выкупа с души в имениях, состоящих на барщине, при нынешнем наделе.

Но мы уже заметили, что во многих поместьях настоящий надел пахотною землею и сенокосами недостаточен; сверх того, для крестьян необходим надел некоторою частью лесов и других угодий, не причисляемых ныне к их земле. Мы говорили, что вследствие этих необходимых прибавок крестьянскому наделу следовало бы в общей сумме возвыситься до половины всей крепостной земли. Мы будем брать за норму выкупа эту последнюю величину надела, без которой не достигнется цель, указанная высочайшими рескриптами. Тогда выкуп составит ровно половину ценности всей крепостной земли, то есть 39 рублей 24 копейки с души.

До сих пор мы говорили об имениях, состоящих на барщине. В оброчных имениях обыкновенно вся земля находится во владении крестьян, но тем не менее встречаются оброчные имения, в которых часть земли остается за владельцами. Во многих других оброчных поместьях согласное желание владельца и крестьян будет состоять в том, чтобы при отходе поместья от владельца некоторая часть земли была возвращена ему. Положим, что оба эти факта в сложности произведут оставление за владельцами оброчных имений хотя одной восьмой части крепостной земли. В действительности эта доля, конечно, будет гораздо значительнее, но чем меньше принять вычет, тем больше останется величина выкупа. В этом случае, как и во всех других, мы делаем всевозможные натяжки для возвышения выкупной суммы. Так мы уже приняли цену земли в оброчных имениях за равную цене земли в барщинных, хотя в оброчных земля гораздо малоценнее, как известно всякому. Точно так же мы хотим принять, что цена Личности в оброчных имениях составляет, как в барщинных, только одну пятую часть всей ценности крепостного имущества, хотя известно, что в оброчных имениях ценность гораздо больше, нежели в барщинных, проистекает из крепостного права на самую личность, а не на землю, и хотя даже для барщинных имений вычет из общей ценности за отменяемое без вознаграждения право на личность принят нами меньше своей действительной цены.