"Капитанская дочка" Пушкина

«Капитанская дочка» Пушкина

Историко-критический этюд

ВВЕДЕНИЕ

С чувством весьма понятной робости мы приступаем к разбору «Капитанской дочки» — этого гениального создания великого русского поэта, в котором он явил неувядаемый образец художественного совершенства и достиг крайних граней искусства. Строгая критика может указать на некоторые недостатки и пробелы и в «Евгении Онегине», и в «Борисе Годунове», но в «Капитанской дочке» нет слабых мест: она принадлежит к числу тех вечно юных и чарующих произведений, которые никогда не утрачивают своего значения и лучше которых в том же роде ничего нельзя себе представить. «Капитанская дочка» — единственный русский роман, который может выдержать какое угодно сравнение и на который мы можем смело указать и германо-романской Европе, и нашим соплеменникам-славянам как на непререкаемое доказательство изумительной мощи русского народного гения, сказавшейся в особенно ныне распространенном и любимом роде поэзии, то есть в области романа, заполонившей собою чуть не всю современную изящную литературу. «Капитанскую дочку» мы смело можем противопоставить и «Дон-Кихоту» Сервантеса, и романам Гете, Вальтера Скотта, Жорж Cанд, Диккенса и Теккерея. Не говорим уже о сомнительных творениях тех звезд второй и третьей величины, которые теперь мерцают или недавно мерцали на сереньком небосклоне заграничной беллетристики: сравнивать «Капитанскую дочку» с этими творениями, а Пушкина с их авторами значило бы впасть в своего рода кощунство. «Капитанская дочка», подобно картинам Рафаэля или операм и Requiem’у Моцарта, никогда не будет забыта и всегда будет служить предметом изумления, восторгов и тщательного изучения. И в то время, когда все светила нашей современной литературы канут в Лету, слух о «Капитанской дочке»

…пройдет по всей Руси великой, —

и чудный роман получит громкую известность во всем цивилизованном мире как одно из самых законченных, гармоничных и прелестных эпических созданий. В наше время, когда рабское копирование «растрепанной действительности» принимается за художественную правду, а бесцельное ковыряние в человеческой душе — за глубокое знание человеческого сердца, «Капитанская дочка» не может пользоваться такою популярностью, какая ей подобает. Но когда теперешняя испорченность вкуса уступит место более здравым пониманиям прекрасного, «Капитанская дочка» наложит яркий отпечаток на наших романистов, и они будут воспитывать на ней свой талант. Определяя значение Пушкина, Гоголь некогда писал: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа. Это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в той же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла». То же самое можно сказать и о «Капитанской дочке», ибо из всех пушкинских произведений преимущественно в ней отразились русская природа, русская душа, русский язык и русский характер в той чистоте и в той очищенной красоте, которая столь поражала Гоголя в Пушкине.

Мы знаем, что многие не согласятся с нашим взглядом на «Капитанскую дочку» и найдут, что мы преувеличили ее значение. Нам, конечно, прежде всего укажут на Гоголя и на его «Мертвые души». Но можно ли ставить на одну доску с «Капитанскою дочкой» неоконченные «Мертвые души», в которых нет ничего, кроме гениально набросанных и ничем не связанных между собой силуэтов, сцен и картин, имевших в виду отразить, но не отразивших всю Россию. Гоголь знал себе цену. Он никогда не упускал из виду той разницы в разносторонности, широте и глубине дарования, которою он и отличался от своего учителя. Благоговение и смирение, с которыми он говорил о нем, определяют точку зрения, с какой надлежит смотреть на отношение «Капитанской дочки» к «Мертвым душам». «Капитанская дочка» — одно из чудес искусства; «Мертвые души» — это хотя и грандиозно задуманное, но не достроенное здание, в котором ничего нельзя рассмотреть, за лесами и грудами строительных материалов, кроме мастерски воздвигнутого первого этажа и кое-каких сооружений второго.

А романы графа Л. Н. Толстого, Тургенева и Достоевского? Неужели они не выдерживают ни малейшего сравнения с «Капитанскою дочкой»? Без сомнения. Мы можем с гордостью указать на них, если иностранцы будут спрашивать, есть ли у нас Флоберы, Додэ, Шпильгагены и т. д. — и только. Но французскою литературой весь мир интересуется не ради Флобера и Додэ, а ради Мольера, Расина и Корнеля, так же точно, как английская литература пользуется всемирною известностью не потому, что в Англии есть Уйд, а потому, что у нее есть Шекспир, Вальтер Скотт и Байрон. Не будем же предаваться литературным мечтаниям о тех из наших романистов, которым история литературы отведет такое же место, какое она отвела таким, бесспорно, талантливым, но не гениальным писателям, как Озеров, Батюшков, князь Шаховской и другие. За последние 50 лет русский роман оттеснил на задний план и русскую лирику, и русскую драму, но «Капитанская дочка» по-прежнему остается для наших романистов недосягаемым идеалом, к которому они могут только стремиться, ибо из всех наших романов одна «Капитанская дочка» дает полное и наглядное представление о том, что такое художественная правда, в чем заключается разгадка слияния простоты с совершенством формы и как нужно воспроизводить русскую действительность; по своему же стилю и по его выдержанности «Капитанская дочка» в полном смысле слова бесподобное произведение, и нам, русским, следует дорожить им и чтить его, как один из величайших памятников, какие создавало и когда-либо создаст русское искусство.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Выводы нашей критики о «Капитанской дочке». — Отсутствие критических статей, специально посвященных «Капитанской дочке». — Равнодушие, с которым встретило наше общество этот роман. — Письмо князя Одоевского по поводу «Капитанской дочки». — Суждения, высказанные о ней Белинским. — Отзыв Гоголя. — Отзыв Анненкова. — Взгляд Григорьева на «Капитанскую дочку» в связи с его же взглядами на значение повестей и типа Белкина. — Мнение г. Страхова о «Капитанской дочке» и об ее особенностях и высоких достоинствах как образчике нового, созданного Пушкиным, рода повествовательных произведений — семейной хроники. — Параллель Чернышевского между пушкинской и гоголевской прозой и его точка зрения на «капитанскую дочку». — Оценка «Капитанской дочки», сделанная г. Скабичевским. — Господин Незеленов о «Капитанской дочке». — Почему «капитанская дочка» доселе пользуется столь незначительною популярностью и стоит, в смысле школы, каким-то особняком в нашей литературе?

«Капитанская дочка», этот непревзойденный образец русского романа вообще и русского исторического романа в частности, принадлежит, как это ни странно, к числу литературных явлений, которыми наша критика занималась очень мало. О некоторых повестях и драмах более даровитых представителей школы, созданной Пушкиным и Гоголем, можно найти в наших журналах целые десятки более или менее обстоятельных статей, но о «Капитанской дочке» у нас нет ничего, кроме 5—6 небольших заметок. Если собрать их вместе, составится небольшая брошюра в четверть или в полпечатного листа, вроде миниатюрных изданий, выпускаемых для детей и народа. А между тем «Капитанская дочка» причисляется обыкновенно к лучшим классическим произведениям нашей словесности, составляет предмет обязательного изучения в наших среднеучебных заведениях; но те похвалы, которыми ее осыпают, сильно смахивают на общие места, прикрывающие отсутствие ясной мысли и точного понимания дела. А все потому, что «Капитанская дочка», как и другие великие создания Пушкина, опередила свой век, не была понята современниками, да и по сие время не оценена по достоинству.

Казалось бы, что появление «Капитанской дочки» должно было произвести громадное впечатление на людей пушкинской эпохи, что оно должно было вызвать всеобщий восторг; как великое художественное откровение, знаменующее собою громадный литературный переворот. Ничуть не бывало. «Капитанскую дочку» постигла такая же участь, как «Бориса Годунова» и другие, вполне зрелые произведения Пушкина. Она не возбудила в массе читающей публики ни изумления, ни энтузиазма. Ее значение уразумели лишь весьма немногие, близкие к Пушкину, лица, или, вернее сказать, чуть ли не один Гоголь. Все же остальные, не заметив в чудном романе поэта ничего особенного, отнеслись к нему сдержанно и как бы с некоторым недоумением. «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан» и даже «Руслан и Людмила» породили гораздо больше толков, чем «Капитанская дочка», самое законченное и поистине дивное прозаическое произведение поэта.

Этого мало. Если сравнить впечатление, произведенное на русскую публику «Капитанской дочкой», с впечатлением, произведенным на нее «Юрием Милославским», то окажется, что шумный успех, выпавший на долю романа Загоскина, совершенно затмил собою тот скромный успех, которым сопровождалось появление гениального пушкинского романа. В своих воспоминаниях о Загоскине С. Т. Аксаков говорит, что восхищение «Юрием Милославским» было всеобщим. «Публика обеих столиц и вслед за нею, или почти вместе с нею, публика провинциальная, пришла в совершенный восторг… Все обрадовались „Юрию Милославскому“ как общественному и приятному событию; все обратились к Загоскину: знакомые и незнакомые, знать, власти, дворянство и купечество, ученые и литераторы — обратились со всеми знаками уважения, с восторженными похвалами; все, кто жили или приезжали в Москву, ехали к Загоскину; кто были в отсутствии — писали к нему. Всякий день он получал новые письма, лестные для авторского самолюбия». С 1829 до 1852 год «Юрий Милославский» выдержал восемь изданий и получил самое широкое распространение среди всех грамотных людей России. Его с увлечением читали и перечитывали и в барских хоромах, и в крестьянских избах. Да, и в крестьянских избах! С. Т. Аксаков говорит, что он знавал торговых крестьян, которые рассказывали «Юрия Милославского» безграмотным крестьянам, и что он встречал простолюдинов, которые знали не только «Юрия Милославского», но и другие, после него вышедшие, романы и повести Загоскина. Сильное впечатление, произведенное «Юрием Милославским», сказывалось, между прочим, и в не лишенных комизма формах. В продаже появилось огромное число табакерок и набивных платков с изображением разных сцен из этого романа. Эти табакерки и платки развозились по всей России и поддерживали известность сочинителя. Словом, успех «Юрия Милославского» был полный, — такой успех, на какой, вероятно, уж никак не рассчитывал автор.

Ничего подобного не было, когда семь лет спустя после появления в печати «Юрия Милославского» была напечатана в четвертой книжке «Современника» за 1836 год «Капитанская дочка». «Капитанскую дочку», конечно, все прочли и похвалили, но она не вызвала ни общих восторгов, ни горячих споров, ни шумных толков. Ее сомнительный успех можно назвать succés d’honneur. Никто не произнес слова осуждения, никто не решился заявить во всеуслышание, что «Капитанская дочка» плохая вещь, но равнодушие, с каким она была встречена, говорило само за себя: «Капитанская дочка» не удовлетворила общих ожиданий и вызвала в массе читающей публики нечто вроде разочарования. Что делать? «Капитанская дочка» ей пришлась не по плечу. Вот почему она и предпочитала ей «Юрия Милославского».

Значение «Капитанской дочки» было плохо понято даже в близких к Пушкину литературных кружках. До нас дошло лишь одно единственное письмо, полученное Пушкиным по поводу его романа. Письмо это принадлежит князю Одоевскому. Князь Одоевский был один из образованнейших людей своего времени и высоко ценил Пушкина. Как же он отнесся к «Капитанской дочке»? Самым поверхностным образом.

«Капитанскую дочку, — писал Одоевский, — я читал два раза и буду о ней говорить особо в „Литературных добавлениях“. Комплиментов вам в лицо делать не буду; вы знаете все, что я о вас думаю и к вам чувствую. Но вот критика не в художественном, но в читабельном отношении». После этого предисловия следует целый ряд замечаний о мнимых недостатках «Капитанской дочки». Бегло перечисляя эти недостатки, князь Одоевский весьма благодушно учит Пушкина, как можно было бы исправить их. «Пугачев, — говорит он, — слишком скоро после того, как о нем в первый раз упоминается, нападает на крепость; увеличение слухов не довольно растянуто; читатель не имеет времени побояться за жителей Белогорской крепости, как она уже взята. Семейство Гриневых хотелось бы видеть еще раз после всей передряги: хочется знать, что скажет Гринев, увидев Машу с Савельичем… Швабрин набросан прекрасно, но только набросан: для зубов читателя трудно пережевать его переход из гвардии офицеров в сообщника Пугачева. По выражению Иосифа Прекрасного (князь Одоевский говорит здесь о бароне Брамбеусе, то есть о Сенковском), Швабрин слишком умен и тонок, чтобы поверить возможности успеха Пугачева, и не довольно страстен, чтобы из любви к Маше решиться на такое дело. Маша так долго в его власти, а он не пользуется такими минутами. Покамест Швабрин для меня имеет много нравственно чудесного; может быть, как прочту в третий раз, лучше пойму».

Князь Одоевский безусловно восхищался только Савельичем и Пугачевым. «Савельич, — писал он, — чудо. Это лицо самое трагическое, то есть которого больше всех жаль в повести. Пугачев тоже чудесен. Он нарисован мастерски». В заключение своего поверхностного и легкомысленного отзыва о великом создании великого поэта князь Одоевский прибавлял: «О подробностях не говорю, об интересе тоже: я не мог ни на минуту оставить книги, читая ее даже не как художник, но стараясь быть просто читателем, добравшимся до повести».

Очевидно, что князю Одоевскому нравилась «Капитанская дочка», но нравилась, как ему нравилось все, что писал Пушкин. И тон, и содержание письма доказывают, что кн. Одоевский не давал себе ясного отчета, что он имеет дело с исключительным произведением, о котором нельзя говорить слегка и к которому нельзя прилагать масштаба мелкой и «читабельной» критики. Кн. Одоевский не понял Швабрина, ибо не вдумался в его характер. Он не понял и цели, с которою так быстро следует в «Капитанской дочке» событие за событием в главах, посвященных пугачевщине и приступу. Поэт с умыслом ускорил взятие крепости и не растянул слухов о появлении самозванца, ибо Пугачев пал, как снег на голову, на бедного Рейнсдорпа и на всю местную администрацию, не давая ей опомниться и переходя от победы к победе, быстро следовавшим одна за другой. То, что сделал Пушкин глубоко обдуманно и с тонким пониманием дела, кн. Одоевский отнес к его промахам и счел себя вправе давать ему советы.

Не далеко ушли от рассуждений князя Одоевского и рассуждения Белинского о «Капитанской дочке».

Белинский, находившийся во вторую половину своей литературной деятельности под сильным влиянием Жорж Санд, Герцена, Пьера Леру, Прудона и т. д., не мог, конечно, сочувствовать тогда тем бытовым и нравственным, чисто народным и чисто русским симпатиям, которые выказал Пушкин в «Капитанской дочке». Но этим одним нельзя объяснить той близорукости и холодности, которые замечаются в отзывах Белинского о пушкинском романе. Он, видимо, не особенно нравился ему и не особенно поразил его: Белинский говорил о «Капитанской дочке» весьма сдержанно даже и в те годы, когда еще не усвоил себе отрицательного взгляда на коренные основы русской жизни. Понимая ее художественный достоинства, он замалчивал их и сопровождал свои двусмысленные похвалы оговорками, сильно умалявшими значение его похвал.

В литературной хронике «Московского наблюдателя» за 1838 год, давая отчет о последних произведениях Пушкина, Белинский упоминал вскользь и о «Капитанской дочке», уделив ей всего четыре строчки, причем поставил Пушкину в пример Гоголя. «О, таких повестей (как „Капитанская дочка“) еще никто не писал у нас, и только один Гоголь умеет писать повести, еще более действительные, более конкретные, более творческие — похвала, выше которой у нас нет похвал» (Сочинения Белинского. Т. II. С. 329).

В 1839 году Белинский написал восторженную статью о «Ледяном доме» и «Басурмане» Лажечникова (Сочинения Белинского. Т. III). Эта статья наводит на мысль, что «Ледяной дом» произвел на критика более сильное впечатление, чем «Капитанская дочка». По словам Белинского, он был некоторое время подавлен обаянием «Ледяного дома». «Помню я, говорит Белинский, как мучил меня „Ледяной дом“, как какая то неразгаданная загадка, как сбирался я тогда написать о нем огромную статью (здесь речь идет о 1835 годе, когда вышло первое издание „Ледяного дома“), живо и увлекательно раскрыть все его красоты и как не мог написать ни строки… Тяжесть подвига подавляла силы… По крайней мере, так казалось мне тогда». Говоря о Лажечникове, Белинский ни единым словом не обмолвился о неизмеримом превосходстве «Капитанской дочки» над «Ледяным домом». В статье, о которой идет речь, Белинский мимоходом замечает даже, что у нас нет еще ни одного истинно русского романа, и тем самым как бы дает понять, что и «Капитанскую дочку» нельзя считать образцовым произведением.

Два года спустя после статьи о Лажечникове, говоря о посмертных сочинениях Пушкина, Белинский снова высказал свой взгляд на «Капитанскую дочку», причем ставил ее ниже «Дубровского», оставшегося после смерти поэта в черновом наброске. «Повесть „Дубровский“, — писал он, — совершенно новая и доселе неизвестная публике. Это одно из величайших созданий гения Пушкина. Верностью красок и художественною отделкой она не уступает „Капитанской дочке“, а богатством содержания, разнообразием и быстротою действия далеко превосходить ее» (Т. V. С 321).

Таким образом, «Капитанская дочка», если верить Белинскому, должна быть поставлена на второе место, как по сравнению с повестями Гоголя, так и между прозаическими сочинениями самого Пушкина.

Начиная с 1843 до 1846 года Белинский посвятил Пушкину одиннадцать больших статей, составляющих в общей сложности около 600 страниц восьмого тома его сочинений. Но и здесь Белинский не дал себе труда остановиться со вниманием на «Капитанской дочке» и посвятил ей в конце последней статьи всего полстраницы. «„Капитанская дочка“, — говорит он, — нечто в роде „Онегина“ в прозе. Поэт изображает в ней нравы русского общества в царствование Екатерины. Многие картины по верности, истине содержания — чудо совершенства. Таковы портреты отца и матери героя, его гувернера-француза и, в особенности, его дядьки из псарей, Савельича, этого русского Калеба, Зурина, Миронова и его жены, их кума Ивана Игнатьича, наконец, самого Пугачева с его господами генералами; таковы многие сцены, которых, за их множеством, не находим нужным пересчитывать». Прочитав эти строки можно подумать, что Белинский признает «Капитанскую дочку» гениальною вещью. Но он говорит в заключение своего беглого разбора вот что: «Ничтожный, бесцветный характер героя повести и его возлюбленной Марьи Ивановны и мелодраматический характер Швабрина, хотя принадлежат к резким недостаткам повести, однако, не мешают ей быть одним из замечательных произведений русской литературы». Такова была последняя и весьма сдержанная похвала, которую воздал Белинский «Капитанской дочке», поставив ее на одну доску со многими другими замечательными произведениями нашей бедной словесности. Его мнение долго считалось у нас непогрешимым, и его голословный, ни на чем не основанный отзыв о характерах Гринева, Марьи Ивановны и Швабрина доселе принимается многими за истину, не подлежащую сомнению.

Интересно, что в своей последней статье о Пушкине Белинский говорит о «Дубровском» далеко не то, что говорил о нем прежде. «„Дубровский“, — замечает он, — pendant к „Капитанской дочке“. В обеих преобладает пафос помещичьего принципа, и молодой Дубровский представлен Ахиллом между людьми этого рода — роль, которая решительно не удалась Гриневу, герою „Капитанской дочки“. Но Дубровский, несмотря на все мастерство, какое обнаружил автор в его изображении, все-таки остался лицом мелодраматическим и не возбуждающим к себе участия. Вообще вся эта повесть сильно отзывается мелодрамой». И несмотря на такой взгляд на «Дубровского», сильно отличающийся от взгляда, высказанного под живым впечатлением первого знакомства с «Дубровским», Белинский не взял назад своих слов о сравнительном достоинстве «Капитанской дочки» и «Дубровского»; можно думать, он навсегда остался при том мнении, что «Капитанская дочка», в общем, ниже «Дубровского» — романа, конечно, превосходного, но не получившего той законченности, которою отличается «Капитанская дочка», и стоящего, несмотря на изумительно мастерскую обрисовку характера Кириллы Петровича, несравненно ниже ее. Итак, Белинский не обошел «Капитанской дочки» гробовым молчанием, но он уделил ей меньше внимания, чем другим, даже второстепенным, произведениям Пушкина. Отношение Белинского к «Капитанской дочке» — один из его тяжких литературных грехов. Доселе у нас держится мнение, что приговоры Белинского над всеми более или менее крупными явлениями русской словесности его эпохи безусловно верны и что каждому из них он отвел надлежащее место. Но уже одно то обстоятельство, что он оставил без подробного разбора «Капитанскую дочку» и не выяснил ее громадного значения для русской прозы, доказывает, что к взглядам Белинского нужно относиться с большою осторожностью и что их давно следовало бы подвергнуть тщательному пересмотру.

Первый, кто понял и выразил со всей ясностью громадное историко-литературное значение «Капитанской дочки» как одного из гениальнейших созданий Пушкина и вообще литературы всех времен и народов, был Гоголь. У нас до сих нор еще мало ценят его критические статьи, а между тем в этих статьях, несмотря на их незначительный размер, можно найти не меньше глубоких замечаний, чем в двенадцати томах Белинского, и не только не меньше, а даже, пожалуй, больше. Белинский понимал, какой чуткий, прозорливый критик жил в Гоголе, и не раз пользовался его указаниями. Страница, посвященная «Капитанской дочке» в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (изданы в 1846 г.) принадлежит к числу лучших страниц нашей скудной критической литературы. Эта характеристика написана очень сжато, но она верна от первого слова до последнего. Вот что говорит Гоголь: «Все черты нашей природы в нем (Пушкине) отозвались, и все окинуто иногда одним словом, одним чутко найденным и метко прибранным прилагательным именем. Свойство это разрасталось в нем постепенно, и он откликнулся бы потом целиком на всю русскую жизнь так же, как откликался на каждую отдельную ее черту. Мысль о романе, который бы поведал простую безыскусственную повесть русской жизни, занимал его в последнее время неотступно. Он бросил стихи единственно затем, чтобы не увлечься ничем по сторонам и быть проще в описаниях, и самую прозу упростил он до того, что даже никто не нашел никакого достоинства в первых повестях его. Пушкин был этому рад и написал „Капитанскую дочку“, решительно лучшее произведение в повествовательном роде. Сравнительно с „Капитанскою дочкой“ все наши романы и повести кажутся приторною размазней. Чистота и безыскусственность взошли в ней на такую высокую степень, что сама действительность кажется перед нею искусственною и карикатурною. В первый раз выступили истинно русские характеры: простой комендант крепости, капитанша, поручик, сама крепость с единственною пушкой, бестолковщина времени и простое величие простых людей, все — не только самая правда, еще как бы лучше ее. Так оно и быть должно: на то и призвание поэта, чтоб из нас же взять нас и нас же возвратить нам в очищенном виде». Великий русский прозаик, конечно, знал, что говорил, когда назвал «Капитанскую дочку» решительно лучшим русским произведением в повествовательном роде, сравнительно с которым все наши романы и повести кажутся приторною размазней. Он, очевидно, ясно сознавал великое превосходство Пушкина не только над всеми современными ему русскими романистами вообще, но, в частности, и над ним, автором «Тараса Бульбы» и «Мертвых душ». Восторженная похвала, которую воздал Гоголь «Капитанской дочке», лучшая, похвала Пушкину, и русской критике остается только раскрыть весь ее смысл для того, чтобы выяснить значение «Капитанской дочки».

В книге Анненкова «А. С. Пушкин. Материалы для его биографии» (эта книга, как известно, вышла в свет в 1855 году в виде первого тома анненковского издания Сочинений Пушкина) критической оценке «Капитанской дочки» уделено всего лишь несколько строк, но в них так метко определены главные особенности пушкинской прозы и лучшего пушкинского романа, что нам нельзя обойти этих строк молчанием. Анненков показывает «Капитанскую дочку» «образцовым романом», «имеющим теплоту и прелесть исторических записок». Говоря о том, что мысль об историческом романе из русской жизни была любимым предположением Пушкина с 1826 года, когда им был написан «Арап Петра Великого», Анненков дает сжатую, но блестящую характеристику «Капитанской дочки» и ее стиля. «Никто более его (Пушкина) не был способен к созданию такого (исторического) романа: его ровный, невозмутимо спокойный рассказ, в котором без всякого усилия являются на сцену лица и происшествия, вполне живые и законченные; твердые стопы, какими ведет он происшествие, не замазывая пустых мест, не изукрашая и не пестря подробностей, что уже стало ныне необходимым условием успеха, все это упрочивало за Пушкиным возможность полного достижения задуманной им цели. Даже теперь, после мощных произведений Гоголя, рассказ Пушкина, светлый и мерно льющийся, как прозрачная струя, имеет обаятельную прелесть для чувства эстетически развитого…» Эта характеристика обличает писателя, глубоко изучившего Пушкина. Нельзя, однако, согласиться со всеми замечаниями Анненкова о «Капитанской дочке» и о пушкинской прозе вообще. Несомненно, говорит Анненков что по тону рассказа «Арап Петра Великого» и «Капитанская дочка» так схожи, как будто написаны вместе, хотя их разделяет целых девять лет. Так, с первого раза, добавляет Анненков, нашел Пушкин свой оригинальный стиль, чего другие не находят всю жизнь, несмотря на множество усилий". Анненков упустил из виду, что «Капитанская дочка» — венец пушкинской прозы и что «Арапу Петра Великого» далеко до нее. Правда, «Арапом» «Пушкин положил основание простому, безыскусственному, но точному и живописному языку, который остался его достоянием и не имел подражателей». Но в «Арапе» мы видим только первую, хотя и гениальную, попытку к созданию такого языка; а в «Капитанской дочке» мы уже имеем дело с его идеалом. Вообще Пушкин, как поэт-прозаик, вовсе не сразу нашел свой оригинальный стиль, и сам Анненков признает это, усматривая целую пропасть между «Капитанскою дочкой» и «Повестями Белкина», значение которых в общем он определяет совершенно верно, не повторяя близоруких суждений Белинского, свысока называвшего «Повести Белкина» «побасенками». То, к чему Пушкин только стремился в «Арапе Петра Великого» и в «Повестях Белкина», нашло свое полное выражение в «Капитанской дочке».

Из русских критиков 60-х и второй половины 50-х годов никто не указывал с такою настойчивостью на громадное значение «Капитанской дочки» и не упоминал о нем так часто, как Аполлон Григорьев. Он не дал подробного разбора «Капитанской дочки», но в отдельных, здесь и там разбросанных, замечаниях, очень ясно высказал свой взгляд на этот роман. На «Капитанскую дочку» он смотрел как на осуществление программы романа, набросанной Пушкиным в «Евгении Онегине».

Ни муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу,

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства,

Любви пленительные сны,

Да нравы нашей старины;

Перескажу простые речи

Отца иль дяди старика,

Детей условленные встречи

У старых лип, у ручейка,

Несчастной ревности мученья…

Поссорю вновь и, наконец,

Я поведу их под венец…

Когда поэт писал эти стихи, он, как выражается Григорьев, «еще не в силах был разделаться с давившим его призраком байронизма и только постигал своим пророческим предвидением, что все, о чем он полушутя, полусерьезно мечтал в „Евгении Онегине“, будет осуществлено или им самим, в пору его зрелости, или художниками последующих времен». Следя за борьбою Пушкина с разными типами и идеалами — со смутно чувственной струей псевдоклассицизма, с туманным романтизмом, с увлечением байроновским Чайльд-Гарольдом, Дон-Жуаном и т. д., — Григорьев придавал громадное значение повестям и романам Пушкина, особенно «Капитанской дочке» как выражению самобытного, чисто русского типа, которое выносил поэт в своей душе. «В Пушкине, — говорит Григорьев, — наше типовое не только сказалось, но и выразилось, то есть облеклось в высочайшую поэзию, поравнялось со всем великим, что он знал и на что отзывался своею великою душой, пробуждая в ней кровные, племенные симпатии». С этой точки зрения Григорьев определял и высокое значение «Капитанской дочки». «Капитанскую дочку» он всегда рассматривал в связи с «Повестями Белкина» и видел в ней, как и в этих «Повестях», первое проявление трезвого понимания русской действительности, бесхитростного, любовного отношения к ней и вместе с тем критического и даже иронического отношения к чуждым нашей жизни идеалам. «Все наши жилы бились в натуре Пушкина, в настоящее время литература наша развивает только его задачи — в особенности же тип и взгляд Белкина. Белкин, который писал в „Капитанской дочке“ хронику семейства Гриневых, написал и хронику семейства Багровых; Белкин и у Тургенева, и у Писемского, Белкин отчасти и у Толстого, ибо Белкин пушкинский был первым выражением критической стороны нашей души, очнувшейся от сна, в котором грезились ей различные миры». Говоря в другом месте о «Повестях Белкина», Григорьев так определяет их значение: «Перед нами предстал совершенно новый человек, великий протестант умалился до лица Ивана Петровича Белкина — лица, хотя несколько иронического, но все-таки подчиненного окружающей действительности». В Пушкине, замечает Григорьев в одной из своих статей, все — наше (разумеется, только, как у поэта, в благоухании): от любви к загнанной старине («Родословная моего героя») до сочувствия реформе («Медный всадник»); от наших странных увлечений эгоистически обаятельными идеалами до смиренного служения Савельича («Капитанская дочка»); от нашего разгула до нашей жажды самоуглубления, жажды «Матери пустыни». Но в «Капитанской дочке» воплотилось не одно «смиренное служение» Савельичей, и Григорьев отметил это, указав на мастерскую обработку таких чисто народных хищных типов, как Пугачев. В своих окончательных выводах Григорьев сводит значение «Капитанской дочки» к тому, что в ней, как и в «Повестях Белкина», и в «Летописи села Горохина», поэт достигает удивительного отождествления с воззрениями отцов, дедов и даже прадедов. Относясь с величайшим уважением к критической деятельности Белинского, Григорьев, однако, упрекал его в том, что он не оценил по достоинству повестей и романов Пушкина. «Пушкина-Белкина, — говорит Григорьев, — Белинский положительно не понял; великий нравственный процесс, который породил это лицо, и его созерцание у поэта, — процесс, который породил одни из высших его созданий („Капитанская дочка“, „Дубровский“, „Летопись села Горохина“) и вместе с тем исходные точки всей нашей современной литературы, — от него ускользнул, или, лучше сказать, заслонился от его зоркого ока нимбом теорий».

Григорьев был прав, обращаясь к Белинскому с только что приведенными упреками, хотя, как мы уже имели случай заметить, «нимбом теории» объясняется в данном случае далеко не все. Григорьев вернее Белинского понимал значение пушкинской прозы и очень остроумно истолковывал ее внутренний смысл вообще и повестей Белкина в частности. В этом отношении его взгляды, в общих чертах, имеют много общего со взглядами Гоголя. Григорьев понял и значение «Капитанской дочки» как поэтического воспроизведения русской старины и русского быта. Ошибка его заключалась лишь в том, что он придавал чересчур преувеличенное значение Ивану Петровичу Белкину и припутывал этот тип к таким произведениям поэта, которые не имеют с ним ничего общего. Белкин — комичное лицо, характеристика которого составляет у Пушкина совершенно самостоятельный художественный очерк (Предисловие от издателя), и это лицо, если и сливается по языку и миросозерцанию с каким-либо произведением поэта, так разве только с «Летописью села Горохина». Белкин стоит особняком не только от «Капитанской дочки», с которою сближает его Григорьев, но даже и от рассказов, изданных Пушкиным под заглавием «Повести Белкина». Между этими повестями, с одной стороны, и языком, а также понятиями и нравственным обликом Белкина — с другой, нет и тени той общности, которая бросается в глаза между языком, понятиями и нравственным обликом хотя бы Рудого Панька и некоторыми, более простодушными страницами гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В «Повестях Белкина», если так можно выразиться, нет ничего белкинского. Сознавая это, Пушкин сделал из Белкина не их автора, а как бы их стенографа: каждую из них Белкин слышал от того или другого лица и дословно записал ее, не примешивая к чужому рассказу ни своего своеобразного «стиля», ни своих нравственных сентенций. Григорьев говорит о Белкине-Пушкине; но Пушкина-Белкина не было и быть не могло, ибо Пушкин никогда не мог отождествить себя с таким придурковатым простаком и с такою жалкою пародией на писателя, каким был Иван Петрович. Нечего и говорить о том, что Григорьев сильно преувеличил значение «Повестей Белкина». В этих «Повестях» Пушкин дал замечательные образцы русской прозы. Но их, конечно, нельзя ставить на одну доску с «Капитанскою дочкой», ибо между небольшим и легоньким, хотя и прелестным рассказом и вполне законченным, глубоким по мысли и содержанию, гениальным романом, — целая бездна. «Повести Белкина» принадлежали к числу первых прозаических опытов Пушкина, но он написал тремя годами раньше их «Арапа Петра Великого», в котором мы найдем не меньше, если не больше, «трезвого понимания русской действительности и любовного, хотя и несколько иронического отношения к ней», чем в «Повестях Белкина». И по широте замысла, и по живости изображения «Арап Петра Великого», несмотря на то что Пушкин набросал из него лишь несколько глав, стоит выше «Повестей Белкина», в которых мы встречаем и такое сочиненное лицо, как Сильвио, этот последний отголосок байроновского влияния на Пушкина и такие тусклые лица, как героиня «Метели». Нельзя придавать «Повестям Белкина» такого значения, какое им придает Григорьев с точки зрения народности, также и потому, что Пушкин обнаружил глубокое постижение народности гораздо раньше, чем написал эти «Повести»: в «Евгении Онегине», в «Борисе Годунове» и т. д. Григорьев думал, что семейную хронику Григорьевых («Капитанскую дочку») писал тот же Белкин, но ее писал Гринев, которого уж никак нельзя смешивать с бесцветным, робким, недалеким и забавным Иваном Петровичем. Григорьев, однако, сделал это и тем самым лишил себя возможности ясно определить общий характер и значение «Капитанской дочки» и ее отношение к «Повестям Белкина» и к другим прозаическим сочинениям Пушкина {Так, например, Григорьев совершенно ошибочно старается втиснуть «Капитанскую дочку» в рамки той семейной идиллии, о воспроизведении которой Пушкин мечтал в «Евгении Онегине». Нужно ли доказывать, что —