Статьи, приложенные к переводу "Всеобщей истории" Г. Вебера

СТАТЬИ, ПРИЛОЖЕННЫЕ К ПЕРЕВОДУ «ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ» Г. ВЕБЕРА

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие к русскому переводу «Всеобщей истории» Г. Вебера т. I

Предисловие к русскому переводу «Всеобщей истории» Г. Вебера т. VI

Предисловие к русскому переводу «Всеобщей истории» Г. Вебера т. VII

Очерк научных понятий по некоторым вопросам всеобщей истории

1. О расах

2. О классификации людей по языку («Всеобщая история» Г. Вебера, т. VIII

3. О различиях между народами по национальному характеру. («Всеобщая история» Г. Вебера, т. IX)

Предисловие к русскому переводу «Всеобщей истории» Г. Вебера, т. X

Очерк научных понятий по некоторым вопросам всеобщей истории.

4. Общий характер элементов, производящих прогресс

Предисловие к русскому переводу «Всеобщей истории» Г. Вебера, т. XI

Очерк научных понятий по некоторым вопросам всеобщей истории.

5. Климаты. Астрономический закон распределения солнечной теплоты

Предисловие ко второму изданию русского перевода «Всеобщей истории» Г. Вебера т. I

Введение. Очерк научных понятий о возникновении человеческой жизни и о ходе развития человечества в доисторические времена

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ «ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ» Г. ВЕБЕРА, Т. 11

«Всеобщая история» Вебера — наилучший из тех трактатов, которые имеют своим предназначением дать подробный рассказ о фактах истории человечества. Это признано во всем ученом мире.

Потому в предисловии к переводу этой книги на русский язык нет надобности распространяться о ее достоинствах.

Он имеет и слабые стороны. Поговорим о них.

Вебер — ученый очень добросовестный; но он только очень добросовестный и очень ученый человек. Он не гениальный человек. В своих общих понятиях он не самостоятельный мыслитель. Те мнения, которые кажутся справедливыми огромному большинству немецких историков, кажутся справедливыми и ему. В этих мнениях есть два элемента противонаучные. Один из них — наследие, уцелевшее в умах немецких историков от периода владычества систем трансцендентальной философии над немецкою наукою. «Введение» у Вебера составлено в этом вкусе. Другой противонаучный элемент в его книге — обыкновенная не у одних немцев, у людей всех наций слабость: пристрастие к своей нации.

Так, и очень жаль, что так. Без философских рассуждений в трансцендентальном тоне и без рассуждений о превосходстве немецкой нации над итальянскою, французскою и английскою книга Вебера была бы несравненно лучше. Но и при этих своих дурных примесях, она в сущности все-таки книга честная: автор, если и говорит много противонаучного, то лишь потому, что ошибается; он всегда добросовестен.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ «ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ» Г. ВЕБЕРА, Т. VI

Правописание мусульманских, и, в частности, арабских, собственных имен еще не установилось у западных ориенталистов. Приведем объяснения некоторых из наиболее частых случаев этого колебания орфографии.

В арабском письме употребляются только три знака для выражения гласных; основной характер этих знаков:

а, и, у.

Потому можно полагать, что когда было введено у арабов правописание, остающееся до сих пор употребительным, то в курейшитском наречии, получившем владычество в литературе, существовали только три эти гласные звука: а, и, у. В нынешнем произношении арабов, говорящих литературным языком, существуют и гласные звуки

э, о;

но в письме нет особых знаков для них. Звуку э соответствует обыкновенно знак звука а, иногда знак звука и; звуку о соответствует знак звука у.

Некоторые ориенталисты пишут на западных языках арабские (и другие мусульманские) имена соответственно обозначению их гласных звуков на арабском (и персидском, турецком) письме; другие соответственно нынешнему выговору.

Таким образом, например, слово, которое пишется по-арабски

малик,

получает у разных ориенталистов четыре разные формы:

малик,

мелик,

малек,

мелек.

Член аль (le, the, der) ориенталисты в книгах на западных языках пишут двумя разными способами:

аль,

эль.

Некоторые из согласных звуков в арабском языке способны принимать удвоение. Когда перед словом, начинающимся с такого звука, находится член, то в нынешнем произношении звук л в члене исчезает, заменяясь удвоением начального звука слова, с которым связан член. Эта замена делается только в произношении; на письме член сохраняет свой вид без перемены. Так, например, пишется

аль-Рашид;

ко звук р способен удвояться; потому произносится

ар-Рашид.

Соответственно этому, некоторые ориенталисты употребляют в своих книгах на западных языках форму

(Гарун) аль-Рашид,

другие — форму

(Гарун) ар-Рашид.

В старом арабском языке существительные и прилагательные изменялись по падежам; одно из окончаний именительного падежа было у.

В нынешнем арабском языке окончания падежей исчезли. Но коран читается по старому произношению, с окончаниями падежей. Это старое произношение и вообще считается наиболее правильным; но в разговорном языке оно употребляется лишь в некоторых сочетаниях слов. Когда слова читаются с окончаниями падежей и когда за словом, имеющим окончание падежа на гласный звук, следует член, присоединенный к слову, имеющему очень тесную грамматическую связь с предыдущим словом, то звук а в члене поглощается предшествующим ему звуком окончания падежа. Таким образом, когда имя

Гарун читается

Гаруну,

то имя, которое в нынешнем разговорном языке произносится во всех падежах,

Гарун-аль-Рашид

произносится в именительном падеже по старому выговору

Гаруну-р-Рашиду.

Соответственно этому, имя халифа Гаруна, получившего название «справедливый»2, Рашид, пишется у разных ориенталистов в книгах на западных языках четырьмя способами:

Гарун-аль-Рашид

Гарун-ар-Рашид,

Гаруну-р-Рашид,

Гаруну-р-Рашиду.

Одна из форм образования существительных в арабском языке имеет окончание — ат или — ет; когда слово этой формы стоит в речи так, что не имеет особенно тесной связи с следующим словом, то в нынешнем выговоре звук т исчезает, заменяясь гортанным звуком, довольно близким к русскому звуку г в словах господь, богатый. Одно из слов этой арабской формы

давлат (государство);

оно входит в состав почетных названий очень многих высших сановников халифата, например: областных правителей или вези-рей, бывших в действительности государями, но считавших удобным для себя признавать на словах власть халифа, который и награждал их за уважение к нему почетными названиями: «защитник государства», «опора государства» и т. д.

Слово давлат, по разным способам его произношения, пишется на западных языках восемью разными способами:

давлат, давлет, девлат, девлет,

давла (daulah), давле (dauleh) и проч.

Пользуясь книгами ориенталистов, писавших мусульманские имена разными способами, Вебер пишет их в разных отделах своего труда неодинаково соответственно неодинаковости правописания в книгах, служивших для него источниками.

В переводе эта шаткость правописания уменьшена по возможности; но для того, чтобы сделать в этом отношении все надобное, было бы необходимо делать справки, которые были неудобоисполнимы.

То же самое должно сказать и о многих других частностях перевода. Например, следовало бы восстановлять во всех случаях точные титулы. Это могло быть сделано лишь в некоторых случаях. Поясним примерами.

Сановник, занимавший майнцскую кафедру, был архиепископ, а не простой епископ. Разница прав архиепископа от епископа в католической церкви средних веков была очень велика. Где речь идет о сановнике, занимающем майнцскую кафедру, там в переводе он, вероятно, всегда называется архиепископом; если в некоторых местах он назван в переводе просто епископом, это недосмотр; и конечно, следует досадовать на недосмотр; но можно и извинить его.

Гораздо хуже то, что относительно некоторых итальянских и французских кафедр не были при переводе сделаны справки, действительно ли простыми епископами оставались они в то время, о котором идет речь в рассказе, или уж имели тогда титул архиепископских.

То же самое относительно титулов: граф, маркграф и т. д. В некоторых случаях точность восстановлена; в других осталось, к сожалению, неизвестно, точен ли титул.

Дело в том, что в прежние времена историки часто путали титулы; остатки этих неточностей встречаются и в трудах новых историков, которыми пользовался Вебер; из их книг некоторые неточности перешли и в его работу. Само собой понятно, что иначе быть не могло; нельзя порицать Вебера за то, что он полагался на знаменитых авторов монографий, труды которых справедливо считаются очень основательными.

Притом, это мелочи; нет большой беды в том, что иной герцог назван иной раз маркграфом или иной маркграф иной раз герцогом. Совершенно иное дело — восхищение дурным, восхваление безрассудств и злодейств.

Если говорить собственно лишь о шестом томе, к переводу которого присоединено это предисловие, то должно сказать, что наиболее отвратительно в нем восхищение походами немцев в Италию. Ни за это, ни за другие подобные дурные чувства не должно порицать лично самого Вебера. Он лишь поддается увлечениям, господствующим в немецкой исторической литературе. Несправедливо было бы порицать и большинство немецких ли историков, или вообще немецких ученых писателей за эти дурные увлечения: самохвальство не особенность немцев, а вообще дурное качество огромного большинства людей всех наций: «мы» всегда правы, «мы» всегда хороши, кто бы ни были «мы», — немцы или французы, испанцы или венгры, китайцы или монголы; и насколько можно извлечь из какого-нибудь африканского или полинезийского людоеда исторические суждения широкого объема, он будет говорить то же; его племя — во всех своих столкновениях с другими племенами всегда было правым, и все подвиги его племени были благотворны и славны.

Не будем порицать немцев за то, что большинство их историков продолжает восхищаться победами своих предков в X, XI, XII веках в Италии. Но должно желать, чтобы распространялось в немецкой нации то справедливое мнение о средневековых походах в Италию, которое высказывается довольно многими из немецких ученых; эти походы, гибельные для итальянцев, были гибельны и для самих немцев; немецкое государство, окрепшее благодаря благоразумию Генриха I3, было расшатано походами Отгона I и следующих императоров в Италию; Гоэнштауфены своими войнами в Италии разрушили немецкое государство и погубили свою династию. Когда большинство образованных людей в Германии станет думать так, тогда — и только тогда — найдет справедливым это мнение и большинство немецких историков.

В переводе выброшены почти все лирические тирады, которых довольно много в рассказе Вебера об итальянских походах немцев.

Из рассказа Вебера о делах, происходивших в самой Германии, выброшены те мелочи, которые не интересны для людей других наций.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ «ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ» ВЕБЕРА, Т. VII

С мыслью о переводе «Всеобщей истории» Вебера на русский язык соединялось намерение делать пополнения к этому трактату. Возможно полагать, что оно стало до некоторой степени удобоисполнимым. Если окажется, что действительно так, то работа, начинаемая теперь, будет продолжаема.

ОЧЕРК НАУЧНЫХ ПОНЯТИЙ ПО НЕКОТОРЫМ ВОПРОСАМ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

1

О расах

Те различия, по которым человеческий род делится на расы, существуют с очень давних времен. Несколько десятилетий тому назад большинство специалистов по антропологии даже утверждало, что возникновение разниц между расами совпадает с самым возникновением людей, что каждая раса — особый вид, имеющий свое особое происхождение. В ученых трактатах это мнение облекалось в ученую форму, выставлялось выводом из научных фактов. На самом деле, оно происходило из мотива, не имеющего ничего общего с научной истиной. Плантаторы рабовладельческих штатов Североамериканского Союза стали опасаться, что законодательная власть Союза отменит невольничество на всем пространстве Союза, как оно уж было отменено законодательными властями северных штатов в этих штатах. Подобные эпохи опасений были переживаемы рабовладельцами английских колоний и некоторых других колонии и государств. Но всё то были дела очень мелкие по сравнению с отменой невольничества в рабовладельческих штатах Североамериканского Союза. Кому, кроме филантропов или малочисленных людей очень прогрессивного образа мыслей, был интересен вопрос о невольничестве в государствах или колониях, не имевших важности ни для кого из людей, посторонних этим малонаселенным странам или мелким островам? Споры приверженцев и противников рабства в государствах, образовавшихся из прежних испанских владений в Америке, обращали на себя мало внимания за границами этих слабых государств. И какими учеными силами располагали защитники рабства в них? Понятно, что они имели очень мало влияния на мысли большинства антропологов. — Были рабовладельческие колонии у Франции, но они не имели сильного влияния на политическую жизнь даже и самой Франции. — Притом, рабовладельцы их были уверены, что пока будет существовать во Франции законное правительство, их интересы не будут подвергаться никакой опасности; им могло не нравиться, что есть во Франции люди, говорящие против рабства; они могли опровергать порицателей его; но знали, что эти хулители бессильны, и сами едва ли много интересовались своей полемикой с ними; вели ее больше для удовлетворения правилу, требующему не оставлять порицаний без ответа, чем по серьезной надобности возражать. Рабовладельцы английских колоний тоже не имели такого важного значения, чтобы хоть сама Англия внимательно вслушивалась в их голоса. Совершенно иной характер получил вопрос о невольничестве, когда аболиционисты в Североамериканском Союзе приобрели такое влияние на общественное мнение в свободных штатах, что плантаторы южных штатов стали опасаться отмены рабства законодательной властью Союза. Плантаторы южных штатов составляли могущественнейшую из политических партий в государстве, которое уж было одним из могущественнейших в целом свете и о котором предполагалось не одними его гражданами, но и большинством серьезных людей в Европе, что скоро оно станет могущественнейшим из всех государств. Рабовладельцы давно правили этим государством почти непрерывно; правили им совершенно непрерывно с той поры, когда противники невольничества стали приобретать влияние, опасное для них. Когда они серьезно встревожились за судьбу своих плантаций и увидели надобность защищаться от нападений аболиционистов, то нашлись у них на ораторскую, газетную, ученую борьбу громадные силы, как нашлись после на военную. Как при начале вооруженного столкновения большинство специалистов по военному делу стало на сторону рабовладельцев, так и в ученой борьбе плантаторы располагали трудом людей более авторитетных, чем антропологи аболиционистов. Достаточно припомнить, что в защиту рабства возвысил голос Агассиз4.

Рабовладельцы были люди белой расы, невольники — негры; потому защита рабства в ученых трактатах приняла форму теории о коренном различии между разными расами людей. Белая раса вполне обладает теми качествами ума и характера, какие нужны для разумного управления государственными делами и обширными частными предприятиями вроде больших фабрик или сельского хозяйства в большом размере; негры по природе своей лишены не только способности к политической жизни, но и способности разумно, трудолюбиво вести хозяйственные дела, потому не могут быть гражданами благоустроенного государства, а должны работать под распоряжением белых господ; их невольническое положение не только выгодно для их хозяев, но представляет и для них самих единственное избавление от нищеты; они так легкомысленны и ленивы, что без постороннего принуждения не могут добывать себе сытную пищу и хотя бы небольшие удобства жизни; это мы видим в Африке; там они бедствуют; у белых господ в Америке они пользуются изобилием. Невольничество — благодетельное для них учреждение.

Южные штаты Североамериканского Союза были не первые могущественные общества, устроенные на основании рабовладения. Теория, излагаемая учеными защитниками рабства в южных штатах, была не нова в своей сущности: уже греки оправдывали свою власть над рабами тем; что масса рабов — люди другой природы. Это говорит, например, Аристотель: он делит людей на разряды, из которых один самой природой предназначен владычествовать над другим, предназначенным природой для рабства.

Интересы рабовладения были не единственным источником господствовавшего у греков (и у римлян) мнения, что есть народы, которые предназначены природой к рабству, как они предназначены к свободе. Самолюбие бывает и бескорыстно; защитники рабства в древнем мире держались своего учения не только по расчету выгод, но и по тщеславию. Под влиянием уважения к общественному устройству и мыслям греков и римлян образованное общество новой Европы оставалось не чуждо склонности хвалить рабство и после того, как оно исчезло в ней. Специалисты по наукам о человеке разделяли эту склонность общества, к которому принадлежали. Но и само оно и его специалисты по наукам о человеке перестали чувствовать живой интерес к рассуждениям этого рода, когда стало очевидно, что рабство в Европе исчезло безвозвратно. Ученые защитники его повторяли привычные старые мысли, но не имели влечения много заниматься ими; вопрос оставался приблизительно на той степени разработки, какую дали ему Аристотель и другие греческие защитники рабства. Вялые повторения старины, которыми ограничивались похвалы рабству в XVIII веке, мало соответствовали тогдашнему состоянию знаний о физической природе человека, гораздо более высокому, чем во времена Аристотеля.

Но когда встревожились за свое рабовладение плантаторы южных штатов, ученые рассуждения в защиту рабства быстро получили такую разработку, какая была нужна для опровержения мыслей партии, сделавшейся опасною для рабовладельцев южных штатов. Это было в первой половине нашего века. Учение об отношениях между группами живых существ было основано тогда на мысли, что существа, имеющие общее происхождение, имеют потомство, способное рождать детей, в свою очередь способных "меть детей таких же плодородных. Теория сообразности рабства негров с природой была сделана выводом из этого учения. Она приняла такой вид:

От сожительства белых мужчин с негритянками или негров с белыми женщинами дети родятся не в таком большом числе, как от сожительства белых мужчин с белыми женщинами или негров с негритянками. Дети, родившиеся от сожительства людей белой расы с людьми черной, гораздо менее способны иметь, в свою очередь, детей, чем люди белой расы или черной расы. Таким образом, средняя раса (мулатская) очень быстро вымирает, если число ее не поддерживается новыми рождениями от сожительства белых людей с черными. Мулаты и мулатки не способны поддерживать существование своей расы сожительством между собою. Что следует из того? — Вывод таков:

Сравнивая этот факт с результатами, производимыми сожительством самцов одного вида млекопитающих с самками другого, мы находим, что разница между белыми и черными людьми менее велика, нежели разница между лошадью и ослом, но более велика, чем разница между волком и собакой. Дети жеребца и ослицы или осла и кобылы совершенно бесплодны; дети волка и суки или кобеля и волчихи совершенно плодородны. Мулаты и мулатки не совершенно бесплодны, как мулы и лошаки, но несравненно менее плодородны, нежели ублюдки от сожительства волков с собаками.

Ясно, что как о волках мы имеем понятия иные, чем о собаках, и отношения наши к этим двум разным видам млекопитающих не одинаковы; и что как нельзя требовать или ожидать от осла тех качеств, которыми заслуживает наше сочувствие и уважение лошадь, так и о неграх мы не должны судить по тем понятиям, какие имеем о белых, и общественное положение негров должно быть совершенно иное, чем положение белых.

Вообразим себе, что нам необходимо, чтобы волк жил "а нашем дворе; можем ли мы оставлять его на свободе, как оставляем собаку? Нет, этим мы только сделали бы вред себе и погубили бы волка. Быть может, он растерзал бы нас; еще скорее, он бросился бы резать домашний скот на нашем и соседних дворах. В том и другом случае он был бы убит. Будем же держать его на цепи. Это будет счастье для него. Он будет сыт у нас, а у себя в лесу он постоянно мучился голодом.

Плантаторы были так могущественны, что ссориться с ними осторожные люди северных штатов считали делом очень опасным. Они заявляли, что если законодательная власть Союза нарушит их рабовладельческие права, их штаты отделятся от Союза и составят особую конфедерацию. Большинство населения свободных штатов пугалось этой угрозы, делало уступки плантаторам, предоставляло им управление Союзом. В книгах уступчивость отражалась тем, что ученые северных штатов переходили на сторону защитников плантаторской теории рас. Так, например, сам Агассиз, сильнейший боец за нее, был профессором в северных штатах, но совершенно подчинялся влиянию плантаторов. Само собою разумеется, что когда люди принимают чужие мнения по боязни ссоры, большинство этих сговорчивых прозелитов воображает себя действующим не по каким-нибудь предосудительным мотивам, не по робости или житейскому расчету, а по искреннему убеждению. В этом состоит извинение таким людям, как Агассиз. Вероятно, ему воображалось, что он говорит по совести, а не по раболепству.

Как ученые в северных штатах подчинялись авторитету южных защитников рабства, так большинство европейских ученых подчинилось по вопросу о расах авторитету североамериканских ученых. И действительно, как было не принять теорию о коренной разнице рас? Мулаты и мулатки бесплодней ублюдков волка и собаки; это говорили североамериканские ученые; они изучили факты на месте. Следовало верить им.

Но следовало бы также подумать о том, беспристрастны ли они, действительно ли они изучили факты, о которых говорят с такою уверенностью, добросовестно ли они передают хотя бы те факты, которые ясны и без особенного изучения сами бросаются в глаза. Европейские ученые не считали нужным этого; они были белые, плантаторское учение о расах льстило белой расе; какая же охота была им сомневаться в его основательности?

Северные штаты робели плантаторов. Европа слышала, что плантаторы грозят расторжением Союза; она знала, что результатом отпадения была бы междоусобная война; междоусобие помешало бы работе на хлопчатобумажных плантациях, Европа терпела бы недостаток в хлопке. И что было бы, если бы война кончилась победой северных штатов? Рабство было б отменено; освобожденные негры не стали бы работать, потому что они ленивые животные, не желающие приобретать удобств жизни трудом, предпочитающие животную нищету работе. Белые люди не могут работать на хлопчатобумажных плантациях, к этому способны только негры — так говорили плантаторы, и Европа верила им. В случае победы северных штатов Европа останется без хлопка, подвергнется очень тяжелому экономическому бедствию; потому Европе надобно желать, чтобы северные штаты продолжали подчиняться южным и чтобы продолжало существовать в южных штатах невольничество. Так думало тогда большинство влиятельных людей в Европе.

Но бедствие, которого так опасались уступчивые люди в северных штатах, которое пугало и Европу, произошло. Плантаторы отложились от Союза, началась междоусобная война, она длилась почти четыре года; подвоз хлопка из южных штатов в Европу остановился; те части Европы, в которых была развита хлопчатобумажная промышленность, подверглись тяжким, продолжительным страданиям. Война кончилась отменою невольничества в южных штатах. Безрассудная часть плантаторской партии мечтала о его восстановлении. Большинство плантаторов скоро убедилось, что восстановить его нельзя. Вопрос о невольничестве перестал иметь политическое значение, сделался предметом исключительно научного исследования. Что же тогда оказалось? Факты свидетельствуют противное тому, что говорили о бесплодии мулатской расы ученые защитники невольничества, — относительно плодородия мулаты и мулатки нисколько не отличаются от белых и черных.

Предлогом говорить об их бесплодии служило то обстоятельство, что очень многие мулатки действительно или оставались бесплодными, хотя имели сожительство с мужчинами, или если рождали детей, то дети их умирали в громадной пропорции, не достигая взрослых лет. Но оказалось, что эти мулатки вели такой образ жизни, который производит те же самые результаты у женщин всякой расы, белой ли, желтой ли, или черной; а те мулатки, которые вели образ жизни, удовлетворяющий общим для всех рас условиям плодородия женщин и здорового роста их детей, имели столько же детей, как ариянки, монголянки или негритянки, ведущие такой же образ жизни, и дети у них вырастали такими же здоровыми, как у женщин этих рас.

Люди, не знающие, какое влияние имеет лживое общественное мнение на мысли ученых, дивились тому, что можно было с такой беззаботностью о правде утверждать, будто бы мулатки мало способны иметь многочисленных здоровых детей. Был курьез еще более странный. На той степени плодородия ублюдков, при которой их потомство могло бы существовать неопределенное число поколений, не уменьшаясь или даже увеличиваясь в числе, очень часто был наблюдаем факт, что тип этого потомства неустойчив; дети не сохраняют типа своих родителей-ублюдков, а возвращаются к типу той или другой из рас, от которых произошли родители-ублюдки. Так, например, было замечаемо, что если от сожительства животных белой породы с животными черной породы произошли пестрые дети, то у этих пестрых детей лишь немногие дети будут пестрые, а большинство будут или белые, или черные. Едва ли наблюдения о цвете потомства млекопитающих разного цвета анализированы с достаточной точностью. Но предположим, что они совершенно достоверны. Ученые защитники невольничества переносили на мулатов и мулаток то наблюдение, которое считалось достоверным относительно пестрых детей, рождающихся от сожительства овец или собак разного цвета. Они говорили: мулатский тип не имеет устойчивости; дети мулата и мулатки не походят на своих родителей, уклоняются от них или к белому, или к негритянскому типу; дети тех, которые приблизились, например, к негритянскому типу, будут еще ближе к нему, чем их родители, и таким образом через небольшое число поколений потомки мулата и мулатки становятся совершенными неграми.

Чтоб определительно судить о плодородии или бесплодии людей какого-нибудь типа, нужно иметь статистические сведения. Понятно, что масса общества может быть обманываема в этом деле самоуверенностью тона специалистов; понятно и то, что специалисты, не имеющие под руками статистических цифр, могут быть вводимы в ошибку доверием к товарищам, говорящим самоуверенно. Но вопрос о сходстве детей с родителями решается без всяких ученых пособий прямым наглядным впечатлением. Каждому, живущему в рабовладельческой стране, было превосходно известно, что дети мулата и мулатки имеют точно такое же сходство с родителями, как дети белых людей или негров; что поэтому мулатский тип очень устойчив. Но обществу рабовладельческих земель угодно было пренебрегать этим своим знанием и повторять приятные для него слова ученых защитников рабства, что дети мулата и мулатки не сохраняют типа родителей.

Как объяснить возможность такого противоречия наглядной истине? Подлог был произведен способом очень бесцеремонным, но вполне пригодившимся для получения приятной лжи. Мулаты и мулатки в Соединенных Штатах не составляли отдельного общества, не жили вместе сплошными группами. Мулат или мулатка обыкновенно жили в доме или хижине белого или черного семейства. Мулатам чаще случалось быть любовниками или мужьями негритянок, чем мулаток; мулаткам чаще случалось быть любовницами белых или женами негров, чем любовницами или женами мулатов. Дети мулатки от негра в большинстве случаев, разумеется, имели тип средний между отцом и матерью, то есть более походили на негров или негритянок, чем их мать. Дочери этих дочерей, становясь женами негров, имели детей еще более близких к негритянскому типу. То же самое, только в обратном направлении, происходило при сожительстве мулатки с белым, их дочерей с белыми. Ступени генеалогии, приближающей потомство мулатки к белому типу, были определены с полной точностью, и по крайней мере на первых ступенях признаки были так ясны, что каждый в рабовладельческой стране по одному взгляду с достоверностью узнавал генеалогическую степень человека, имеющего тип средний между мулатским и белым. Дочь мулатки и белого была терцеронка: дочь терцеронки и белого была квартеронка; признаки терцеронки были так резки, что никто не мог принимать ее ни за мулатку, ни за квартеронку; каждый видел, что она терцеронка. Дочь квартеронки и белого уже трудно было отличить от белой человеку, не жившему в рабовладельческой земле; когда ее потомки еще два или три поколения имели детей от белых, то ее потомки становились трудно различимы от белых и для опытного наблюдателя. В десятом или двенадцатом поколении они уж становились неразличимы от белых и для опытного взгляда. Словом, дело шло по тем же законам, как при сожительстве всяких людей какого-нибудь типа с людьми какого-нибудь другого типа, как, например, при сожительстве потомства испанца и француженки с людьми французской национальности или потомства каталонца и андалузанки с людьми каталонского племени. А когда люди мулатского типа сожительствовали между собой, то их тип оставался прочен в их потомстве. Это было известно всем в рабовладельческих штатах; но приверженцам рабовладения угодно было повторять полезную для защиты невольничества ложь, будто бы мулатский тип неустойчив.

Теперь все рассуждения о бесплодии мулаток, или о неустойчивости мулатского типа, отброшены серьезными антропологами, как пустые выдумки ученых, бывших прислужниками рабовладельцев.

Классификация рас остается до сих пор очень шаткой в своих подробностях. Специалисты, справедливо признаваемые наиболее компетентными судьями по вопросам этого рода, не сходятся между собою в том, сколько коренных рас должно считать. И последователи известного способа классификации не сходятся между собою в мнениях, к той или другой из принимаемых ими рас причислить то или другое племя. Признаки, по которым следует делить людей на расы, тоже остаются предметом споров.

Наиболее популярный признак расы — цвет кожи. Но есть авторитетные специалисты, находящие, что он имеет очень мало научного значения. Некоторые из них думают, что гораздо важнее разница по форме волос на голове; они делят людей на три основные расы: у одной из них волоса имеют в поперечном разрезе круглую форму; эти волоса нисколько не вьются; у другой расы разрез волоса головы — эллипс не очень стиснутый; эти волоса слегка вьются; у третьей расы разрез волоса головы — эллипс очень сплюснутый, так что волос походит на ленту с закругленными коймами; такие волоса курчавы, как овечья шерсть. Вообще эта классификация довольно близко совпадает с делением людей на желтую, белую и черную расы. Она замечательна тем, что порядок рас в ней не тот, как в классификации по цвету кожи, в которой на одном конце порядка стоит белая раса, на другом черная, — желтая занимает средину между ними; в классификации по форме волос головы масса народов, составляющих белую расу, занимает средину между народами желтой и черной рас. Без сомнения, несравненно большую важность имеют различия формы головы. Их можно подводить под две разные точки зрения; с одной — коренным принципом деления принимается собственно форма черепа, с другой — форма профиля. Но и по форме профиля, и по форме черепа выводы относительно деления людей на расы получаются приблизительно одинаковые; исключения есть, но вообще овальный череп соединен с так называемым кавказским (или греческим, европейским) профилем; угловатый череп — с плоским (китайским, монгольским) профилем; длинный и приплюснутый череп — с негритянским профилем. Форма черепа и профиля, как всеми признано, несравненно важнее цвета кожи и формы волос головы, но некоторые специалисты не считают удобным ставить ее важнейшим основанием классификации рас, потому что она менее устойчива, чем цвет кожи и форма волос. Так, например, замечено, что дети американских негров, купленных в Африке, вообще имеют очертание профиля менее далекое от арийского, чем их отцы; с каждым поколением это изменение развивается. Правда, что и теперь негры Соединенных Штатов остаются все еще очень не похожи на арийцев чертами лица; но вообще они потомки африканских негров лишь в четвертом, много пятом поколении. В Африке встречается большая разница профиля между племенами одинакового цвета кожи и одинаковой формы волос головы. Некоторые из них имеют профиль очень похожий на арийский. Возможно, что причина этой разницы — неодинаковость истории племен. Те, которые имели очень долго жизнь менее бедственную, чем другие, и сделались людьми несколько более развитыми в умственном и нравственном отношении, приобрели формы головы, более подобные формам народов, давно вышедших из дикого состояния; потом их материальное и нравственное положение ухудшилось, но медленные перемены в чертах лица, производимые понижением быта, еще не успели развиться вполне, а понизившись до прежнего дикого состояния, эти племена еще сохранили черты прежнего более высокого развития. Впрочем, кажется, что это объяснение основано только на аналогии; едва ли найдены какие-нибудь факты, прямо подтверждающие его. Аналогия — аргумент, не заслуживающий серьезного доверия.

По нынешним понятиям вопрос о происхождении рас представляется в следующем виде:

Не только такие группы живых существ, как волк, собака и близкие к ним виды, или как лошадь и осел и очень сходные с ними виды, но и все млекопитающие, несомненно, имеют общее происхождение. Таким образом, бесплодие сожительства млекопитающих разных групп вовсе не относится к делу, когда речь идет о том, имеют ли они общее происхождение. Они все имеют его. Бесплодие свидетельствует вовсе не о разнице происхождения, а только о том, что разница в устройстве организма сожительствующих существ более велика, чем было бы совместно с возможностью для них иметь детей. Происхождение этой разницы чисто историческое. Если существа двух групп имеют от своего сожительства детей, но их дети бесплодны, это значит, что их организмы более различны, нежели было бы совместно с рождением плодородного потомства.

Разные расы людей производят на обыкновенного наблюдателя-неспециалиста очень неодинаковое впечатление по цвету кожи, характеру волос головы, формам черепа и профиля; но он видит, что все это существа одинаковые в той же степени, как одинаковы, например, разные породы обыкновенной домашней (европейской, то есть собственно египетской) кошки или европейского медведя. Это простое «мнение массы людей вполне подтверждено теперь наукой. — Ни в какой породе млекопитающих нельзя найти два существа, которые были бы безусловно одинаковы; у тех млекопитающих, которые рождают несколько детей в одно время, дети, родившиеся одновременно, все-таки несколько отличаются одно от другого. Потому, когда речь идет о тожестве организации двух млекопитающих одной породы, научный смысл слов „их организация тожественна“ состоит не в том, что между ними нет никаких разниц, а только в том, что разницы очень незначительны сравнительно с элементами тожества.

В этом смысле имеем ли мы право сказать, что все расы людей тожественны не только по своей организации, но и по своим умственным и нравственным качествам? В XVIII веке было сильно распространено между передовыми людьми мнение, что должно сказать так. Они говорили о единстве человеческой природы в выражениях очень широких и сильных. Некоторые из знаменитых мыслителей, воспитавшихся в конце того периода, сохранили это убеждение на всю жизнь. Например, Песталоцци и Гегель продолжали в двадцатых годах нашего века говорить о тожестве людей безоговорочным тоном Руссо: каждый человек, родящийся здоровым, родится с теми же склонностями, как всякий другой, природная разница умственных и нравственных сил людей, родящихся не больными, а здоровыми, очень невелика. Но лет через десять или двадцать оставалось уже очень мало ученых, которые не смеялись бы над этим мнением, как чрезмерно наивным. Пренебрежение к нему было одним из частных результатов ненависти к теориям XVIII века. Но время ненависти прошло, и новые поколения стали находить, что мыслители XVIII века были менее наивны, чем казалось поколениям, ненавидевшим его. Одним из результатов этой перемены было возникновение того направления, которое теперь стало господствующим в естествознании. По применению к частному вопросу о человеческих расах его можно характеризовать так: разницы между расами проникают всю организацию; не только форма черепа и профиля или ступни ноги у каждой расы своя особенная, но и каждая кость, каждый мускул, каждая железа имеет у каждой расы свои особенности; не только (передние (полушария головного мозга имеют у каждой расы некоторые особенности, имеет их и каждый нерв желудка или ноги; но все эти разницы довольно незначительны сравнительно с элементами тожества в организации всех рас.