Материалы для решения крестьянского вопроса

МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ РЕШЕНИЯ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА1

Очерк истории крестьянского вопроса в прошедшем году. — Национальное чувство, явившееся основанием для решения этого дела. — Пересмотр главных вопросов по крестьянскому делу.

Почти всегда в истории бывало, что дело при своем осуществлении обнаруживало такие стороны, которых не замечалось в нем прежде, когда только начинали браться за его осуществление. Иногда возникают затруднения, которых не предусматривали; иногда открывается, что вопрос в действительности гораздо шире, нежели как представлялся в теории; иногда оказывается, что люди, которых он касается, думают о своих правах и потребностях не совсем так, как предполагалось теорией. Результатом во всяком случае бывает то, что дело исполняется не совершенно по тому плану, по какому предполагалось исполнить его.

Когда у нас думали, как приступить к освобождению крестьян, большинству рассуждавших представлялось, что главная сторона дела состоит именно в освобождении личности. Правда, многие и тогда уже предвидели, что очень большую важность имеет также вопрос о земле. Но почти никто не предугадывал, какой решительный оборот всему делу даст на практике связь личности с землею.

До последней минуты предполагалось, что помещики наши в своей массе представляют сословие мало развитое, мало способное к обсуждению государственных вопросов. Когда созывались губернские комитеты, почти все мы и в том числе сами помещики полагали, что совещания комитетов будут иметь ребяческий характер.

[Главною опасностью представлялось то, что едва крепостные крестьяне услышат слово «воля», как начнутся беспорядки. Эта опасность казалась столь неминуемою, что невозможным казалось и произносить магическое слово: даже в частном разговоре между собою многие из нас старались избегать его, заменяя мудреным термином «эмансипация», В официальном языке вместо слова «освобождение» также почтено было нужным употреблять другое выражение, казавшееся не столь резким: нам сказали, что государство приступает «к улучшению быта крестьян».]

Появились высочайшие рескрипты. Давно уже носился в массах глухой говор о приближении такого решения. Тревожное ожидание было возбуждено до чрезвычайной степени. Наконец дело началось. Оно заняло нацию в такой степени, что все остальное перестало обращать на себя внимание. Как же держат себя мужики, волнения между которыми опасались? Они держат себя так спокойно, как никогда еще не держали. Вот уже два года ждут они так терпеливо, так благоразумно, что дай бог самым образованным людям с самыми мягким" нравами выказать столько рассудительности и терпеливости. Число беспокойств и преступлений, возникающих из крепостного права, в последние два года было несравненно меньше, нежели в предшествовавшие годы 2.

Собрались губернские комитеты, в которых все ожидали увидеть неспособность, невежество, бестолковость. Но бестолковости нигде нет и следа. Совещания ведутся правильно, основательно. В провинциальных захолустьях нашлось множество людей чрезвычайно образованных, привыкших думать, хорошо приготовленных к обсуждению задач, им предложенных. В каждом комитете явилось несколько человек, чрезвычайно замечательных по уму и таланту. [Подаются записки, составленные так логично, ясно, сильно, что не стыдно показать их государственным людям Западной Европы. Произносятся речи, которые сделали бы честь ораторам какого угодно государства. Комитеты ведут свои прения блистательным образом, так что прежнее сомнение заменяется в зрителе почтением и удивлением. Каждый имевший случай присутствовать в заседаниях губернских комитетов громко свидетельствует потом, что он видел зрелище величественное.

Дух решений соответствует их характеру. Только в очень немногих комитетах успевают взять верх люди несовременного образа мыслей. Во всех других большинство остается за людьми истинно благонамеренными и дельными. Благодаря рассудительности и твердости губернских комитетов, благодаря рассудительности дворянства, их избравшего, крестьянское дело получает] направление гораздо лучшее, нежели какого можно было ожидать прежде, чем обнаружилось их влияние.

Вопрос о личности был отделен от вопроса о земле. Землю должна была заменить усадьба. Даже и это определение возбудило сильный ропот, так что подвергалось ослаблению. Начались софистические истолкования, по которым было открыто, что усадьба — только строение без земли, к нему принадлежащей. Ободренные этим успехом софисты пошли далее и начали перетолковывать правила о выкупе усадеб даже в этом урезанном виде. Было открыто, что под выкупом понимается не необходимость выкупа, а только разрешение согласиться на него Для этого согласия были придуманы условия, при которых согласие оказывалось невозможным в большей часто случаев. Отделенная от земли личность отделилась даже и от усадьбы. Все это говорилось под предлогом выгоды помещиков.

Когда нашлись граждане, забывшие о личном спокойствии для охранения государственного спокойствия, когда они сказали, что дело получает неправильное истолкование, они подверглись преследованию, будто противники намерений правительства. Просвещенными людьми овладело уныние.

Но вот собрались комитеты. Они составились из людей, живших по деревням, знавших русский народ не понаслышке, знавших национальные чувства. Они нашли, что отделить личность от земли — дело невозможное; они показали своим свидетельством, что производить такое разделение под предлогом сохранения выгоды помещиков — значит жестоко обманываться. Они поняли и доказали, что подобная попытка была бы гибельна для помещиков. Они, выборные от сословия помещиков, объявили, что помещики не хотят отделения личности от земли и не могут хотеть этого, потому что иначе, вредя народу, они сами подвергались бы опасности [становились бы предметом народной вражды и мести]3.

Таким образом, влияние губернских комитетов на ход крестьянского вопроса оказалось очень полезным4. Но, отдав им должную справедливость, нельзя нам скрывать от себя и того, что комитеты не сделали и не могли сделать всего, что нужно для успешного решения этой задачи. Одною из причин такой недостаточности надобно считать обстоятельства, при которых были созваны комитеты. Вопрос тогда представлялся еще очень смутно и, по своим программам, губернские комитеты не могли рассматривать некоторых важнейших сторон его в той широте, какая должна принадлежать им. Еще важнее было влияние самого состава комитетов: они были представителями исключительно только одной стороны, интересов которых касается крестьянский вопрос. Было бы напрасно доказывать, что для удовлетворительного решения надобно ближе узнать мысли и интересы другой стороны, именно самих поселян. Польза, принесенная делу приглашением помещиков к участию в ведении вопроса, должна служить доказательством того, что было бы очень полезно выслушать и мнения поселян, которых предполагается освободить от крепостной зависимости. В статьях, ряд которых мы теперь начинаем, мы хотим самым умеренным и спокойным образом обозначить, какое решение вопроса могло бы, хотя до некоторой степени, соответствовать идеям, с незапамятных времен существующим в поселянах.

Отлагая до следующего раза вопросы об административном устройстве и о государственных повинностях, мы теперь будем говорить только о той части экономической стороны дела, которая касается отношений освобождаемых крестьян к частным владельцам. В этой части дела важнейшими задачами должны считаться следующие:

1. Неразрывная связь усадьбы с землею и с личностью, слава богу, уже решена. Но очень многие говорят, что при разделении крестьянской земли от господской нынешнее положение крестьянских усадеб в большей части случаев окажется неудобным для помещиков. Что ж тут делать? Очень многие говорят: надобно перенести крестьянские усадьбы на новые места.

2. Неотъемлемая принадлежность земли к личности, слава богу, решена. Но каков должен быть надел, это еще не решено.

3. Что помещики должны получить вознаграждение, этого никто из образованных людей не отвергает. Но на каком основании должен производиться расчет вознаграждения?

4. Должен ли выкуп земли быть совершен немедленно и быть объявлен обязательным или может быть отложен до будущего времени и предоставлен добровольному соглашению?

5. Каким способом может быть производима уплата вознаграждения — исключительно деньгами или также и обязательным трудом?

1. Можно ли поставить принудительным правилом перенесение усадеб?

Известна чрезвычайная привязанность крестьян к местам своих жилищ. Сами помещики знают, что принуждать крестьян к переселению — значило бы итти против их чувств. По закону принужденное переселение составляет один из видов наказания за уголовные преступления: возможно ли подвергать такой судьбе миллионы людей по произволу? Переселение само по себе, хотя бы и добровольное, соединено с разрушением всего хозяйственного обзаведения переселяющихся. Нет таких пособий, которые были бы достаточны для покрытия убытков переселения, когда оно должно совершаться огромными массами. Ни у помещиков, ни у правительства недостанет средств в вознаграждение крестьян за потерю времени и имущества при переселении. Притом для многих эгоистов принужденное переселение послужило бы поводом к приобретению притеснительных выгод. Переселяющимся крестьянам были бы отведены поселения в местах неудобных, на участках самых дурных; вместо удобренной земли, занимаемой усадьбами, крестьяне получили бы песок, солончак, болота. Мы уже слышали предположения о постройке деревень на таких местах, где даже нет текучей воды. Два переселения равняются пожару, по народной поговорке. Принужденное переселение было бы разорением для крестьян, было бы нарушением гражданского права, возмутило бы самые заветные привязанности человека: привязанность к родовому жилищу и к месту, где схоронены отцы.

Каковы были бы следствия такого факта? Разорение крестьян отняло бы у них возможность исправно выплачивать выкуп. Нанеся громадные убытки крестьянам, истратив огромные суммы на вспоможения им (впрочем, далеко недостаточные для покрытия их убытков), помещики сами отняли бы у себя возможность получить вознаграждение. Пробудив против себя вражду в окружающей их массе, помещики надолго подорвали бы возможность мирных отношений своих к поселянам. Надобно ли говорить о степени приятности и безопасности и даже выгодности житейских дел человека, который один остался бы среди сотен и тысяч недовольных им людей?

Принужденное перенесение усадеб было бы очень плохим расчетом со стороны помещиков.

Говорят о неудобствах чересполосности, о неудобствах иметь свой дом среди чужих участков. Но если терпели чересполосицу в течение сотен лет, можно потерпеть ее два-три года, пока она сама собою вследствие частных добровольных соглашений уничтожится там, где будет представлять действительное неудобство.

Говорят: «До сих пор можно было терпеть чересполосицу, потому что помещик имел власть над крестьянами и их недоброжелательство обуздывалось страхом; когда власть прекратится и недоброжелательство останется, неудобства чересполосицы будут невыносимы». Но от образа действий самих помещиков будет зависеть, останется ли недоброжелательство а с ним у поселян, или оно увеличится, или, напротив, исчезнет, заменившись признательностью и преданностью. Привязанность людей бедных и угнетенных приобретается легко. Будьте только справедливы к ним, хотя даже не совсем справедливы, а лишь несколько справедливы, и они станут обожать вас. Не делайте им напрасных убытков и обременении без всякой выгоды для самих вас, и их любовь станет ограждать вас от всяких неприятностей; вы будете не только спокойны, но и сильны, как никогда еще не были. Обуздывать страхом — неудачное средство. [Вы знаете это из опыта.] И не думайте, чтобы опасности, среди которых жили помещики, зависели только от беспорядков нашего административного и полицейского устройства: когда масса не расположена к известному человеку, никакая полиция не оградит его от множества неприятностей. Примером того пусть послужит Ирландия. На Британских островах полиция и суд лучше, нежели где-нибудь; но безопасны ли ирландские землевладельцы? 5

И не только безопасность, но и денежные выгоды основаны на доброжелательстве массы. Превосходные ирландские земли не дают и третьей части дохода, не стоят и третьей части тех денег, как английские земли далеко худшего качества. Главная причина тут — опять нерасположение массы населения к землевладельцам. Пусть не ищет расположения поселян, пусть пробуждает в них вражду к себе тот, кто ничего не понимает в сельском хозяйстве. Рассудительный сельский хозяин знает, что любовь поселян — лучшее ручательство за успехи его хозяйства.

Но как же избежать невыгод чересполосицы, если не переносить усадеб поселянам? О, боже мой! Пусть только освобождение произойдет на основаниях, льготных для поселян, и вы увидите, что они будут вернейшими хранителями ваших интересов, и соседство их усадеб, которого вы так боитесь, послужит для вас источником чрезвычайных удобств и выгод. От сохранения усадеб на нынешних местах почти нигде не произойдет никаких неудобств, если отношения будут хороши; а если отношения будут дурны, ваше хозяйство все-таки будет терпеть множество невыгод, хотя бы на двадцать верст от вашего дома не было ни одного крестьянского жилища. Неудобство чересполосицы окажется только в очень немногих селениях, где нынешняя прирезка земли к крестьянским усадьбам произведена была помещиками без знания местных удобств. Эти немногие исключения не стоят того, чтобы ставить из-за них общее правило для государства. Да и для них не будет нужно никаких принудительных мер; если нынешнее расположение усадеб представит где-нибудь действительные неудобства, через год, через два эти неудобства отстранятся сами собой посредством добровольных сделок, до которых никому не будет дела, кроме жителей самого села.

Если крестьянское дело покончится хорошо, все толки о неудобствах нынешнего расположения усадеб окажутся пустыми, вздорными опасениями, и соседство деревни с господским домом будет выгодно помещику. Но [бойтесь того, чтобы] крестьянское дело не кончилось [нехорошо; чтобы] оно кончилось поселением неудовольствия в поселянах. А неудовольствие в поселянах было бы непременным следствием разорительных условий освобождения. Принужденное перенесение крестьянских усадеб было бы страшным источником разорения. Расчетливый человек должен отвергнуть всякую мысль о принуждении в этом случае: опасения, приводящие к этой мысли, пусты; но ее исполнение вело бы к последствиям очень дурным. Из них мы указали только одно: расстройство крестьянских хозяйств отняло бы у крестьян возможность исправно выплачивать выкуп. Нет нужды подробно говорить о других, еще гораздо худших.

2. Определение надела землею

Мы слышим много разных предложений о том, сколько дать земли крестьянам. Многие говорят, что в каждой местности надобно дать на душу или на тягло известную пропорцию земли, которая почти всеми такими проектами определяется в объеме, гораздо меньшем нынешнего надела. Полагают, например, дать. считая вместе с усадьбою, всего 1 или 1½ десятины на душу или 3—4 десятины на тягло. Зачем же такое уменьшение размера до величины, явно недостаточной к пропитанию крестьян? У некоторых есть желание присвоить себе часть крестьянской земли. Но число таких своекорыстных людей, надобно сказать к чести помещиков, очень (невелико. Обыкновенно предполагают уменьшить крестьянский надел для того, чтобы у крестьянина была необходимость наниматься для обработки господских полей. «Наш крестьянин ленив и беспечен. Если вы ему дадите столько земли, чтобы она кормила его и давала уплату податей, он, обработав ее, все остальное время пролежит на боку и ни за какие деньги не пойдет на работу. Мы не найдем работников для своих полей, которые запустеют. Потому-то и нельзя оставить крестьянам столько земли, сколько теперь есть у них».

Не обманывают ли нас глаза и уши? Действительно ли мы читали и слышали подобные мысли? О ком это говорится, что он ленив? О каком-нибудь итальянце или арабе? Нет, о русском мужике. Почему ж бы не говорить также, что у русского мужика белые: руки с изящно обточенными ногтями, что о" любит играть в преферанс, что он обыкновенно обедает на фарфоровом сервизе? Почему бы также не говорить, что он исповедует магометанскую веру или читает книги на английском языке? Ведь это было бы менее нелепо, нежели говорить о его лености. Нет в Европе народа более усердного к работе, потому что нет народа, который был бы в климате более суровом, требующем больше труда для ограждения существования. Разве только в северных частях Швеции зимы так суровы, как у нас, даже далеко на юг от Москвы. Если бы русский мужик работал не усерднее француза или немца, вся Россия замерзла бы, умерла бы с голода. Кому из европейских поселян нужно денег больше, нежели русскому мужику? [На ком лежат самые тяжелые подати?] Кому из европейских поселян нужен тулуп? Наша суровая природа не потворствует лени.

Наши учреждения таковы, что вольному мужику нужно работать без отдыха круглый год, чтобы хоть как-нибудь свести концы с концами. У кого на руках более многочисленная семья? У какого народа из каждых двух братьев один кормит две семьи, потому что другой взят рекрутчиной? Грех нам и стыдно говорить о недостатке охоты к работе у русского мужика. Мы, просвещенные люди, точно руководимся пословицей «дело не волк — в лес не убежит»; мы точно просиживаем изо дня в день чуть не с обеда, чуть не до утра за картами. Правда, где же и понять таким людям, как мы, русского мужика? Мы напрасно сказали, что грех и стыдно нам считать его ленивым: в нелепой сказке об его лени выразилось только то, что мы понимаем качества других классов сообразно нашей собственной натуре. Другого объяснения нет нашей клевете.

Но если наши привычки ленивы и испорчены, то должна же оставаться в нас по крайней мере хоть капля здравого смысла. И должны же мы, хоть по себе судя, знать, что от денег никто не отказывается. Что за нелепость воображать, будто не будет работников сколько угодно на всякое честное дело, за которое предлагают деньги? Гоголевская Коробочка, (вероятно, предположила бы, что если ее Фетинья отойдет на волю, то не найдется для нее наемной прислужницы. Как бы умны и образованны ни казались люди, опасающиеся, что мужик не пойдет работать, если ему земли дать сколько следует, эти люди не лучше Коробочки.

Нынешний надел крестьян таков, что они кончают обработку своих полей не больше, как в три дня, а часто и меньше, потому что во многих поместьях не оставляют им и трех законных дней. Что же они станут делать в остальные три дня? Неужели в самом деле лежать на печи? Полноте! Ведь вы не дети и говорите не с детьми.

Уменьшать нынешний крестьянский надел для того, чтобы не остаться помещику без работников, нет никакой надобности. Ни в одном из тех селений, где ныне есть господская запашка, не останется она без работников, хотя бы гае только оставить нынешний надел, но и увеличить его. «Был бы хлеб, зубы будут». Была бы надобность в работниках, найдется их вдоволь, найдется их гораздо больше, нежели нужно. Кроме надобности в работниках, других причин для уменьшения крестьянского надела никто не отваживался и выставлять. Уменьшать нынешний надел крестьян нет нужды, посмотрим, есть ли возможность уменьшить его.

Если я не смотрю на последствия, я могу сделать все, что захочу. Я могу взять нож и зарезать кого мне угодно; я могу взять дубину и прибить кого мне угодно. Но что хорошего будет из этого для меня? Мне самому придется очень плохо. Потому, когда говорят, что мне нельзя делать того или другого, это значит только, что если я хочу сберечь свою шкуру, то я не сделаю того или другого.

Почему комитеты признали невозможным освобождение без земли? Потому что национальное чувство было бы возмущено таким освобождением, потому что оно непреклонно хочет сохранения земли за крестьянином. Какую же землю хочет сохранить оно за крестьянином? Ту, которой он теперь владеет, — ту самую землю, в том самом объеме, те самые участки. Национальное чувство не принимает тут никаких тонкостей и подразделений, никаких обрезываний и переносов. Одно из двух: если [вы можете] итти против него, так нечего было и церемониться; зачем было говорить, что освобождение без земли невозможно? А если раздражать национальное чувство нельзя, то нельзя и уменьшать нынешнего надела, нельзя и переносить крестьянских участков принудительным образом с одного места на другое: эти уменьшения и перемены были бы точно так же противны национальному чувству, как и освобождение без земли. Не стоит делать дела наполовину; не стоит пожимать человеку руку правой рукой и в то же время давать ему толчки левой: ведь все равно вы раздражите его, так уж лучше или бейте его обеими руками без всяких дипломатичностей, или сохраните с ним доброе согласие. Если освобождать крестьян с землею, то сохраняйте нынешний надел; иначе не достигнете своей цели, не удовлетворите национальному чувству.

«Но при сохранении нынешнего надела могут встречаться неудобства от чересполосицы». Подобное возражение мы уже видели при вопросе о перенесении усадеб. Но тут чересполосица, сколько-нибудь неудобная, встречается еще гораздо реже, нежели в расположении усадеб. Будем же смотреть на это дело сообразно делу об усадьбах. Если освобождение крестьян совершится способом сколько-нибудь удовлетворительным для национального чувства, признательность поселян к помещикам будет безгранична. Тот не знает человеческого сердца, кто не уверен, что поселяне станут охранять тогда помещика и его имущество как вернейшие дети. Тогда, если где и останется чересполосица, она будет скорее выгодна, нежели убыточна помещику. Крестьянский участок, входящий клином в господское поле, будет только привлекать поселянина к более сподручной обработке этого поля за сходнейшую цену. А если где будет действительно неудобство, оно будет одинаково для обеих сторон; крестьяне сами без всякого принуждения убедятся в нем так же легко, как и помещик. Русский человек неглупый и небезрасчетный. Он сам предложит вам обмен участка, когда потребует обмена его удобство. А дело тут такого рода, что неудобство для помещика бывает только в тех случаях, когда есть неудобство и для мужика. Итак, эти случаи вовсе не нуждаются в принудительных правилах: все они очень легко отстранятся добровольным соглашением после освобождения. Надобно заботиться только о том, чтобы освобождение сделалось без проволочек и удовлетворило национальному чувству.

Если смотреть на дело с этой стороны, которая одна практична, то надобно не пожалеть части леса, потребной для снабжения крестьян всем нужным. Ведь до сих пор, если был у помещика лес, крестьяне пользовались им, и лишить их этой выгоды значило бы в сущности обрезать настоящий размер их пользования угодьями. На самом деле потери помещику не будет тут никакой: ведь до сих пор не в его пользу, а в пользу крестьян росла и стояла та часть леса, которая шла на удовлетворение крестьянских нужд. Сказать, что я не буду пользоваться тем, чем до сих пор пользовались другие, а не я, — тут нет никакого уменьшения моему прежнему пользованию.

Как надобно решить дело о той части леса, которою пользовались крестьяне, так надобно решить его и о других угодьях, которыми они пользовались во всех тех имениях, где, кроме пахотной земли, лугов И леса, есть другие угодья. В серьезных делах не следует играть словами; не следует толковать их в ином смысле, кроме действительного. Что такое в сущности разумелось до сих пор под наделом крестьян? Разумелась вся та сумма угодий, которыми они пользовались. Смысл дела лежит в размере пользования, а не в том, как называются известные угодья — государственными, господскими или крестьянскими. Пользовался угодьем тот, кто им пользовался. Так и должно остаться относительно лесов, рыбных ловель и т. п.; иначе сумма пользования уменьшилась бы, то есть уменьшился бы надел.

Если вести освобождение крестьян с целью удовлетворить национальное чувство, надобно вести его так, чтобы национальное чувство действительно было удовлетворено. В большей части поместьев крестьяне не жалуются на нынешний надел, и потому-то надобно принимать его общей нормой. Но был бы нарушен смысл дела, то есть удовлетворение национальному чувству, если бы надел не был приведен к соответствию с ним в тех поместьях, где нынешний надел служил причиной справедливых жалоб по своей недостаточности. Впрочем, повторяем, что это частный случай и не трудно решить его в справедливом смысле, если все дело вообще будет ведено с желанием достичь справедливости.

В частном случае, о котором мы упомянули, особенного внимания заслуживают луга. Надел ими крестьян чаще бывал неудовлетворителен, нежели надел другими угодьями. И тут справедливость со стороны помещиков должна обратиться в их собственную пользу. Благосостояние поселян — необходимое условие для того, чтобы цены хлеба установились выгодные для помещиков. Достаточное снабжение лугами — самая важная вещь для лучшего устройства крестьянских хозяйств. Уступая десятину луга крестьянину, помещик избавляет его от необходимости спускать на полтину цену четверти хлеба; а с ценою крестьянского хлеба понижается или повышается и цена господского. Выгода от лишней полтины за четверть далеко превысит для помещика цену льготы, которую он оказал поселянину в наделе землею.

В самом деле, если смотреть на (размер крестьянского надела со стороны выгод помещика, вывод окажется точно такой же, как и тогда, как если смотреть на это дело со стороны требований национального чувства. Если только помещики захотят сообразить истины, доказанные политической экономией, они сами не захотят уменьшать крестьянского надела. Дело решенное, что в России невозможно уничтожить крестьянские земледельческие хозяйства, невозможно сделать так, чтобы простолюдины не были сами производителями хлеба на своих участках, а были только наемными батраками, как в Англии. А если уже крестьянин необходимо остается производителем хлеба, то выгода других производителей, то есть помещиков, требует, чтобы ему не было необходимости сбивать цену на хлеб вообще. А если крестьянин будет в нужде, он станет продавать свой хлеб в убыток себе, стало быть подрывать цену и на помещичий хлеб. Только обеспечив крестьянина, помещики обеспечат и свое хозяйство. Рассчитывать иначе было бы очень недальновидным расчетом.

3. Основания и размер вознаграждения

Крепостное право так противно здравому экономическому расчету, что приводит к цифрам, решительно не согласным одна с другою. Возьмем один пример. Нам говорят, что в губерниях, где средняя пропорция земли у помещиков 11 десятин на душу, земля продается по 40 руб. за десятину. Попробуйте же спросить, за сколько .можно купить поместье в этих сторонах. Вам отвечают: по 250, много по 300 руб. за душу. Скажите же, что это за нелепость? При 100 душах находится 1 100 десятин земли, каждая десятина стоит 40 руб.; стало быть, шея земля стоит 44 000 руб.; за сколько же можно купить это поместье? Его можно купить за 25 000 руб., и дороже 30 000 никто не даст. Как объяснить такую несообразность? А вот как. Вся ли дача находится в пользовании у помещика? Нет, далеко не вся: десятин 400 или даже 500 отданы в пользование крестьян, и с этих десятин помещик не получает ни одного зерна хлеба. Если он захочет отнять у крестьян ту или другую десятину, она будет иметь цену для него; но пока она у крестьян, он не владеет ею, не получает с нее дохода. Стало быть, при продаже целого поместья сколько десятин идут в цену? Идут в цену только те десятины, которые остаются в пользовании помещика, а крестьянский надел в цену поместья вовсе и нейдет; эта часть земли, отданная крестьянам, как будто лежит под секвестром, она бесполезна для самого помещика. Разумеется, мы говорим о тех поместьях, которые на барщине: вся их ценность ограничивается ценою земли, остающейся в пользовании помещика, да степенью пользы, какую он получает от обязательного труда. Теперь, слава богу, помещики поняли, что обязательный труд приносил им не пользу, а чистый убыток. Если, например, при нем оборотного капитала на десятину господского поля нужно было "меть 3 руб., зато и дохода с десятины получал помещик только 12 руб., то есть чистой выгоды оставалось ему только 9 руб., а если бы земля обрабатывалась вольным трудом, тогда с прибавкою 4 руб. расхода на наем работников обработка десятины обходилась бы в 7 руб.; зато десятина давала бы дохода по крайней мере 20 руб., то есть чистой выгоды оставалось бы 13 руб. Таким образом, обязательный труд, производя сбережение в 4 руб. на расходе, производит 8 руб. уменьшения в доходе, то есть в конце концов дает чистого убытка помещику 4 руб. Этот убыток производится небрежностью обработки, безрасчетностью в употреблении труда и во всем хозяйстве и, наконец, низкостью цены земледельческих продуктов, — все это необходимые принадлежности обязательного труда. Слава богу, помещики поняли это, и кроме немногих, слишком недальновидных людей все находят прямую выгоду себе в отмене крепостного права на личность без всякого вознаграждения. В этом случае, как и во всех других, выгоднейшая расчетливость совпадает со справедливостью и благородством6. Итак, право да личность в барщинных имениях по согласию самих помещиков решено отменить без всякого вознаграждения. В чем же остается вся ценность имения? Она остается в той части земли, которая до сих пор находилась в пользовании помещика. Увеличивается или уменьшается эта ценность через отмену другого элемента, которым уменьшался чистый доход? Конечно, увеличивается: теперь помещик будет получать с каждой десятины своих полей на целую треть или даже "а половину больше того, что получал прежде. Ясно, что и продажная ценность этой земли увеличится соразмерно тому. Возвратимся к прежнему примеру. Ценность поместья, имевшего 1 100 десятин, была 25 000 руб., а каждая десятина стоила 40 руб. Это значит, что у помещика было в пользовании 625 десятин, и только они одни составляли цену; а остальные 475 десятин, отданные во владение крестьянам, ничего не прибавляли к ценности другой половины. Но цена части, остававшейся у помещиков и составлявшей всю стоимость поместья, была сообразна доходу, получавшемуся при обработке крепостным трудом. Положим, что главный доход состоял в земледелии и что господской запашки в трех полях было 220 десятин (около двух десятин в поле на тягло). С этих 220 десятин по 9 руб. чистого дохода от десятины получалось 1 980 руб. Это значит, что продажная цена поместья (25 000 руб.) определялась капитализацией) дохода в 8 %. С отменою обязательного труда десятина запашки будет давать 13 руб. Это значит, что от земледелия в прежнем размере получится дохода 2 860 руб.; по капитализации в 8 проц. это составило бы ценность поместья в 35 650 руб. Таким образом, хотя число десятин в поместье номинально уменьшилось через освобождение крестьян, но часть поместья, оставшаяся у помещика, получает гораздо большую ценность, нежели по какой можно было продать все поместье до освобождения крестьян.

Если брать предмет только с этой стороны, то очевидно, что в земледельческих имениях, состоящих на барщине, помещики прямо выигрывали бы, отказываясь без всякого вознаграждения и от крепостного труда, и от всей части поместья, употреблявшейся исключительно на пропитание этого обязательного труда, то есть освобождая крестьян с нынешним наделом без всякого вознаграждения; следовательно, они по справедливости Могли бы требовать с крестьян вознаграждения только тогда, когда бы при освобождении надел увеличивался против .размера, в котором ныне крестьяне пользовались пахотною землею, лесом и другими угодьями. За эти прибавки, составляющие вычет из продажной цены поместья, конечно, следовало бы брать настоящую продажную цену. Дай бог, чтобы таких прибавок было больше. Но мы говорим не о них, — они все-таки будут только исключением из общего правила, — мы говорим о выкупе при освобождении с настоящим наделом, который не входит в продажную цену: с его отпадением ценность имения не уменьшается, а разве увеличивается. Погрязнув в крепостном праве, мы всосали так много фальшивых понятий; мало и плохо учившись, мы остались так чужды самым простым экономическим истинам, что взгляд, здесь изложенный, может показаться нов или сомнителен для некоторых. «Как же можно, чтобы поместье, имевшее 1 100 дес., не потеряло ни копейки из своей продажной цены, когда межа его уменьшается настолько, что остается в нем всего только 625 десятин?» А вот как это бывает. Если бы, например, остальные 475 десятин были заняты трясинным болотом, то ценность поместья не уменьшилась бы, а напротив, увеличилась, если бы вся эта трясина провалилась сквозь землю: тогда она по крайней мере не заражала бы своими тлетворными миазмами остальной моей земли, в ней не пропадал бы мой скот. Крепостное право — это гнусная, тлетворная трясина, которая не только совершенно отняла из ценности именья всю землю, отданную под прокормление крепостного населения, но и значительно понизила ценность остальной земли, которая взята в личное пользование помещиком.

Или вот еще что: умные люди говорят, что владение Ломбардским королевством не усиливало, а ослабляло Австрию. А ведь в Ломбардском королевстве несколько миллионов десятин превосходнейший земли и несколько миллионов жителей; между тем все-таки не подлежит сомнению, что Австрия, отказавшись от Ломбардии, стала богаче и сильнее. Ясно ли, что не всякое расширение межи выгодно, не всякое уменьшение пространства, называющегося моим, будет убыточно для меня? Какая мне польза называться господином такого участка, с которого я не получаю ни зерна?

Если смотреть только на эту сторону дела, нет надобности для помещика земледельческого имения ни в каком выкупе за нынешний крестьянский надел.

Но есть другая сторона в этом деле. Мы говорили, что чистый доход помещику от земледелия увеличится с отменою крепостного труда; но должен увеличиться и размер оборотного капитала, нужного на обработку каждой десятины. При крепостном труде для этого довольно было капитала в 3 руб., заключавшегося главным образом в ценности посева; теперь понадобится еще 4 руб. На плату рабочим. Если спросить у любого экономиста: кто обязан доставить оборотный капитал на улучшение предприятия, когда это предприятие приносит выгоду исключительно мне и находится в полном моем хозяйстве? ответ не подлежит сомнению: достать оборотный капитал — личное дело хозяина; никто другой не обязан доставлять ему капитала, от которого выгоду получит он один. Нет сомнения в том, что помещик легко может получить взаймы те незначительные деньги, какие понадобятся на наемную работу, если не имеет их в наличности. Таким образом, заботу о получении 880 рублей, которые потребуются для обработки наймом 220 десятин в поместье, служащем для нас примером, следует оставить на самом помещике; смешно было бы сказать, что владельцу 625 десятин, имеющих цену по 40 рублей, трудно достать взаймы какие-нибудь 9Ü0 рублей. Но мнение очень многих добросовестных помещиков расходится с коренным понятием науки: они думают, что именно выкуп должен доставить им деньги на обзаведение новым хозяйством. В этом случае, пожалуй, можно сделать уступку предубеждению, потому что, как ни ясно свидетельствует против него наука, ее доводы не перешли еще в непреодолимое национальное чувство, и оно не возмутится подобным отступлением от точной справедливости, если государство согласится, что выкуп должен доставить деньги, нужные помещикам на введение наемной платы за обработку господских полей. Можно полагать, что надобность эта простирается от 5 до 6 рублей на каждую десятину ярового и озимого полей господской запашки, то есть от 3 руб. 50 коп. до 4 руб. на каждую десятину в трех полях.