Юношеские литературные труды Герцена (Некрасова) — ДО

I.

Кому не приходилось наблюдать, какъ часто еще въ дѣтскомъ возрастѣ намѣчаются черты характера будущаго взрослаго человѣка, тѣ черты, которыя составятъ впослѣдствіи его отличительную физіономію и рѣзко выдѣлятъ изъ тысячи подобныхъ. Почти аналогичное явленіе встрѣчается и при анализѣ литературной физіономіи многихъ выдающихся писателей. У нѣкоторыхъ уже въ юности, а то даже и въ дѣтствѣ, появляется страсть къ перу и къ той формѣ, къ тому роду произведеній, которыя впослѣдствіи сдѣлаютъ ихъ имена извѣстными и достойными памяти потомства. Къ числу такихъ писателей принадлежитъ и А. И. Герценъ.

Стремленіе къ литературѣ, любовь къ писательству обнаруживаются у него очень рано. Правда, на это поощрялъ и направлялъ его учитель русскаго языка, Василій Евдокимовичъ Протопоповъ. По любовь и охота къ перу и безъ того были заложены въ самой натурѣ мальчика: онъ находилъ удовольствіе въ подобныхъ занятіяхъ, писалъ по своей охотѣ, самъ для себя. Герценъ началъ писать статьи уже съ четырнадцатилѣтняго возраста. «Чего я не писалъ? — говоритъ онъ въ „Запискахъ одного молодого человѣка“. — Были статьи и взапуски съ Темирой (т.-е. съ Т. П. Пассекъ), были литературные обзоры, и въ нихъ я уничтожалъ классицизмъ… Были и историческія статьи: сравненіе Мароы Посадницы съ Зиновіей Пальмирской, Бориса Годунова съ Кромвелемъ…» По мѣрѣ собственнаго развитія и расширенія программы чтеній, раздвигались и самыя рамки работъ, избирались болѣе серьезныя и глубокія темы. Такъ въ 1829 году онъ принимается, уже за философскую статью «о Шиллеровскомъ Валленштейнѣ».

Въ этотъ годъ, какъ мы знаемъ, Герценъ поступаетъ въ московскій университетъ, на физико-математическое отдѣленіе. Но этотъ переходъ изъ подростковъ въ юноши, эта важная эпоха въ жизни, когда изъ скучныхъ пустынныхъ стѣнъ отцовскаго дома онъ попадаетъ въ семью студентовъ, этотъ моментъ нисколько не мѣняетъ и не умаляетъ его любви къ литературѣ, а главное — къ писательству. Уже въ 1830 году въ журналѣ «Атеней» мы встрѣчаемъ его имя подъ переводной статьей съ французскаго: «О землетрясеніяхъ» — явленіи, которое страшно интересовало ученыхъ въ то время и представлялось почти загадкой.

Съ 1833 года, въ который онъ кончаетъ университетскій курсъ и когда свободнаго времени, слѣдовательно, оказывается много, у него входитъ уже въ привычку набрасывать на бумагу критическія замѣтки о каждой прочитанной книгѣ, о всякой просмотрѣнной статьѣ, записывать вынесенныя изъ чтенія впечатлѣнія. И къ лѣту 1834 года образуется уже двѣ толстыхъ тетради подобныхъ записей съ помѣтками 1833 и 1834 года. Сохраняются-ли гдѣ-нибудь эти тетради или онѣ окончательно утратились — неизвѣстно. Вѣроятнѣе, что онѣ затерялись гдѣ-нибудь на большой дорогѣ во время вольныхъ и невольныхъ переѣздовъ автора. Но съ содержаніемъ и характеромъ этихъ записей знакомитъ нѣсколько первая печатная статья Герцена: «Гоффманъ». Она. какъ гласитъ находящаяся при ней помѣтка, написана 12-го апрѣля 1874 года и, какъ узнаемъ изъ «Переписки», есть ничто иное, какъ одна изъ критическихъ замѣтокъ, входившихъ въ названныя тетради.

Уже въ этой юношеской статьѣ авторъ рѣшительно высказывалъ симпатію къ той живой дѣятельности, по которой онъ тосковалъ въ Вяткѣ, принужденный проводить время за «обязательнымъ бездѣльемъ» въ канцеляріи губернатора, и которую такъ хорошо понималъ въ Гоффманѣ, не могшемъ удовлетвориться «нѣмецкой болѣзнью — литературою». Уже въ этой статьѣ ярко выступаетъ его оригинальный и блестящій умъ. Здѣсь уже чувствуется та публицистическая жилка, которой суждено было заглушить другія стороны его литературнаго таланта и сдѣлаться въ его произведеніяхъ преобладающей.

Кто читалъ эту статью, которая сначала предназначалась для альманаха, задуманнаго В. Пассекомъ, а такъ какъ альманахъ не былъ изданъ, то помѣщена въ 1836 году въ «Телескопѣ» и, надо замѣтить, помимо боли автора, тотъ знаетъ, сколько остроумія, бодрыхъ мыслей, молодого юношескаго задора, романтическаго увлеченія виднѣется тутъ рядомъ съ широкой образованностью и несомнѣннымъ критическимъ талантомъ. Не даромъ Герценъ даже за годъ до смерти вспоминаетъ съ любовью это юношеское произведеніе, называя его хоть и «дѣтскимъ», но «забавнымъ».

Такъ какъ эта статья, прежде чѣмъ попасть въ печать, была просмотрѣна авторомъ въ Вяткѣ, то неудивительно, что мѣстами она носитъ на себѣ слѣды того направленія и тѣхъ взглядовъ и настроеній, какими былъ охваченъ Герценъ подъ сильнымъ вліяніемъ невѣсты въ періодъ вятской жизни. Вѣра въ таинственное сказывается и здѣсь въ нѣкоторыхъ частностяхъ изложенія біографіи Гоффмана; напр. въ томъ мѣстѣ, гдѣ говорится объ его смерти. «Странно, что Гоффманъ — читаемъ мы въ статьѣ — совершенно здоровый — говаривалъ, что онъ не переживетъ (своего кота) Мурра и, дѣйствительно, умеръ вскорѣ послѣ смерти кота».

По этой статьѣ мы можемъ судить, какъ по образчику, о другихъ записяхъ въ потерянныхъ тетрадяхъ. Мы видимъ, что это были не хаотическія наброски отдѣльныхъ мыслей, а строго обдуманныя, стройно и послѣдовательно развитыя мысли. Очень жаль, что вмѣстѣ съ тетрадями утратились названія книгъ и статей, вызвавшихъ замѣтки, иначе-бы мы имѣли важныя свѣдѣнія о томъ, что именно читалъ и какими книгами и вопросами интересовался Герценъ въ періодъ 1833 и 1834 года, т.-е. по окончаніи курса до времени ареста, о чемъ теперь приходится говорить почти только по догадкамъ.

Возможно, что.въ названныя тетради среди критическихъ замѣтокъ заносились иногда и наскоро сдѣланные наброски сценъ, коротенькій разсказъ, написанный въ подражаніе прочтенной беллетристической книгѣ. Много лѣтъ спустя, уже живя заграницей, Герценъ, вспоминая лѣта своей юности, припомнилъ, какъ разъ онъ сильно былъ пораженъ чтеніемъ одного французскаго романа; впечатлѣніе было такъ сильно, что по прочтеніи онъ не ограничился обычной критической замѣткой: «Я былъ до того увлеченъ „Арминіемъ“ („Arminius“ романъ на французскомъ языкѣ), пишетъ онъ, что написалъ рядъ подобныхъ сценъ». Но едва-ли эти сцены, и эти пародіи на французскій романъ нужно считать первыми его беллетристическими опытами. При развитой съ дѣтства страсти къ писательству трудно допустить, чтобы до 1833 года Герценъ не пробовалъ пера на разсказѣ, повѣсти, даже поэмѣ, которые, какъ мы знаемъ, съ 1833 года сильно соблазняютъ его и манятъ къ беллетристическимъ работамъ. Въ 1833 году онъ уже пишетъ «Поэму любви къ Л. В. П.», т.-е. къ Людмилѣ Васильевнѣ Пассекъ. По всему вѣроятію, эту самую «Поэму любви», только съ уничтоженіемъ иниціаловъ, но зато съ посвященіемъ тому-же имени, Герценъ по окончаніи университетскаго курса даритъ своей двоюродной сестрѣ. Въ этой поэмѣ онъ между прочимъ высказывалъ, что никогда не позволитъ чувству любви къ женщинѣ всецѣло овладѣть собой: «любовь меня не поглотитъ; это занятіе пустого мѣста въ сердцѣ, идеи со мной, идеи я». И онъ открещивался отъ глубокой и долгой привязанности къ женщинѣ до забвенія обѣта, нѣкогда даннаго на Воробьевыхъ горахъ. Почти одновременно съ «Поэмой любви» была написана и «Аллегорія: Неаполь и Везувій», про которую Герценъ въ «Перепискѣ» сказалъ, что это «такъ таки просто вздоръ», и больше этого мы о ней ничего не знаемъ.

Всѣ эти беллетристическія произведенія утратились такъ-же безслѣдно, какъ и упомянутыя двѣ тетради съ критическими замѣтками, и мы о нихъ не имѣемъ никакого понятія. Зато «Переписка» даетъ возможность познакомиться довольно Подробно съ его литературными работами вятскаго періода, въ которыхъ виднѣется первообразъ тѣхъ произведеній которыя впослѣдствіи составили его славу, какъ, напримѣръ, его знаменитыя «Записки», гдѣ художественно возсозданы характеры всѣхъ лицъ, среди которыхъ протекало дѣтство, юность и вся жизнь автора.

II.

О работахъ Герцена этого періода говорилъ до настоящаго времени только одинъ П. В. Анненковъ въ своей статьѣ «Идеалисты тридцатыхъ годовъ». Ему удалось на основаніи писемъ къ друзьямъ дать списокъ статей и беллетристическихъ произведеній за время тюрьмы и ссылки Герцена. Но теперь, послѣ знакомства съ большой «Перепиской», часть которой была помѣщена въ «Русской Мысли», этотъ списокъ оказывается далеко не полонъ. Попытка П. В. Анненкова. предугадать содержаніе нѣкоторыхъ статей на основаніи только однихъ заглавій также оказывается неудачной.

Интересъ къ литературѣ и любовь къ перу не только не ослабѣваютъ съ водвореніемъ Герцена въ Крутицкихъ казармахъ, а, напротивъ, еще болѣе усиливаются, встрѣчая полный досугъ для работы мысли. Въ тюрьмѣ ничто не могло ни развлекать, ни отвлекать его отъ литературныхъ занятій. И вотъ всѣ тюремные досуги онъ заполняетъ чтеніемъ и литературными работами. Здѣсь создаются два произведенія: «Германскій путешественникъ» и «Легенда о св. Ѳеодорѣ», которыя П. В. Анненковъ считалъ утраченными. «Германскій путешественникъ» былъ оконченъ въ декабрѣ 1834 года. Онъ содержитъ разсказъ одного германца о встрѣчѣ съ Гёте. На одномъ вечерѣ но просьбѣ хозяйки германецъ разсказываетъ, какъ онъ встрѣтилъ Гёте, будучи 16-лѣтнимъ юношей. Онъ былъ въ Парижѣ, но отецъ его, остававшійся въ Германіи, потребовалъ въ самый разгаръ французской революціи, чтобы сынъ немедленно возвращался домой, и ему пришлось съ трудомъ, всѣми неправдами бѣжать. Такъ юноша добрался до Эльзаса, гдѣ стояли нѣмецкія войска. Тутъ его пригласилъ къ себѣ одинъ владѣтельный князь, чтобы узнать о положеніи дѣлъ во французской столицѣ. И вотъ у этого князя и увидалъ германецъ въ первый разъ Гёте. Сначала онъ не зналъ, что передъ нимъ великій поэтъ, но «величіе и сила въ правильныхъ чертахъ лица» и возвышенное чело Гёте, котораго онъ принялъ сперва за дипломата, поразили его. Рѣчь скоро зашла о событіяхъ во Франціи. «Для меня удивительно, — сказалъ Гёте, — какъ шайка безумныхъ мечтателей, какой-нибудь клубъ якобинцевъ, забрала такую волю, несмотря на омерзѣніе, съ которымъ смотритъ на нихъ нація… Жаль, очень жаль, что эти безпорядки такъ долго продолжаются, — сказалъ онъ. — Я собирался ѣхать во Францію, но я хотѣлъ видѣть Францію блестящею и пышною монархіею, процвѣтающую столько столѣтій, хотѣлъ видѣть тронъ, подъ лиліями котораго возникли великіе геніи и великая литература, а не развалины его, подъ которыми уничтожилось все великое, — не второе нашествіе варваровъ»… Разговоръ скоро сдѣлался общимъ, въ немъ принялъ участіе, кромѣ хозяина, одинъ заслуженый полковникъ, который по праву воина, несущаго на себѣ слѣды своей храбрости, осмѣлился не соглашаться съ мнѣніемъ Гёте и противорѣчить ему. Тогда послѣдній прервалъ его: «Охота намъ говорить о войнѣ. Когда, бывало, среди моихъ занятій въ Италіи мнѣ попадались газеты, я видѣлъ себя столь чуждымъ этому міру, что не могъ найти никакой занимательности: это что-то такое временное, перемѣнное и притомъ совершенная принадлежность нѣсколькихъ особъ, коимъ Провидѣніе вручило судьбы міра, такъ что стыдно вмѣшиваться безъ призыва»… Германецъ былъ пораженъ такими словами, которыя говорились въ такое жгучее время выдающимся писателемъ Германіи, о которомъ его поклонникъ составилъ себѣ иное понятіе. Черезъ нѣсколько времени германецъ второй разъ увидалъ Гёте въ театрѣ во время представленія его пьесы, въ которой Гёте осмѣивалъ французскую революцію. Въ антрактѣ къ германцу подошелъ тотъ самый полковникъ, который не соглашался съ Гете, и сказалъ: «Есть-же люди, которые находятъ улыбку тамъ, гдѣ всѣ плачутъ… Неужели это право великаго человѣка? прибавилъ онъ помолчавъ».

И германецъ, а вмѣстѣ съ нимъ и Герценъ, присутствовавшій при разсказѣ, не могли простить генію его отношенія къ великимъ общественнымъ событіямъ. «Великій человѣкъ живетъ общею жизнью человѣчества, — говоритъ Герценъ, — онъ не можетъ быть холоденъ къ судьбамъ міра, къ колоссальнымъ обстоятельствамъ; онъ не можетъ не понимать событій современныхъ, они должны на него дѣйствовать, въ какой-бы то ни было формѣ»…

Докончивъ свой разсказъ о встрѣчѣ съ Гёте, германецъ вышелъ на балконъ. На дворѣ была теплая лѣтняя ночь. Тутъ-же на балконѣ стоялъ и авторъ разсказа. Германцу при видѣ чудной ночи вспомнилась Венеція, гондольеры, ихъ пѣсни. Припомнился одинъ куплетъ, гдѣ пѣлось о печальной судьбѣ Италіи: «спи, опьяненная Италія, и не огорчайся тѣмъ, что ты дѣлаешься служанкой то того, то другаго народа, котораго ты уже была рабой».

— Но что-же будетъ далѣе? — спросилъ авторъ германца.

— Знаете-ли вы, чѣмъ кончилъ лордъ Гамильтонъ, проведя цѣлую жизнь въ отысканіи идеала изящнаго между кусками мрамора и натянутыми холстами?

— Тѣмъ, что нашелъ его въ живой ирландкѣ.

— Вы отвѣтили за меня, — сказалъ онъ, уходя съ балкона.

Мы видимъ, что въ этомъ произведеніи 20-лѣтняго юноши отражается его глубокая симпатія къ французамъ, какъ къ народу, который высоко цѣнитъ свободу, и тутъ-же рядомъ выступаетъ укоризненная иронія къ генію нѣмецкой націи. Герценъ опредѣленно и рѣшительно высказывается за предпочтеніе Шиллера передъ Гёте, какъ человѣка, что, конечно. не мѣшало ему преклоняться передъ Гёте, какъ передъ творцомъ «Фауста».

«Германскій путешественникъ» нравился очень многимъ, между прочимъ даже И. И. Сазонову, одному изъ товарищей Герцена, который рѣдко сходился во вкусахъ съ друзьями. Онъ усматривалъ въ заключительныхъ словахъ повѣсти, въ упоминаніи объ ирландкѣ политическій намекъ, на который, какъ видно изъ «Переписки», разсчитывалъ и самъ Герценъ. Въ «Германскомъ путешественникѣ» выразился первый взглядъ опыта и несчастія, взглядъ, обращенный на нашъ вѣкъ. Эта статья, какъ замѣтилъ Сазоновъ, «невольно заставляетъ мечтать о будущемъ и тише, тише… вдругъ прерывается, показывая издали пророчество», но оставляя полную волю понимать его. «Для тебя и для друзей эта статья имѣетъ большую важность, пишетъ Герценъ невѣстѣ, какъ начальный признакъ перелома». Конецъ статьи, послѣдняя фраза разомъ выражаетъ все разстояніе сухихъ теоретическихъ изысканій права и энергической, живой дѣятельности практической". Такъ понималъ это произведеніе самъ Герценъ, вспоминая о немъ во Владимірѣ, въ пору, казалось-бы, когда жизнь и міръ какъ бы потеряли для него свою цѣну.

Какъ и всѣ послѣдующія произведенія, «Германскій путешественникъ», выдержалъ не одну, а нѣсколько редакцій. Въ іюнѣ 1836 года онъ былъ исправленъ въ Вяткѣ, переписанъ и переименованъ въ «Первую встрѣчу» и въ этомъ исправленномъ видѣ съ удержаніемъ стараго названія напечатанъ въ январѣ 1882 года въ «Русской Мысли». По и въ этой редакціи Герценъ остался недоволенъ разсказомъ: онъ снова подвергъ его передѣлкѣ, замѣнивъ германца полякомъ Тронзинскимъ, подъ видомъ котораго, по мнѣнію Н. Страхова, выведенъ одинъ изъ дѣйствительныхъ людей, дядя автора, имѣвшій, очевидно, большое вліяніе на его образъ мыслей. Дѣйствительно, Герценъ самъ говоритъ, что хотя взгляды Трензинскаго и странны, и парадоксальны, но этому человѣку «удалось нанести глухой ударъ нѣкоторымъ изъ его теплыхъ вѣрованій». Такого рода вліяніе, какъ мы знаемъ, имѣлъ на него не дядя, а двоюродный братъ по отцу, Алексѣй Александровичъ Яковлевъ, родной братъ Натальи Александровны, прозванный «химикомъ», который на все смотрѣлъ съ матеріальной точки зрѣнія и разбивалъ иллюзіи молодого человѣка (благодаря вліянію этого родственника, Герценъ выбралъ не другой какой факультетъ, а физико-математическій). Въ третьей редакціи со многими измѣненіями въ частностяхъ разсказъ, какъ эпизодъ, вошелъ въ «Записки одного молодого человѣка», писанныя во Владимірѣ и напечатанныя въ 1840—1841 годахъ въ «Отечественныхъ Запискахъ».

Теперь, когда намъ хорошо извѣстно содержаніе «Германскаго путешественника», мы видимъ, что П. В. Анненковъ сильно ошибся, предположивъ, что Герценъ будто-бы хотѣлъ здѣсь осмѣять своего товарища, В. В. Пассека, за его книгу «Путевыя замѣтки». «Нѣтъ сомнѣнія, — замѣчаетъ Анненковъ, что это была одна сплошная шутка надъ страстью къ рискованнымъ сближеніямъ и ослѣпляющимъ выводамъ изъ нихъ» Онъ приписывалъ статьѣ юмористическій характеръ и называлъ ее «утерянной». Хотя все это было высказано имъ уже годъ спустя въ 1883 г. послѣ появленія въ печати «Германскаго путешественника» (январь 1882 г.), но мы не можемъ строго обвинять покойнаго П. В. Анненкова въ недосмотрѣ: извиненіемъ ему служитъ то обстоятельство, что онъ писалъ свою статью «Идеалисты тридцатыхъ годовъ» заграницей, гдѣ, по всему вѣроятію, находился внѣ возможности слѣдить за русской періодической литературой. Но насколько П. В. Анненковъ ошибся въ своихъ догадкахъ насчетъ содержанія и утраты «Германскаго путешественника» и другихъ произведеній Герцена, настолько, какъ можно видѣть теперь, оказался онъ правъ въ своихъ взглядахъ на настроеніе Герцена за періодъ ссылки. «Переписка» подтверждаетъ вполнѣ то положеніе, что Герценъ во время ссылки былъ далекъ отъ всякихъ политическихъ заговоровъ и революціонныхъ пропагандъ.

«Германскій Путешественникъ» замыкаетъ собой то настроеніе, тѣ думы, интересы, которыми жилъ Герценъ до сближенія съ Натальей Александровной и подчиненія ея вліянію. Герценъ любилъ эту статью больше всѣхъ изъ своихъ раннихъ произведеній; онъ находилъ что "эта статья проникнута глубокимъ чувствомъ грусти, она гармонируетъ съ 20 іюля, т. е. съ тѣмъ днемъ, когда у него было свиданіе съ двоюродной сестрой на Ваганьковскомъ кладбищѣ.

Очутившись въ 1834 году въ стѣнахъ Крутицкихъ казармъ, онъ, по его собственному признанію, настраивается на мысли о Богѣ; въ немъ съ живѣйшей силою пробуждается то религіозное чувство, которое дремало со времени дѣтства; и онъ весь погружается съ одной стороны въ изученіе итальянскаго языка, съ другой — въ чтеніе духовныхъ книгъ. Усердно перечитываетъ онъ Евангеліе и проникается къ этой великой книгѣ глубокимъ благоговѣніемъ. Здѣсь-же, какъ кажется, въ первый разъ читаетъ онъ и «житія святыхъ» въ переложеніи Димитрія Ростовскаго.

Очутившись вдали отъ жизни, друзей, съ осадкомъ горечи на душѣ отъ послѣднихъ прощальныхъ сценъ въ стѣнахъ родительскаго дома, когда въ первый разъ увидѣлъ онъ повисшую слезу на глазахъ старика отца, казавшагося всегда черствымъ и суровымъ, — мягкій и чувствительный отъ природы Герценъ не могъ, отдаваясь самоанализу, не сознавать, что онъ косвеннымъ образомъ виновникъ многихъ глубокихъ огорченій близкихъ къ нему людей. Чтеніе Евангелія и житій святыхъ поддерживало это настроеніе. И Герценъ мало по малу охватывается недовѣріемъ «къ мудрости вѣка сего» и сильнѣй уходитъ въ мысли о Богѣ, о высокомъ христіанскомъ служеніи.

Плодомъ такихъ думъ, такого чтенія является его «Легенда о св. Ѳеодорѣ», написанная въ февралѣ 1835 года. Это поэтическое воспроизведеніе одного изъ житій, извѣстнаго подъ названіемъ: «Житіе св. Ѳеодоры въ мужскомъ платьѣ». Подобно «Германскому путешественнику», «Легенда о св. Ѳеодорѣ» подверглась въ Вяткѣ, въ мартѣ 1836 года вторичной передѣлкѣ и въ этой исправленной редакціи напечатана въ декабрьскомъ No «Русской Мысли» за 1881 г.. «Мартирологъ св. Ѳеодоры», напечатанный въ «Воспоминаніяхъ» Т. П. Пассекъ, если не есть первоначальный видъ «Легенды», то, во всякомъ случаѣ, варіантъ, стоящій ближе къ первоначальной редакціи, чѣмъ къ исправленной. Строгая требовательность къ своимъ работамъ не разъ заставляетъ Герцена возвращаться къ «Легендѣ» и перечитывать рукопись. «Я перечиталъ „Легенду“, пишетъ онъ изъ Вятки, и помирился съ нею. Это документъ моего перелома передъ „9-мъ апрѣля“, т. е. передъ свиданьемъ съ Натальей Александровной въ Крутицахъ. Въ другомъ мѣстѣ онъ говоритъ о той-же „Легендѣ“: въ ней „я прибавляю новый опытъ своей души, тамъ хочу я выразить, какъ самую чистую душу увлекаетъ жизнь пошлая, такая, которую я веду здѣсь“.

Передѣлавъ и переписавъ снова все произведеніе въ Вяткѣ, онъ былъ не прочь напечатать „Легенду“, только не иначе, какъ съ предисловіемъ, этимъ чуднымъ лирическимъ изліяніемъ, начинающимся словами: „Нѣсколько мѣсяцевъ тюрьмы, нѣсколько мѣсяцевъ безъ открытаго неба, безъ чистаго воздуха!“…; но онъ боялся что съ предисловіемъ ея не напечатаютъ. Въ настоящее-же время, какъ мы знаемъ, она появилась въ печати вся цѣликомъ, вмѣстѣ съ предисловіемъ, гдѣ Герценъ превосходно передаетъ свои ощущенія при выходѣ въ первый разъ на тюремный дворъ.

Вся „Легенда“ есть въ высшей степени художественное произведеніе. Она долгое время была любимой статьей Натальи Александровны, которой и была посвящена; она нравилась ей не только въ исправленномъ видѣ, но даже и въ первоначальномъ. Хоть по этому произведенію и видно, что у автора въ тюрьмѣ усилилась мысль о Богѣ и, какъ самъ Герценъ говоритъ: „потребность Евангелія была сильна, съ Адама читалъ я его“, но тутъ-же прибавляетъ, „что не вполнѣ понималъ его тогда, доказательствомъ; тому Легенда; я выразумѣлъ самую легкую часть христіанства, практическую нравственность христіанства, а не само христіанство“.

Дѣйствительно, „Легенда“ представляетъ христіанскую подвижницу, рѣшившуюся уйти отъ міра за стѣны монастыря съ намѣреніемъ потрудиться и пострадать, чтобы, замолить свой великій грѣхъ — невѣрность мужу. Чтобы лучше скрыться отъ поисковъ родныхъ, она переодѣвается въ мужское платье и подъ именемъ инока Ѳеодора подвижничаетъ въ мужскомъ монастырѣ. Когда на нее клевещутъ игумену монастыря и обвиняютъ въ такой винѣ, которая совсѣмъ не свойственна женскому полу, она не оправдывается, а покорно, терпѣливо сноситъ всѣ наказанія… Здѣсь выведены всѣ черты христіанскаго подвижничества — кротость, терпѣніе, послушаніе, молчаніе передъ клеветой и кроткое принятіе на себя чужой вины съ покорнымъ перенесеніемъ всѣхъ положенныхъ за нее наказаній.

Таково было религіозное настроеніе Герцена въ Крутицкихъ казармахъ въ 1835 году. А въ 1837 году, находясь подъ вліяніемъ писемъ своей невѣсты и близкаго сожительства Витберга, онъ уже нѣсколько видоизмѣняетъ и углубляетъ требованія отъ жизни.

III.

Переписка съ невѣстой, частые разговоры съ Витбергомъ заставляютъ его задумываться о смерти и въ небесахъ, въ загробной жизни, искать конечную, важную и самую главную цѣль земнаго бытія человѣка. Чтеніе, которому онъ предается, отчасти поддерживаетъ и развиваетъ эти мысли. Извѣстно, что въ Вяткѣ Герценъ читалъ много книгъ религіознаго и мистическаго характера: Эккартгаузенъ, Апокалипсисъ, сочиненія Лютера и т, д. Онъ просилъ друзей о присылкѣ сочиненій Сведенборга, книги объ алхиміи, объ адептахъ Парацельса и магнетизмѣ Ешемазера… Да и нѣкоторыя изъ литературныхъ произведеній, которыми онъ зачитывался въ этотъ періодъ, тоже отчасти влекли его отъ земли въ надзвѣздный міръ. Таково было вліяніе произведеній Жанъ Поля Рихтера, которыя въ это время гармонировали съ его душой и которымъ онъ, какъ увидимъ, подражалъ въ своихъ литературныхъ работахъ. Вообще писатели романтическаго настроенія приходились ему по душѣ, преимущественно, конечно, иностранные. Изъ русскихъ онъ дѣлаетъ исключеніе для немногихъ. Къ числу этихъ немногихъ принадлежалъ Жуковскій. Онъ рекомендовалъ сочиненія Жуковскаго читать своей невѣстѣ, какъ имѣющія созвучіе съ ея изящной душой. Усердно читалъ онъ „Ундину“, находилъ въ ней много гармоніи съ своимъ настроеніемъ. Ему тутъ особенно нравились два стиха:

Въ душной долинѣ волна печально трепещетъ и бьется,

Влившись въ море, она изъ моря назадъ не польется.

Эти строки какъ бы выражали его любовь къ Натальѣ Александровнѣ, разлюбить которую онъ такъ-же былъ не въ силахъ, какъ не въ силахъ волна вылиться изъ моря. Но что удивительно — во всей „Перепискѣ“ онъ ни разу не упоминаетъ имени Пушкина, не высказываетъ своего отношенія къ этому колоссу нашей литературы, котораго впослѣдствіи одинаково высоко цѣнили какъ Герценъ, такъ и Огаревъ. Зато многіе изъ иностранныхъ писател§й привлекаютъ его вниманіе, многими онъ зачитывается очень усердно.

Самымъ первымъ, самымъ любимымъ во время жизни въ Вяткѣ, былъ у него попрежнему Шиллеръ. Въ немъ онъ видѣлъ то же стремленіе въ высь небесную, какимъ былъ охваченъ самъ, тѣ-же идеалы, особенно въ драмѣ „Донъ-Карлосъ“. Рядомъ съ Шиллеромъ и Жанъ Поль Рихтеромъ онъ очень усердно читалъ Гёте, особенно его „Wanderjahre“ и „Фауста“; въ положеніи котораго усматривалъ сходство съ собой до тюрьмы и ссылки.

Рядомъ съ великими произведеніями нѣмецкаго языка, которымъ онъ здѣсь занимался ради усовершенствованія у доктора Богословіи — Беннера, онъ читалъ и классическія произведенія итальянской литературы. Будучи знакомъ уже съ Данте и Сильвіо Пелико, онъ въ Вяткѣ зачитывается романомъ извѣстнаго Манцони: „Promessi sposi“ (Обрученные). Какъ подражаніе заглавію этого романа, мы встрѣчаемъ у него итальянское названіе первой статьи изъ его воспоминаній: „I maestri“ (Учителя). Рядомъ съ нѣмецкими и итальянскими классиками онъ читалъ и французскія произведенія. Онъ былъ въ курсѣ всѣхъ замѣчательныхъ новостей французской литературы. Съ особеннымъ удовольствіемъ читалъ онъ произведенія Гюго, Жоржъ Зандъ; на нихъ указывалъ и Натальѣ Александровнѣ, совѣтуя непремѣнно прочесть „Notre Dame de Paris“.

Незнаніе англійскаго языка закрывало для него богатый источникъ литературныхъ интересовъ Англіи. Однако, онъ не могъ остаться холоденъ и равнодушенъ къ великому генію англійской литературы — къ Шекспиру. Въ „Перепискѣ“ онъ останавливается на драмѣ „Гамлетъ“. Его до того поразилъ художественный образъ героя драмы, что онъ непремѣнно хочетъ подѣлиться съ Натальей Александровной чувствомъ совсѣмъ новаго наслажденія. Хоть и мраченъ и удручающъ образъ, но онъ хочетъ, чтобы Наталья Александровна прочла драму и для этого даритъ ей ее къ свѣтлому дню. Въ Шекспирѣ, писалъ онъ невѣстѣ нѣтъ ничего утѣшающаго; глубокое презрѣніе къ людямъ одушевило его, и даже страданія въ немъ нѣтъ, онъ прямо указываетъ на смердящія раны человѣка и еще улыбается. Гамлета можно принять за типъ всѣхъ его сочиненій, и, но смотря на то, что я десять разъ читалъ „Гамлета“, всякое слово его обливаетъ холодомъ и ужасомъ. Гамлетъ добродѣтеленъ, благороденъ по душѣ, но мысль — отмститъ за отца — овладѣла имъ, и когда онъ поклялся отомститъ убійцѣ отца, тогда узналъ, что этотъ убійца — его родная мать. И что-же съ нимъ сдѣлалось послѣ перваго отчаянія? Онъ началъ хохотать, и этотъ хохотъ адскій ужасный продолжается во всю пьесу. Горе человѣку, смѣющемуся въ минуту грусти: душа его сломана, и нѣтъ ей спасенія. Вотъ тебѣ, ангелъ мой, остальное ты увидишь, — кромѣ сильнѣйшаго генія, никто не сладилъ-бы съ такой трудной темою, но душа Шекспира была необъятна».

Изъ упомянутыхъ уже произведеній, напр., «Германскаго Путешественника» мы узнаемъ, какой большой, какой богатой эрудиціей обладалъ Герценъ въ вятскій періодъ своей жизни. Это былъ не математикъ, не естественникъ только, это былъ молодой человѣкъ широкаго общаго образованія. Какая масса книгъ была прочитана имъ за университетскій и вятскій періодъ, книгъ, не имѣющихъ никакого отношенія къ его факультетской спеціальности. Рядомъ съ изученіемъ физико-математическихъ наукъ; его умъ былъ занятъ сильно и глубоко исторіей европейскихъ народовъ, къ которой онъ имѣлъ интересъ еще съ дѣтства, когда онъ углублялся въ сравненіе историческихъ лицъ русскаго государства съ европейскими. Не говоря уже о Франціи, которая въ этотъ періодъ исключительно интересовала его, особенно однимъ своимъ эпизодомъ — французской революціей, которую онъ успѣлъ изучить подробно и основательно — настолько, что узналъ близко всѣхъ ея героевъ, но и исторія Англіи, Германіи составляли предметъ его живѣйшаго интереса… Лафайэтъ, Паскаль, Малербъ, Карлъ Нодье, m-me Staël, Екатерина II въ своихъ отношеніяхъ къ Вольтеру и т. д., и т. д. — все было предметомъ не только интереса, но и серьезнаго его изученія. Кандидатъ физико-математическаго отдѣленія не уступалъ въ знаніяхъ гуманитарныхъ наукъ ни историку, ни филологу.

IV.

Герценъ провелъ въ Вяткѣ два съ половиною года. Судьба, забросивъ его въ такую глушь, давала просторъ научнымъ и литературнымъ занятіямъ. Обезпеченный съ матерьяльной стороны заботами отца, который ничего не жалѣлъ для него, Герценъ имѣлъ полную возможность покупать книги, быть въ курсѣ европейскихъ умственныхъ движеній. Отецъ давалъ ему по четыре тысячи рублей въ годъ, не считая затратъ на «монтировку дома» въ Перми и въ Вяткѣ, что было поручено Карлу Ивановичу Зонненбергу, исполнявшему разныя порученія старика Яковлева.

Два съ половиною года, проведенные въ Вяткѣ, были переполнены литературными интересами: здѣсь Герценъ не только много читалъ, но также и много писалъ. Рядомъ съ передѣлкой и исправленіемъ своихъ раннихъ произведеній, какъ Гоффманъ, Германскій путешественникъ Легенда о св. Ѳеодорѣ, здѣсь было написано и очень много новаго. Въ «Перепискѣ» указывается около пятнадцати произведеній: тутъ есть и повѣсти, и статьи, автобіографическія записки, и даже романъ.

По пріѣздѣ въ Вятку Герценъ принимается за разсказъ «Вторая Встрѣча», которая въ одной изъ слѣдующихъ передѣлокъ была переименована въ «Человѣкъ въ венгеркѣ». Объ этомъ «человѣкѣ въ венгеркѣ» разсказывается и въ «Запискахъ» Герцена. Но, кромѣ этого послѣдняго вида, разсказъ уцѣлѣлъ и дошелъ до насъ и въ своей первоначальной редакціи, написанной 10 марта 1836 года и посвященной «барону Ужальскому», какъ звали въ товарищескомъ кружкѣ Н. Х. Кетчера. Этотъ разсказъ напечатанъ въ 1882 году въ «Русской Мысли» въ декабрѣ.

Герценъ описываетъ здѣсь свою встрѣчу въ Перми съ однимъ ссыльнымъ полякомъ, который поразилъ его своей твердостью, стойкостью, выносливостью характера, сохранившаго, несмотря на всѣ перипетіи жизни, суровыя испытанія, мягкость и глубокое чувство. При прощаньи полякъ далъ Герцену на намять чугунное кольцо съ руки и сказалъ: «Не бросай его. Ты молодъ, твоя судьба еще перемѣнится, страданія не подавятъ твоей жизни. Но ты, можетъ, будешь счастливъ, тогда береги свою душу; тогда, взглянувъ нечаянно на это кольцо, вспомни нашъ разговоръ». Герценъ далъ ему въ обмѣнъ золотую запонку отъ сорочки, — и они разстались.

Въ позднѣйшемъ видѣ этого разсказа, въ томъ, который вошелъ въ «Записки», мы встрѣчаемъ массу измѣненій и отступленій. Тамъ полякъ имѣетъ фамилію Цыхановича. Герценъ съ нимъ встрѣчается въ квартирѣ польскаго ксендза, а не у хозяина грузина, какъ разсказывалось раньше. Тамъ говорится, что Герценъ видѣлся съ ссыльнымъ полякомъ два раза: въ квартирѣ грузина и на городскомъ бульварѣ, гдѣ полякъ занимался по обыкновенію гербаризаціей. Въ разсказѣ, вошедшемъ въ «Заииски», описываются четыре встрѣчи: у ксендза, на бульварѣ, на квартирѣ Цыхановича, къ которому Герценъ приходитъ передъ отъѣздомъ проститься, и, наконецъ, въ четвертый разъ, когда авторъ уже совсѣмъ былъ готовъ къ отъѣзду и, нечаянно взглянувъ въ окно, увидалъ Цыхановича. "Ну, слава Богу, сказалъ послѣдній, я вотъ четвертый разъ прохожу, чтобы проститься съ вами хоть издали, но вы все не видали.

«Глазами, полными слезъ, поблагодарилъ я его. Это нѣжное, женское вниманіе глубоко тронуло меня. Безъ этой встрѣчи мнѣ нечего было-бы пожалѣть въ Перми».

Аксессуарныя подробности разсказа здѣсь почти всѣ измѣнены: вмѣсто шутливо описаннаго обѣда у важнаго лица, въ «Запискахъ» много говорится о положеніи поляковъ вообще, о Муравьевѣ и т. д.; на мѣсто нѣжной чувствительности, отзывавшейся сентиментальностью и нѣмецкимъ романтизмомъ, здѣсь выступаетъ серьезность и безпощадность, какія старался развивать въ себѣ авторъ послѣ смерти жены. Даже самое слово «ты», съ которымъ въ ранней редакціи къ нему обращается ссыльный полякъ, отдаетъ Жуковскимъ и Шиллеромъ, которые въ вятскій періодъ, какъ уже мы видѣли, владѣли душой Герцена. Въ «Запискахъ» это «ты» замѣнено серьезнымъ дружескимъ «вы», какъ и то чугунное кольцо, которое ему даетъ на память полякъ, замѣняется здѣсь нѣсколькими звеньями желѣзной цѣпочки, которыя Цыхановичъ даетъ въ обмѣнъ за золотую запонку, предложенную Герценомъ.

Изъ сличенія этихъ обоихъ разсказовъ ясно выступаетъ то усердіе, и упорство, съ которыми Герценъ трудился надъ созданіемъ своихъ произведеній. Громадный талантъ не упразднялъ труда: каждая вещь выдерживала нѣсколько редакцій, при чемъ нѣкоторыя, какъ, напримѣръ, сейчасъ приведенная, представляли произведенія, написанныя вполнѣ сызнова.

Вслѣдъ за «Второй Встрѣчей» Герценъ пишетъ, «Третью», которая, разумѣется, тоже имѣла нѣсколько редакцій. Одна изъ нихъ носила названіе: «Шведъ». П. В. Анненковъ полагаетъ, что подъ этимъ именемъ Герценъ изображаетъ встрѣчу съ Л. А. Витбергомъ, которая въ значительно измѣненномъ видѣ впослѣдствіи вошла въ «Записки». Но, насколько это предположеніе вѣрно, судить трудно, такъ какъ раннія редакціи этого разсказа до насъ не дошли.

Занимаясь созданіемъ «Встрѣчъ», Герценъ писалъ невѣстѣ 29 іюня 1836 года: "Теперь планъ этого сочиненія расширился. Все яркое, цвѣтущее моей юности я опишу отдѣльными статьями, вымышленными по формѣ, но истинными по смыслу. Эти статейки вмѣстѣ я назову: «Юность и Мечты».

Невыѣзжавшій никуда до Тюрьмы и ссылки, кромѣ подмосковныхъ имѣній отца, Герценъ при своей живости и наблюдательности не могъ не набираться по дорогѣ въ Пермь и въ Вятку новыхъ впечатлѣній. Новыя мѣста, новые обычаи, этнографическія особенности видѣнныхъ городовъ и губерній, разумѣется, останавливаютъ на себѣ его вниманіе. И онъ пишетъ рядъ этнографическихъ статей, то объ одной Вяткѣ, то «Письма о Казани, Перми и Вяткѣ». Статью «о Вяткѣ» онъ даже думалъ было напечатать и для этого отослалъ ее къ Полевому. Но почему-то она не была напечатана. Изъ Владиміра уже въ 1838 году онъ писалъ друзьямъ: "Вятскія письма такъ показались мнѣ плоски, что я чуть ихъ не сжегъ. Писались-же они собственно лѣтомъ 1837 года,, и тогда-же Герценъ находилъ, что въ тонѣ ихъ «чувствуется клеймо самой злой, ядовитой ироніи» и былъ увѣренъ, что письма не понравятся невѣстѣ, такъ какъ къ нимъ виньеткой можетъ служить Тифонъ.

Но еще много раньше этнографическихъ статей, какъ разъ, должно быть, за созданіемъ «Второй Встрѣчи» у него мелькнула мысль о повѣсти и тутъ-же сложился планъ. Онъ хотѣлъ изобразить въ ней «человѣка, одареннаго высокой душой и маленькимъ характеромъ, человѣка, который въ минуту размышленія отряхиваетъ прахъ земли и въ слѣдующую затѣмъ платитъ дань всѣмъ предразсудкамъ, оттого что слабый характеръ согнутъ, подавленъ толпою, не можетъ выработаться изъ мелочей». Но прежде чѣмъ приняться за выполненіе плана намѣченной работы, ему хотѣлось знать — понравится-ли такая мысль невѣстѣ. Наталья-же Александровна нашла, что мысль не только хороша, но будучи развита въ повѣсть, можетъ еще принести пользу. Она далека была отъ подозрѣнія, что Герценъ, изображая въ повѣсти человѣка съ слабымъ характеромъ, имѣлъ въ виду свой увлекающійся страстный темпераментъ. Въ концѣ того-же апрѣля мѣсяца планъ повѣсти уже разростается. Онъ задумываетъ превратить ее въ романъ, «который поглотитъ въ себѣ и ту тему, о которой писалъ тебѣ въ прошломъ письмѣ — говоритъ онъ невѣстѣ — и много изъ моей собственной жизни. Я рѣшительно хочу въ каждомъ сочиненіи моемъ видѣть отдѣльную часть жизни души моей;, пусть впечатлѣнія, которымъ я подвергался, выражаются отдѣльными повѣстями, гдѣ все вымыселъ, но основа — истина».

Творчество неусыпно развивалось; одинъ новый планъ, одна новая тема смѣнялась другою; работа обступала его со всѣхъ сторонъ. За этимъ планомъ широкаго, всепоглощающаго романа, который, возможно думать, разрабатывался во Владимірѣ, подъ названіемъ «Тамъ», уже мелькаетъ планъ новой повѣсти: «Студентъ». Но не слѣдуетъ предполагать, что Герценъ хотѣлъ здѣсь изобразить жизнь университетской молодежи съ ея идеалами, стремленіями къ кипучей дѣятельности. Герценъ въ періодъ сильнаго развитія своего чувства къ двоюродной сестрѣ, какъ мы знаемъ, вмѣстѣ съ нею уходилъ отъ жизни къ небу и былъ полонъ вѣры въ таинственное. Въ этомъ-же поддерживало его и чтеніе массонскихъ книгъ. Повѣсть «Студентъ» несетъ на себѣ слѣды того настроенія, какимъ былъ охваченъ авторъ въ это время. Герценъ думалъ изобразить здѣсь студента-медика за его занятіями въ анатомическомъ театрѣ. Тамъ студентъ, занимаясь, вдругъ поражается красотою лица женщины изучаемаго трупа. Влюбляется въ нее и весь отдается страстному, жгучему желанію отыскать средство — оживить покойницу. Въ отыскиваніи жизненнаго элексира проходитъ вся его жизнь. Ужъ онъ зачахъ въ своихъ поискахъ и близится къ концу, но тѣмъ не менѣе продолжаетъ вѣрить въ возможность и скорое исполненіе своихъ желаній.