Раскаты Стенькина грома в Тамбовской земле (Терпигорев) — ДО

I

Тамъ Стенька Разинъ Тамбовской земли не воевалъ. Не воевали ее также и ближніе и подручные атаманы его. главная грозовая туча прошла стороной, зацѣпивъ только однимъ краемъ своимъ Тамбовскую землю. Но и этого было достаточно, чтобы вызвать въ ней такой переполохъ, о которомъ и до сихъ поръ, черезъ двѣсти лѣтъ, еще вспоминаютъ, и живы преданія. Можно поэтому представить себѣ, что происходило тогда и особенно тамъ, гдѣ проходилъ самъ «батюшка Степанъ Тимоѳеевичъ съ дѣтками своими»… Тамбовскій переполохъ, т. е. радость однихъ при извѣстіи о приближеніи Стеньки и ужасъ другихъ, произошелъ совершенно по тѣмъ же причинамъ, какъ и вездѣ, куда подходилъ Стенька: радость и надежда у бѣднаго (подлаго) и крѣпостного люда избавиться отъ помѣщичьяго и чиновничьяго гнета и смятеніе и ужасъ помѣщиковъ и чиновниковъ (подъячихъ и воеводъ) передъ расплатой и неминучими страшными истязаніями за вымогательства и угнетенія.

Новооткрытые и новообъявленные документы — находки и труды архивныхъ комиссій, преимущественно Тамбовской и Рязанской — относящіеся къ этой эпохѣ, столь поучительной и назидательной, — новаго, въ смыслѣ установленія новаго взгляда на событіе, даютъ не особенно много; но за то они даютъ такую массу детальныхъ подробностей, такъ характеризующихъ ужасную, темную, безотрадную жизнь населенія, что, перечитывая ихъ, поразительно ясно представляешь себѣ, что тогда происходило и невольно останавливаешься, не зная чему болѣе удивляться: наглости и безстыжеству ставленниковъ тогдашней власти и ихъ помощниковъ и приспѣшниковъ, или одичалой тупости и терпѣнію въ конецъ почти запуганнаго, забитаго и загнаннаго населенія.

Перечитывая теперь повѣствованія о томъ, что тогда дѣлалось, не меньше удивляешься и невѣжеству и близорукой тупости стоявшихъ у власти въ Москвѣ. Нельзя предположить, чтобы въ Москвѣ обо всемъ этомъ не знали — еще меньше, чтобы не хотѣли знать, — точно такъ же какъ нельзя предположить, чтобы хаосъ этотъ былъ желательнымъ для Москвы: — свои соки и силы она брала оттуда же, изъ провинцій — и въ то же время мы видимъ, что она ровно ничего не дѣлала, чтобы завести для населенія правду и порядокъ: все ограничивалось одной канцелярской перепиской — бездушной, безсмысленной, безсодержательной — да присылкой новыхъ воровъ-воеводъ, голодныхъ, на мѣста старыхъ воровъ-воеводъ, уже сытыхъ.

Тутъ, въ эту пору. у Москвы уже- не было никакихъ политическихъ и династическихъ соображеній, чтобы держать провинціи въ черномъ тѣлѣ. «Тишайшій» Алексѣй Михайловичъ могъ сидѣть и сидѣлъ «на Москвѣ» въ этомъ отношеніи совершенно спокойно. Ему не угрожали никакіе самозванцы, никакіе конкуренты-претенденты; никто не думалъ отъ него отдѣляться, никакая провинція не думала о самостоятельности — напротивъ, въ это время, болѣе чѣмъ когда-нибудь прежде и послѣ, чувствовалось всѣми желаніе сплотиться въ одно цѣлое, и сплотиться именно вокругъ него. Царская власть и на дѣлѣ, и какъ идея, какъ принципъ, всѣми давно уже была признана за наилучшую, и противъ нея не только никто не спорилъ, не интриговалъ противъ нея, не подкапывался. но даже сами предводители потерявшаго терпѣніе и, наконецъ, возставшаго населенія, чтобы сплотитъ вокругъ себя и морализировать затѣянное дѣло обращались для этого все къ той же самой идеѣ царской власти. Плывя по Волгѣ, Стенька одну свою барку велѣлъ отдѣлать краснымъ сукномъ и «прелестники» его говорили народу, что на ней ѣдетъ царевичъ Алексѣй, сынъ царя, «который приказываетъ всѣхъ бояръ, думныхъ людей, и дворянъ, и всѣхъ владѣльцевъ помѣщиковъ, и вотчинниковъ, и воеводъ, и приказныхъ людей искоренять, потому что они измѣнники и народные мучители», т. е. заставлялъ разсказывать какъ разъ то, что было желательно слышать народу отъ самого царя. Это было значитъ не «колебаніе основъ», какъ принято выражаться на этотъ счетъ въ наше время, а только подлогъ, отъ имени царя, болѣе энергичнаго, сильнаго и свободолюбиваго человѣка, къ которому онъ прибѣгалъ, чтобы успокоить совѣсть и придать рѣшимость запуганной, забитой и загнанной чиновниками и помѣщиками, возставшей, наконецъ, народной массѣ. Устрой «тишайшій» Алексѣй Михайловичъ у себя въ царствѣ порядки и не давай народа въ обиду помѣщикамъ и чиновникамъ, не было бы и Стеньки, какъ никогда не было и не бывало огня, если не бывало матеріала для горѣнія.

А дровъ — всякой неправды и всякаго утѣсненія — тогда было много, — столько, что хоть отбавляй. И всѣ эти дрова наломала Москва, а сложили ихъ въ кучу и приготовили для Стеньки, для Булавина и потомъ для Пугачева, помѣщики и, главнѣйше, чиновники, разумѣя тутъ, подъ этимъ названіемъ, и мелкихъ подъячихъ и крупныхъ бояръ и князей-воеводъ. Всѣ они постарались и потрудились.

Существуетъ взглядъ, что движеніе при Разинѣ такъ разрослось потому, что не совсѣмъ еще исчезъ тогда изъ народнаго представленія и народной памяти удѣльно-вѣчевой порядокъ и складъ жизни, Едва ли это вѣрно. Что при удѣльно-вѣчевомъ порядкѣ народу жилось лучше, чѣмъ потомъ, особенно первое время, подъ властью Москвы, это не только можно предположить съ вѣроятностью, но это несомнѣнно такъ и было на самомъ дѣлѣ. Для маленькаго удѣльнаго князя удѣлъ его былъ, разумѣется, дороже, чѣмъ онъ былъ потомъ для воеводы, намѣстника-чиновника, который сегодня тутъ, а завтра тамъ, и который, по самому существу своему, какъ намѣстникъ, хотя бы и отъ государства, не могъ и дѣйствительно не относился къ своему намѣстничеству иначе, какъ къ источнику только доходовъ, и притомъ такому источнику, изъ котораго сегодня черпаетъ онъ, а завтра будетъ черпать другой. Слѣдовательно, чѣмъ больше онъ изъ него вычерпаетъ, тѣмъ лучше — завтра еще неизвѣстно придется ли ему изъ него черпать. Это самое мы видѣли потомъ, гораздо позже, на примѣрахъ совершенно тождественныхъ съ этимъ: помѣщичьи имѣнія, какъ ни плохи были помѣщики, все-таки не раззорялись ими такъ, какъ ихъ раззоряли потомъ чиновники, подъ разными наименованіями расплодившіеся съ невѣроятной быстротой въ удивительномъ количествѣ и доведшіе населеніе, тамъ гдѣ удавалось засѣсть имъ поплотнѣе, до того, что у половины крестьянъ не осталось лошадей — ни пахать, ни возить стало не на чемъ. Точно также должно было быть и при воеводахъ-намѣстникахъ, замѣнившихъ собою удѣльныхъ князей-собственниковъ.

Но при чемъ тутъ политическая тенденція — это совершенно непонятно. Ни при Алексѣѣ Михайловичѣ, ни при сынѣ его, ни раньше, при отцѣ его, даже передъ его отцомъ, въ междуцарствіе и раньше междуцарствія, при Шуйскомъ и Борисѣ Годуновѣ, не было ни одной, сколько-нибудь серьезной, попытки къ отдѣленію какого-либо бывшаго княжества: ни одно изъ нихъ не искало независимости, не старалось жить отдѣльной жизнію отъ всего общаго отечества съ головой въ Москвѣ. Не было точно также и никакихъ попытокъ къ отдѣленно и къ возвращенію своей утраченной политической независимости и со стороны бояръ и князей, потомковъ владѣтельныхъ нѣкогда родовъ. Все слилось и сплотилось на вѣки вѣчные и мѣнять политическаго порядка никому не приходило и въ голову.

Но не было порядка гражданскаго, не было его внутри, ли въ администраціи, ни въ судахъ, ни въ выборахъ, ни во взаимныхъ отношеніяхъ сословій другъ къ другу. «Сильный давилъ слабаго и силой, произволомъ своимъ, и къ тему же еще и закономъ. И законы были таковы, что и у нихъ, помимо несправедливости судей, нечего было искать защиты слабому противъ сильнаго. Дворянинъ, убившій крестьянина, особенно собственнаго, рѣдко отвѣчалъ. По „Уложенію“, холопъ, котораго господинъ не кормилъ, могъ являться въ „Холопій приказъ“ и требовать свободы, но получалъ ее тогда, когда жалоба его оказывалась справедливою, а она признавалась справедливою только въ такомъ случаѣ, если господинъ сознавался въ томъ, и, напротивъ, одного отрицательнаго слова его было достаточно, чтобы опровергнуть жалобу холопа. Въ случаѣ, если владѣлецъ убьетъ въ дракѣ крестьянина другого владѣльца, послѣдній бралъ изъ имѣнія убійцы лучшаго крестьянина съ женою и дѣтьми, вовсе безъ спроса о желаніи ихъ идти къ другому господину. Законъ разсматривалъ человѣка совсѣмъ какъ скотину — за убитаго чужого вола отдай своего вола, за убитаго чужого человѣка отдай своего человѣка. Дворянинъ, или сынъ боярскій, могъ, вмѣсто того, чтобы самому подвергаться правежу, посылать на истязаніе своихъ людей. Въ случаѣ, если дворянинъ, или сынъ боярскій, медлилъ явиться въ срокъ на службу, — брали его людей и крестьянъ и держали въ тюрьмѣ пока господинъ явится. Самъ господинъ могъ наказывать, какъ хотѣлъ, своего подвластнаго. Къ довершенію всего, иногда люди и крестьяне, по приказанію своего господина, нападали на людей и крестьянъ другого, бывшаго съ нимъ во враждѣ, и такимъ образомъ, изъ угожденія къ своимъ господамъ, люди и крестьяне били, грабили и убивали другъ друга».

Царскіе воеводы — довѣренные царскіе люди — смотрѣли на свою должность прямо какъ на доходъ и сами ни сколько не стѣсняясь, открыто и откровенно высказывали этотъ свой взглядъ въ своихъ челобитныхъ. Такъ, напримѣръ, при Михаилѣ Ѳедоровичѣ просился на Бѣлоозеро князь Звенигородскій. Хотя на Бѣлоозерѣ былъ тогда воевода на мѣстѣ, но князь представлялъ, что этотъ воевода живетъ на воеводской должности уже второй годъ и имѣлъ возможность составить себѣ состояніе, а онъ, князь, задолжалъ и умираетъ съ голоду, и людишки его пропадаютъ на правежѣ. «Воеводы — говоритъ современникъ — не пользуются ни любовью, ни уваженіемъ въ народѣ; каждый годъ прибываютъ они на воеводство вновь свѣжи и голодны, — грабятъ и обираютъ народъ, не обращая вниманія ни на правосудіе, ни на совѣсть; а какъ окончатъ свой срокъ, то ѣдутъ къ отчету и отдаютъ часть своей добычи тѣмъ, которые ихъ повѣряютъ въ четвертяхъ и приказахъ».

Сила выборнаго управленія въ XVII вѣкѣ упала. Оно подчинялось всецѣло вліянію воеводъ и дьяковъ. Выборы производились подъ ихъ рукою и при томъ только богатыми членами общины. Понятно, что это были невыборы, а наборъ людей или заранѣе согласившихся молчать обо всемъ, или прямыхъ пособниковъ администраціи, такихъ же воровъ, какъ воеводы, дьяки и подъячіе ихъ. И ничего нѣтъ удивительнаго, что эти выборные нерѣдко превосходили воровствомъ даже тѣхъ, кому обязаны были своими выборными должностями и утвержденіемъ въ нихъ. Это было не выборное земское начало, а какое-то посмѣшище, издѣвательство въ дѣйствіи, на самомъ дѣлѣ, надъ принципомъ и идеей земскаго управленія и вообще земскаго выборнаго начала. Сохранились разсказы о подвигахъ такихъ выборныхъ по истинѣ невѣроятные, но когда мы знаемъ подъ чьимъ давленіемъ производились выборы и, вообще, во что они были обращены, — дѣло становится совершено понятнымъ и другимъ оно и не могло и быть.

Отъ всѣхъ подобныхъ злоупотребленій жители разбѣгались; пустѣли цѣлые посады и большія села. «Удивительно, говоритъ современникъ, какъ люди могутъ выносить такой порядокъ и какъ правительство, будучи христіанскимъ, можетъ быть имъ довольно?..» Дѣйствительно, это на свѣжаго человѣка дѣйствовало должно быть ужасно. Онъ не могъ представить себѣ почему сильная и крѣпкая центральная московская власть не только мирилась съ подобнымъ порядкомъ, но, казалось, сама способствовала еще процвѣтанію его, точно полагала, что для ея существованія и силы необходимы всѣ эти издѣвательства надъ населеніемъ и всѣ эти старанія вывести его наконецъ изъ терпѣнія и заставить возстать, точно, казалось, въ Москвѣ дѣлали какой-то опытъ надъ терпѣніемъ народнымъ…

Вотъ въ чемъ была дѣйствительная причина успѣха Разинскаго возстанія и вотъ почему оно такъ жарко разгорѣлось и сразу почти охватило всю тогдашнюю Россію и если гдѣ и не разгорѣлось, то тѣмъ не менѣе и тамъ его ждало населеніе съ такою же жадностью и съ такимъ же нетерпѣніемъ. Достаточно было въ иныхъ мѣстахъ одного слуха, что «батюшка Степанъ Тимоѳеевичъ» идетъ, или непремѣнно скоро придетъ и сюда, чтобы возставали немедленно же цѣлые уѣзды — помѣщиковъ-истязателей жгли, воеводъ, дьяковъ и подъячихъ вѣшали. Но ни гдѣ и никогда при этомъ не заходило и рѣчи объ отдѣленіи отъ Москвы, о возвращеніи къ своей политической, независимой отъ Москвы самостоятельности — причины были вовсе не политическія, въ нихъ ничего политическаго даже и небыло — былъ вопросъ о внутренней неурядицѣ сдѣлавшейся наконецъ невѣроятною, непереносимою, и терпѣніе у народа лопнуло, такъ какъ и его терпѣнію бываетъ предѣлъ.

II

Тамбовскія и шацкія земли раньше были заселены мордвою. До сихъ поръ еще, говоритъ г. Дубасовъ, изслѣдователь тамбовскаго края, сохранилось множество селъ, деревень и урочищъ съ мордовскими названіями. Самое названіе губернскаго города Тамбова есть, по всей вѣроятности, мордовское. По-мордовски Тамбовъ значитъ омутъ. Не далеко отъ Тамбова есть рѣчка Нару-Тамбовъ. Справляясь съ мордовскимъ словаремъ, мы узнаемъ, что Нару-Тамбовъ означаетъ «травяные омуты», что какъ разъ подходитъ къ свойствамъ названной рѣчки. Въ 90 верстахъ отъ Тамбова есть село Пичаево. И это названіе несомнѣнно мордовское. Когда-то очень давно — говоритъ мордовская легенда — одинъ мордовскій князь кочевалъ на мѣстѣ этого села. Тутъ у него умерла любимая жена и въ память ея огорченный мужъ вырѣзалъ изъ дерева статую, Пичь-аву, т. е. сосновую бабу. Въ окрестностяхъ Тамбова и еще есть много мѣстностей, носящихъ мордовскія названія: Ляда, Итмай, Сишоляй, Пичеяръ и другія.

Вскорѣ на мордву — коренное населеніе — нахлынули съ одной стороны русскіе, съ другой татары. Русскіе били татаръ, татары били русскихъ и тѣ и другіе вмѣстѣ били мордву. Наконецъ, русскіе окончательно осилили татаръ и завладѣли и мордовской землей, гдѣ ужъ начало къ тому времени осѣдать татарское населеніе, бывшее и тутъ сперва, разумѣется, кочевымъ. Русскіе, т. е. Москва, обращались съ татарами, т. е. покоренными татарскими князьками, мурзами и проч., не только любезно и деликатно, но даже, можно сказать, почти какъ по родственному, какъ съ соплеменниками и дорогими, и любезными сердцу своему родственниками. Всѣ эти князья, князьки, мурзы и проч. не только были признаны тотчасъ же въ правахъ своихъ, но и награждены еще, особенно тѣ изъ нихъ, которые были такъ благоразумны, что приняли вскорѣ христіанство, что, надо полагать, для нихъ не было особенно затруднительно, такъ какъ они въ христіанство шли даже очень охотно, понимая, что это очень выгодно. Благоразумная развязность въ такомъ вопросѣ, какъ дѣло совѣсти — вѣра, незамедлила вскорѣ принести имъ и еще большіе плоды и еще больше сблизила ихъ съ Москвой: Москва начала буквально сыпать дворянскими и всякими жалованными граматами, помѣстьями, пашнями, сѣнными покосами, бортными угодьями, рыбными ловлями, крестьянами, бобылями, даже цѣлыми вотчинами. А мурзы, князья и князьки все это подбирали «поцъ себя». «Се язъ — писалъ въ грамотѣ Василій III-й, — князь великій всеа Руси пожаловалъ есьма Микитку Васильева Мордвою въ кормленіе и во всѣ люди тое мордвы чтите его и слушайте». До сихъ поръ, особенно въ сѣверныхъ уѣздахъ Тамбовской губерніи, почти всѣ уцѣлѣвшія дворянскія фамиліи татарскаго происхожденія. «Служилъ ты намъ подъ Тулою, — писалъ въ своей грамотѣ Шуйскій на имя мурзы Барашева — и взяли тебя въ полонъ и приветчи въ Тулу били кнутами и медвѣдемъ травили, и на башню взводили, и въ тюрьму сажали, и голодъ, и нужду всякую терпѣлъ, и съ Тулы пришелъ къ намъ съ вѣстьми. И мы, великій государь, царь и великій князь всеа Руси, велѣли есмы дати тебѣ жалованную грамоту на княженіе». «Мурзѣ князь Валаеву — писалъ въ своей грамотѣ Алексѣй Михайловичъ — ногаю Айкину да Артуганову — жалованье на дикое поле по 10 четьи въ полѣ, а въ дву потому жъ. А чтобы межъ ими впредь о той землѣ спору не было, первый рубежъ отъ рѣчки Воодрей на большую кудрявую березу, а отъ той березы, прямо на березу жъ, что подлѣ тальника, а отъ тое березы сквозь тальникъ на воловатую березу и до орлова гнѣзда».

Такимъ образомъ былъ образованъ и созданъ во вновь завладѣнномъ краѣ дворянскій элементъ. Но, надо полагать, прелестью и удобствами дворянскаго званія, благодаря царившему тогда въ краѣ хаосу, пользовалось гораздо еще большее число людей. Такъ, когда впослѣдствіи, на первомъ дворянскомъ собраніи, стали разсматривать доказательства на дворянское достоинство отъ дворянъ и мурзъ татарскаго происхожденія, то оказалось всего лишь 330 несомнѣнныхъ дворянскихъ фамилій, а претендендовавшихъ на таковыя было до трехъ тысячъ…

Но надо полагать, что многіе мурзы татарскіе, князья и князьки ранѣе еще принятія свѣта христіанскаго ученія приняли попеченія и заботы о своихъ крѣпостныхъ изъ русскихъ, которые были конечно всѣ христіане. Объ этомъ обстоятельствѣ сохранилась масса указаній. Князьки татары-магометане, а крѣпостные ихъ — русскіе христіане. И такой порядокъ, никого, повидимому, особенно не смущая (кромѣ разумѣется крѣпостныхъ, выносившихъ все это на себѣ), продолжался гораздо дольше и послѣ Стенькиной эпохи. Его кончилъ уже Петръ Великій: и «бусурманамъ крестьянами православной вѣры не владѣть. Владѣющіе же должны креститься конечно въ полгода», писалъ онъ въ своемъ указѣ. И татарское дворянство Тамбовской губерніи, владѣвшее все это время крѣпостными христіанами въ согласіи или по недосмотру Москвы, разумѣется, усиленно начало просвѣщаться свѣтомъ христіанскаго ученія, не.желая разстаться въ правомъ владѣть крѣпостными и пользоваться всѣми правами и удобствами, соединенными съ нимъ. Тутъ только крестились Енгалычевы, Ишеевы, Татаевы, Кашаевы и т. д., и т. д.

Помимо ужъ вообще неудобства такого порядка, были еще повидимому и другія, частныя, специфическія причины, дѣлавшія жизнь крѣпостныхъ у помѣщиковъ-магометанъ непереносимою. Русскіе мужики, бабы и дѣвки, пожалованные Москвою въ крѣпостные татарскимъ князькамъ, бѣгали отъ нихъ безъ числа, особенно дѣвки. Въ описи бумагамъ и дѣламъ, опубликованнымъ Рязанской архивной комиссіей, чуть не на каждой страницѣ встрѣчаются такія заглавія дѣлъ, которыя не оставляютъ никакого сомнѣнія относительно щекотливаго положенія бабъ и дѣвокъ у дворянъ татарскихъ князьковъ… Если жизнь крѣпостныхъ и у помѣщиковъ чисто русскаго происхожденія была не завидна и соблазнъ при первой же возможности выйти изъ такого положенія былъ великъ, то о положеніи крѣпостныхъ у помѣщиковъ-татаръ или татарскаго происхожденія и говорить нечего, во сколько разъ оно было болѣе тяжело: ко всѣмъ ужасамъ тутъ прибавлялись еще обычаи и привычки помѣщиковъ-магометанъ, освященные или по крайней мѣрѣ не воспрещенные ихъ закономъ и совершенно недозволенные и даже прямо запрещенные христіанскимъ ученіемъ, исповѣдывавшимся ихъ крѣпостными.

Но если пренебреженіе къ вопросамъ вѣры вмѣстѣ съ странными привычками и обычаями, вводимыми у себя въ имѣніяхъ помѣщиками-татарами, имѣло огромное значеніе въ глазахъ ихъ крѣпостныхъ изъ христіанъ, то сами помѣщики, этимъ нарушеніямъ и нововведеніямъ, повидимому, не придавали никакого особеннаго значенія и смотрѣли на это просто, какъ на развлеченіе и при томъ вполнѣ невинное.

Особенно выдѣлялся и отличался въ этомъ отношеніи дерзостью помѣщикъ князь Куланчакъ-Еникеевъ. На него даже жаловались царю Ѳедору Ивановичу, что отъ него житья нѣтъ: «Близь Пурдышевской пустыни Рождества Пресвятыя Богородицы и Василья Блаженнаго владѣетъ деревнею князь Куланчакъ-Еникеевъ, и люди его чинятъ намъ обиду и насильство великое и крестьянской вѣрѣ поругаются, на монастырь палками бросаютъ, — писали про него монахи, — а какъ ходимъ мы около монастыря со крестомъ по воскресеньямъ и по Владычнымъ празднякамъ и на ердань, и князь Куланчакова люди пріѣзжаютъ на коняхъ и крестьянской вѣрѣ поругаются, кричатъ и смѣются, и въ трубы трубятъ и по бубнамъ бьютъ, и въ смыки и въ даюры играютъ, и съ огнемъ подъ монастырь приходятъ и сжечь хотятъ, и пашню монастырскую косятъ и дубы и борты тешутъ насильствомъ и отъ его Куланчаковыхъ людей прожить намъ впредь не мочно».

Надо однако сказать, что монахи того времени, какъ и вообще тогдашнее духовенство, гораздо ближе принимало къ сердцу свое матеріальное благополучіе, чѣмъ всякія страданія и даже мученія и истязанія своей паствы. До этой «паствы» имъ повидимому было также мало дѣла, какъ и татарскимъ князьямъ и мурзамъ. И монахи, и бѣльцы, и мурзы, смотрѣли на эту «паству» съ одной и той же въ сущности точки зрѣнія — какъ на свое достояніе, приносящее имъ доходы и прибыль. Заботы у тогдашняго духовенства объ облегченіи участи крѣпостного населенія было очень мало. Оно не прилагало въ этомъ отношеніи никакихъ стараній и относилось совершенно къ нему индиферентно, заботясь только объ увеличеніи своего матеріальнаго благополучія, выманивая и выклянчивая у казны себѣ лишь новые и новые «гоны», «бортьи» и «угодья» съ лѣсами, полями и проч. Всѣ тогдашнія заботы монастырскихъ настоятелей съ братіею были направлены исключительно въ одну сторону и именно вотъ въ эту. Цѣлыя страницы заняты этимъ клянченьемъ и нѣтъ ни одного указанія ни на одинъ случай заступничества и защиты за несчастное измученное населеніе со стороны бѣлаго или чернаго духовенства. Все только клянченье и клянченье у казны и еще жалобы на это же изстрадавшееся населеніе, что оно «малодоходно», мало приноситъ «пользы»!.. Эти отношенія духовенства къ паствѣ своей переходили иногда прямо во враждебныя, когда оно не только не заступалось за угнетенныхъ, прибѣгавшихъ къ нему искать защиты и заступничества, но рѣшительно и открыто становилось на сторону угнетателей и развратниковъ помѣщиковъ-татаръ и русскихъ, дѣлившихся съ духовенствомъ, особенно когда оно взяло засилье, конечно, щедрѣе вымотанныхъ и раззореныхъ ихъ крѣпостныхъ. У духовенства былъ для этого подъ рукой всегда готовый и удобный предлогъ отдѣлатся отъ заступничества, прибѣгавшихъ къ нему: власть помѣщиковъ утверждена правительствомъ и она законная: она, эта власть, отеческая, а какъ же дѣтямъ возставать противъ своихъ отцовъ? И такой образъ дѣйствій духовенства, истекавшій изъ побужденій чисто и исключительно наживныхъ, стяжательныхъ, принесъ результаты — плоды тоже чисто только наживные и стяжательные. Монастыри дѣйствительно росли непомѣрно быстро, умножаясь и въ своемъ числѣ. За стачку съ воеводской или помѣщичьей властью, за поддержку этой власти, за освященіе ея божескимъ происхожденіемъ, духовенство получало въ видѣ благодарности, или какъ пай въ общей прибыли, богатые дары и вклады, нажитые этой властью отъ спокойнаго владѣнія крѣпостнымъ населеніемъ. А когда, въ минуты душевныхъ сомнѣній, тяжкой болѣзни или въ предчувствіи близкой кончины, у притѣснителей народа являлись пробужденія совѣсти и страхъ передъ загробной жизнью, въ виду неминуемаго отвѣта за всю неправду, содѣянную на землѣ — они жертвовали на монастыри, завѣщая имъ разныя «угодья», «гоны», «бортьи», лѣса, рыбные ловы и проч. Опять, значитъ, доходъ…

Но если такъ удачно и «находчиво» поступало духовенство въ практическихъ своихъ дѣлахъ, въ дѣлахъ собственно стяжательныхъ, оно много, такъ много, какъ нигдѣ, упустило и потеряло въ своихъ нравственныхъ интересахъ. «Бренное», стяжательное, собранное и «нажитое» такимъ образомъ не пошло въ прокъ. Пожили всласть монахи собственно перваго, начальнаго періода своей осѣдлости въ тамбовскихъ и шацкихъ земляхъ. Вскорѣ явился Петръ Великій и потребовалъ отъ нихъ, и очень сурово, обильной жертвы на алтарь отечества, нуждавшагося тогда въ томъ же самомъ, что такъ высоко цѣнили и они — въ матеріальныхъ благахъ.

Въ то же время, забвеніе своихъ нравственныхъ интересовъ, «невниманіе» къ своимъ духовнымъ обязанностямъ, даже совершенное, можно сказать, запущеніе ихъ и, даже больше, корыстное, съ заранѣе обдуманными умыслами, недостойное и постыдное извращеніе ихъ, принесло такіе плоды, съ которыми еще ранѣе матеріальнаго погрома духовенству черному и бѣлому пришлось познакомиться и отвѣдать всю ихъ горечь…

III

Измученное условіями крѣпостной обстановки и всякими неправдами, ненаходя нигдѣ и ни у кого себѣ защиты, населеніе могло отдыхать и находить себѣ утѣшеніе развѣ только въ духовной, созерцательной жизни, для которой не надо никакихъ монаховъ, бѣльцовъ. Изстрадавшееся населеніе искало въ этой полумистической духовной созерцательной жизни себѣ указаній и совѣтовъ для спасенія себя хотя бы въ загробной будущей жизни. Въ реальной, дѣйствительной жизни оно ужъ не надѣялось найти его; спасенью неоткуда было придти. Давили помѣщики свои же, русскіе, давили помѣщики и изъ татаръ, давили подъячіе и воеводы, давили помѣщики-архимандриты и настоятели монастырскіе. Даже терялась вѣра въ царя, такъ какъ всѣ эти неправды доходили до Москвы, покрывались тамъ, и не приходило оттуда никакого наказанія притѣснителямъ. Вѣра во всякую правду на землѣ пропала у населенія и оно обратилось, угнетенное, все къ созерцательной жизни. Спасеніе и услада будутъ тамъ, за гробомъ. Стоитъ думать только о томъ, что будетъ за гробомъ. Надо уготовить себѣ тамъ жизнь, а объ этой что ужъ думать…

«Секты развились унасъ, — говоритъ Ж. И. Дубасовъ, — главнымъ образомъ среди помѣщичьихъ крестьянъ. Тяжелая крѣпостная обстановка невольно влекла изстрадавшееся крестьянство къ религіозной мистикѣ и фанатизму. Духовенство же своими дѣйствіями полицейскаго характера не только не умиряло толпу, а еще болѣе волновало. Отсюда происходило взаимное раздраженіе, роль котораго въ исторіи развитія тамбовскаго сектанства, по нашему мнѣнію, далеко не послѣдняя. При такихъ-то условіяхъ развивался мѣстный религіозный критическій анализъ. Люди, незабытые только тѣми, кто нуждался въ ихъ скудныхъ достояніяхъ, тамбовскіе крѣпостные и имъ подобные обыватели естественно искали отраду для своей горемычной жизни въ религіи и находили ее по своему».

И примѣровъ, подтверждающихъ эти слова г. Дубасова, въ его сочиненіи можно найти массу. Оно переполнено ими, хотя почтенный изслѣдователь, по миролюбію ли своему, по другимъ ли какимъ причинамъ, находящимся въ связи съ его скромнымъ служебнымъ положеніемъ въ провинціальномъ городѣ, постоянно дѣлаетъ оговорки, что лучше-де не говорить объ этихъ грустныхъ фактахъ… . Эта вольная, или невольная, излишне деликатная застѣнчивость его дѣлаетъ однако то, что многіе, чрезвычайно характерные и важные факты представляются въ его изложеніи блѣдными и вялыми, отрывочными, тогда какъ чувствуется по общему ходу, что они были, напротивъ, яркими, рѣзкими и составляли звенья одной и той же безконечной цѣпи.

Тѣмъ не менѣе, г. Дубасовъ находитъ все же достаточно въ себѣ смѣлости, чтобы сказать о тамбовскихъ сектахъ, зародившихся у насъ и развившихся отъ вышеупомянутыхъ причинъ при вышеупомянутыхъ условіяхъ нижеслѣдующее: — «Съ половины XVII вѣка Тамбовскій край начинаетъ обращать на себя вниманіе разнообразіями и силою мѣстнаго раскола и сектъ. Съ теченіемъ времени это мистико-раціоналитическое и обрядовое своеволіе религіозной мысли все развивалось и усиливалось и Тамбовская губернія стала наконецъ такимъ краемъ, въ районѣ котораго по преимуществу выразилась рознь религіознаго сознанія…»

Удручающее, безвыходное положеніе загоняло мысль, искавшую объясненія окружающаго и спасенія отъ него, иногда въ ужасныя дебри. Явились секты варварскія, звѣрскія и совершенно безсмысленныя. Человѣкъ, живущій въ нормальныхъ условіяхъ экономическихъ, нравственныхъ и правовыхъ, не можетъ даже объяснить себѣ, какъ могли люди дойти до такого звѣрства и такого идіотическаго пониманія и представленія себѣ о путяхъ спасенія. Только отчаяніемъ, до котораго были доведены люди, и можно себѣ объяснить это. Въ частной обыденной жизни такіе случаи объясняются характерной пословицей: «утопающій хватается и за соломенку», какъ, быть можетъ, ни безсмысленно кажется это стоящему внѣ опасности, на берегу…

Движеніе это было такъ сильно, душевное угнетеніе было такъ обще, что даже люди, стоявшіе въ матеріальномъ и нравственномъ отношеніяхъ несравненно выше всего населенія, первые два тамбовскіе архіерея, Леонтій и Игнатій, не удержались и поплыли тоже за всѣми по теченію…

Современное тогдашнее духовенство — черное монастырское и бѣлое — городское и сельское — очень близоруко посмотрѣло на дѣло. Кромѣ, конечно, несомнѣннаго участія тутъ дьявола, котораго надо изгонять всякими мѣрами, оно объясняло силу движенія не разореніемъ, не безпомощностью, не отчаяніемъ, до которыхъ было доведено наконецъ населеніе, а вообще его «буйственностью» и «своеволіемъ», наилучшими мѣрами противъ которыхъ должно быть то же самое, что и противъ дьявола, т. е. строгости, т. е. для тушенія пожара, начали подливать масло въ огонь. Результатъ получился указанный нами въ словахъ г. Дубасова, — чѣмъ стала наконецъ вскорѣ Тамбовская губернія въ сектантскомъ отношеніи. Почтенный историкъ Тамбовскаго края прямо дѣлаетъ даже указанія на фактъ и называетъ дѣйствующихъ лицъ особенно отличившихся въ раздуваніи пожара, когда они думали, что они его гасятъ. Самое печальное при этомъ явленіи это то, что подобное грустное недоразумѣніе въ выборѣ средствъ для борьбы съ сектами и расколами продолжалось съ самаго начала и вплоть до самаго послѣдняго почти времени. Если еще получались для кого при этомъ результаты хотя сколько-нибудь положительные, то только для мѣстной полиціи и приходскаго духовенства, съумѣвшихъ изъ борьбы съ сектантами и раскольниками сдѣлать для себя неизся; каемый источникъ всяческихъ вымогательствъ и поборовъ. Но эти цѣли личныя и государство и церковь, конечно, не могли имѣть въ виду, т. е. желать ихъ, хотя они, конечно, должны были имѣть ихъ въ виду, т. е. понимать, что гоненія въ такихъ дѣлахъ, какъ дѣло вѣры, дѣло совѣсти, всегда приводятъ къ подобнымъ результатамъ и что гонители совѣсти въ подобныхъ случаяхъ и хитители — синонимы.

Дѣйствительно, въ то время мы видимъ только одинъ результатъ борьбы съ сектантами и раскольниками — это ихъ все болѣе и болѣе широкое распространеніе. Удивительнымъ здѣсь является не то, что полуграмотное, воспитанное въ невозможно жестокихъ условіяхъ (бурса, семинарія и проч.) и далеко не образцово безкорыстное мѣстное духовенство въ союзѣ съ земской полиціей, набранной изъ отбросовъ помѣстнаго дворянства, стояли за продолженіе борьбы въ этомъ направленіи, — удивительно то, что этотъ же повидимому взглядъ раздѣляли и центральное управленіе церкви и государство, необращавшія, кажется, никакого вниманія на провѣрку донесеній мѣстныхъ церковныхъ управленій, изъ году въ годъ показывавшихъ въ своихъ донесеніяхъ одну и ту же цифру сектантовъ, именно 9,000 для всей губерніи. Горькая правда въ концѣ концовъ открылась, разумѣется, но какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, слишкомъ уже поздно…

Какъ на образецъ удивительнаго хаоса, царившаго въ краѣ передъ наступленіемъ эпохи Стеньки Разина, собственно въ церковномъ тогдашнемъ управленіи, можно указать здѣсь на Черніевъ мужской монастырь, основанный старцемъ Матееемъ, въ XVI столѣтіи. «Это былъ, говорится въ очеркахъ Тамбовскаго края, въ сущности казачій монастырь. Сюда шла замаливать свои не малые грѣхи голутвенная казацкая вольница, буйная и непокорливая: сюда же несли свои достатки разбогатѣвшіе на разныхъ промыслахъ удальцы тихаго Дона. Ближайшею судебно-административною инстанціею для игумена и старцевъ Черніевой Матееевой пустыни былъ Черкасскій казачій кругъ съ атаманомъ во главѣ и уже черезъ нихъ нашъ древній монастырь входилъ въ сношеніе съ московскимъ правительствомъ».

Но это «вольное» происхожденіе монастыря была для него и причиною многихъ бѣдъ.

Исключительное положеніе Черніева монастыря вызывало противъ него усиленную вражду шацкихъ воеводъ и приказныхъ людей и это обстоятельство отзывалось на монастырской жизни краняе тяжело, что видно изъ слѣдующей казацкой отписки:

«Шацкіе служилые люди берутъ съ нашихъ монастырскихъ вотчинъ полоняночныя и ямскія деньги и стрѣлецкій хлѣбъ вдвое и втрое сверхъ царскаго указу и посылаютъ многихъ людей. а они емлютъ многія взятки и тѣмъ монастырскимъ людямъ чинятъ великое утѣсненіе и тюремное сидѣніе».

А съ другой стороны, случалось не рѣдко, что и самъ Донской покровитель мучилъ чернѣевскихъ монаховъ смертнымъ боемъ и ссылкою. Грабили воеводы съ приказными и подъячими съ одной стороны, грабили основатели и покровители — съ другой. Положеніе монаховъ очевидно было крайне затруднительное. Чернѣевскій игуменъ Моисей однажды жаловался даже въ Москву на казаковъ:

«И тѣ казаки, забывъ страхъ Божій, озорничали и неповинныхъ старцевъ били плетьми и ослопами безвинно и въ смиреніе сажали, а крестьянъ монастырскихъ съ женами и дѣтьми увозили на Хоперъ, на Донъ, и на Медвѣдицу, и про то вѣдаютъ старосты и выборные крестьяне. Да тѣжъ казаки въ кельяхъ изъ пищалей стрѣляли и въ гудки играли и въ ложки били и служилыхъ царскихъ людей плетьями били и монастырь запирали».

И такой порядокъ продолжался долго. Онъ кончился ужъ послѣ Разинскаго возстанія, въ которомъ чернѣевскіе монахи, не смотря на свое казацкое происхожденія и на свою зависимость отъ казаковъ, не только не принимали участія, но, напротивъ, держали прямо сторону московскаго правительства и помогали ему въ подавленіи возстанія своими средствами. Они израсходовали тогда на это дѣло около тысячи рублей.

Въ 1685 году Черніевъ монастырь былъ приписанъ къ Тамбову, отнятъ у казаковъ и отданъ «на пропитаніе преосвященному Питириму со всѣмъ его причтомъ вѣчно»…

Въ это время у чернѣевскихъ монаховъ образовалось довольно кругленькое состояньице: «638 крестьянскихъ дворовъ, земли 744 четы въ полѣ и сѣнныхъ покосовъ на 2,540 копенъ, да лѣсъ черный со всякими угодьями, и съ раменьи, и съ перелѣсьемъ, и съ орловыми гнѣздами, и съ бобровыми гонами и съ лосиными стойлами»…

Все это тогдашній тамбовскій епископъ Питиримъ своевременно и на законномъ основаніи, не смотря на московскую волокиту, укрѣпялъ за собою, но продолжительнаго благополучія для монаховъ оттого однакожъ не воспослѣдовало. Двѣнадцать лѣтъ позже, когда Петръ потребовалъ отъ монаховъ «усердныхъ и обильныхъ жертвоприношеній на пользу отечества» и когда тѣ ему въ этомъ отказали, онъ очень просто покончилъ съ ними: епархію Тамбовскую велѣлъ закрыть, а монахамъ чернѣевскаго монастыря, которыхъ въ это время было 28 человѣкъ начали выдавать «по 2 р. на человѣка, да имъ же хлѣба по 5 четвертей каждому, соли по 2 пуда, масла конопляннаго по ведру и дровъ по одной сажени»…

А сосѣдній Козловскій женскій монастырь въ это время впалъ «въ современное нищенство и только городъ Козловъ помогалъ ему изъ кабацкихъ сборовъ»…

IV

Ко всѣмъ этимъ тягостямъ, административнымъ, судейскимъ и духовнымъ, которыя переносилъ несчастный край, слѣдуетъ еще, для безпристрастной и полной картины, прибавить безпрерывныя, одно за другомъ слѣдовавшія, нашествія непріятельскія, отъ которыхъ всѣ это обильныя, и даже излишне обильныя власти, поставленныя Москвою, не оберегали населенія ни мало, а можетъ быть и не были въ состояніи оберегать.

Изъ года въ годъ, даже по нѣскольку разъ въ одинъ и тотъ же годъ, слѣдовали на край — Тамбовскій и Шацкій — набѣги то татаръ, то калмыковъ, то просто воровскихъ людей съ Дона и даже неизвѣстно откуда. Всѣ эти набѣги характеризуются въ современныхъ сказаніяхъ болѣе или менѣе одинаково и только изъ болѣе пространнаго, или менѣе, описанія ихъ можно судить, что такое-то нашествіе было болѣе жестоко и губительно, а такое-то менѣе.

Набѣгали татары: крымскіе, ногайскіе, кубанскіе и азовскіе и калмыки. «Не разъ, говоритъ тамбовскій историкъ, внезапно и стремительно прорывали они наши валовыя крѣпости, избивая засѣчныхъ и иныхъ стражей и съ гикомъ и съ дикими возгласами появлялись скуластыя и узкоглазыя калмыцкія лица передъ самыми крѣпостными тамбовскими воротами, смущали наши малосильныя воинскія команды и ихъ воеводъ… Звонили у насъ тогда въ набатный колоколъ тревогу, становились пушкари, пищальники и стрѣльцы на стѣнахъ и башняхъ, близь главныхъ воротъ выравнивались на всякій случай конные и пѣшіе, а въ соборной Преображенской церкви служили молебны до тѣхъ поръ, пока азіатскіе кочевники не уходили обратно въ свои приволжскія кочевья»…