Беззаветная любовь (Мамин-Сибиряк) — ДО

Д. Н. МАМИНЪ-СИБИРЯКЪ

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

СЪ ПОРТРЕТОМЪ АВТОРА И КРИТИКО-БІОГРАФИЧЕСКИМЪ ОЧЕРКОМЪ П. В. БЫКОВА.

ТОМЪ ОДИННАДЦАТЫЙ

ИЗДАНІЕ T-ва А. Ф. МАРКСЪ : ПЕТРОГРАДЪ

БЕЗЗАВѢТНАЯ ЛЮБОВЬ. Повѣсть.

I.

Павелъ Павлычъ нервно ходилъ по комнатѣ, заложивъ короткія и жирныя руки за спину. Время отъ времени онъ разсѣянно улыбался, бормоталъ что-то себѣ въ носъ и опять шагалъ съ легкимъ перевальцемъ, какъ всѣ разжирѣвшіе прежде времени мужчины. Эту полноту до извѣстной степени скрадывалъ высокій ростъ и остатки сохранившейся военной выправки. Вообще Павелъ Павлычъ былъ одинъ изъ тѣхъ крупныхъ русскихъ людей, какіе сохранились еще кое-гдѣ въ Москвѣ, какъ послѣдніе представители добраго, стараго помѣщичьяго времени. Выкармливались такіе богатыри въ свое время въ подмосковныхъ вотчинахъ, въ степныхъ помѣстьяхъ и по разнымъ другимъ привольнымъ крѣпостнымъ гнѣздамъ. Послѣ эмансипаціи богатыри куда-то исчезли, и только ничтожная ихъ часть какимъ-то чудомъ уцѣлѣла въ старой Москвѣ, гдѣ-нибудь на Поварской или въ прилегающихъ къ Пречистенскому бульвару кривыхъ уличкахъ и безыменныхъ переулкахъ.

— Посмотримъ, посмотримъ, какого гуся подманила наша Пустышка, — самодовольно повторялъ Павелъ Павлычъ, останавливаясь передъ окномъ. — За другихъ дочерей я не боялся: у Ольги талантъ къ музыкѣ, Серафима прекрасно поетъ, а у этой… гм… у Вавочки — рѣшительно ничего!..

Павелъ Павлычъ подвинулся къ самому окну и заглянулъ черезъ переплетъ рамы на дворъ, узкій и глубокій, какъ колодецъ. Скверный дворъ, а когда шелъ дождь, какъ сейчасъ, онъ превращался въ какую-то помойную яму. Не умѣютъ даже выстроить порядочнаго дома эти проклятые толстосумы и купчишки. Вообще, нѣтъ традицій, нѣтъ настоящихъ культурныхъ привычекъ, а тѣ люди, которые сумѣли бы выстроить настоящіе дома, — увы! — должны скитаться по сквернымъ квартирамъ… Назойливый осенній дождь точно подтверждалъ эти невеселыя мысли и наводилъ ту тягучую, неотступную тоску, которая мертвымъ камнемъ привязывается къ извѣстному возрасту. Да, кого-то приведетъ Пустышка въ самомъ дѣлѣ, — эта странная дѣвушка, въ колыбель которой добрая фея не положила ни одного таланта и которая съ ранняго дѣтства не подавала рѣшительно никакихъ надеждъ.

— Позвольте, этотъ гусь заставляетъ себя ждать… — ворчалъ Павелъ Павлычъ, поглядывая на часы. — Половина второго…

Легкіе знакомые шаги заставили его оглянуться: въ дверяхъ гостиной стояла сама Вавочка — свѣжая, розовая, сіяющая какимъ-то непозволительнымъ здоровьемъ. «Она здорова до неприличія», — говорила о ней старшая сестра, Ольга Павловна. Высокая ростомъ, статная, съ красивой фигурой и красиво поставленной на плечахъ махровой головкой, она бросалась въ глаза еще издали, но вблизи ее портили какой-то остановившійся взглядъ карихъ глазъ и тупое выраженіе небольшаго рта. «Нужно смотрѣть умнѣе, Вавочка, — повторяла ей мать съ ранняго дѣтства, — у тебя въ лицѣ что-то такое глупо-удивленное и вмѣстѣ равнодушное…» — «Maman, я не умѣю придать лицу другого выраженія», — спокойно отвѣчала Пустышка. И теперь она, остановившись въ дверяхъ, посмотрѣла на отца съ такимъ равнодушіемъ, что того наконецъ взорвало.

— Вавочка, этотъ монсиньоръ заставляетъ себя ждать слишкомъ долго… — замѣтилъ Павелъ Павлычъ, щуря глаза и покачиваясь на каблукахъ. — Да… Согласись, что можно быть любезнѣе, по крайней мѣрѣ такъ принято въ порядочномъ обществѣ.

— Придетъ, если ему нужно, — равнодушно отвѣтила Вавочка и даже зѣвнула.

— А какъ его фамилія?

— Камкинъ, Георгій Евгеньичъ…

— Изъ какихъ же онъ Камкиныхъ?.. Должно-быть, это изъ рязанскихъ — тамъ эта фамилія еще сохранилась. Да, настоящая дворянская фамилія и имя хорошее — Георгій… Что же, у него свое имѣнье?

Вавочка отрицательно покрутила головой.

— Нѣтъ имѣнья? — удивился Павелъ Павлычъ, поднимая брови.

— Да не знаю же я, папа… Какое мнѣ дѣло до того — есть у Георгія Евгеньича имѣнье, или нѣтъ!..

— Какъ какое дѣло?.. Ты ужъ не маленькая, и объяснять тебѣ такія простыя вещи довольно трудно… наконецъ, ты въ такомъ возвратѣ, что нельзя поручиться… гм… да…

— Спросите маму или Ольгу: онѣ все знаютъ…

— Почему же ты ничего не знаешь, когда это, можетъ-быть, касается больше всего именно тебя? У Ольги — музыкальный талантъ, у Серафимы — прекрасный голосъ, а тебѣ серьезно слѣдуетъ подумать о своей судьбѣ. Если молодой человѣкъ знакомится съ новымъ семействомъ, гдѣ есть молодая дѣвушка, то всегда можно предполагать, что у него есть свои основанія для такого серьезнаго шага. Да, серьезныя намѣренія…

— Ахъ, папа, это, наконецъ, скучно: вѣдь это не первый молодой человѣкъ въ нашемъ домѣ, и пока ничего еще особеннаго не случилось…

— Твои сестры были счастливѣе, хотя и твое время еще не ушло… Говорю тебѣ, какъ отецъ, который долженъ предусмотрѣть многое, о чемъ дѣвушки узнаютъ послѣ.

Мысль, что не-сегодня-завтра Вавочка можетъ выйти замужъ, растрогала Павла Павлыча. Онъ подошелъ къ ней, обнялъ и горячо поцѣловалъ прямо въ губы. Въ этотъ моментъ въ дверяхъ столовой показалась худая и сморщенная старуха. Она посмотрѣла на нѣжную родительскую сцену и только покачала головой. Павелъ Павлычъ видимо смутился, выпустилъ дочь изъ своихъ объятій а торопливо заговорилъ:

— Половина втораго… да… я жду, Ниночка…

Старуха сдѣлала знакъ глазами дочери, чтобы та уходила, и, когда они остались вдвоемъ, она строго заговорила:

— Павелъ Павлычъ, кажется, я васъ предупреждала, что считаю такое обращеніе съ взрослыми дочерьми неприличнымъ… Что за объятія и что за поцѣлуй!..

— Ниночка, Богъ съ тобой, что ты говоришь?..

— Я знаю, что говорю, и знаю, кому говорю… Вавочка — совершенный ребенокъ, и не слѣдуетъ ее развращать. Да, я знаю, что говорю…

Покрытое морщинами лицо Нины Александровны даже покрылось пятнами отъ волненія. Въ своемъ домашнемъ, полинявшемъ, люстриновомъ платьѣ она не походила на grande dame, а на средней руки экономку или какую-нибудь содержательницу плохонькихъ меблированныхъ комнатъ. Передникъ изъ суроваго полотна и засученные рукава платья говорили о горячей кухонной порѣ: Нина Александровна не довѣряла испорченной московской прислугѣ и готовила, сама. Хорошій столъ былъ наслѣдственной слабостью Нины Александровны, какъ урожденной Михалевой, а Михалевы буквально проѣли милліонное состояніе. Павелъ Павлычъ тоже раздѣлялъ эту фамильную слабость, хотя и носилъ другое имя. Любарскіе тоже любили плотно покушать. Даже самые близкіе знакомые не знали, что Нина Александровна частенько работаетъ дома за кухарку. Ложная гордость заставляла Любарскихъ тщательно скрывать это обстоятельство.

— Я всѣмъ пожертвовала для семьи, — продолжала Нина Александровна уже съ развивавшейся горячностью. — Да, я сдѣлалась сама кухаркой, чтобы дочери были всегда прилично одѣты и чтобы, вообще, были не хуже другихъ… Понимаете ли вы эту жертву, которую я приношу каждый день!..

Павелъ Павлычъ терпѣть не могъ вообще домашнихъ сценъ, а тутъ буря налетѣла совершенно неожиданно: онъ былъ въ такомъ хорошемъ настроеніи, даже расчувствовался по случаю судьбы Вавочки, и вдругъ явилась эта фурія.. Какъ воинъ, Павелъ Павлычъ въ такихъ случаяхъ всегда слѣдовалъ мудрому правилу Наполеона I: искусство побѣждать заключается въ умѣньи отступить во-время, т.-е. Павелъ Павлычъ отыскивалъ свою шляпу, надѣвалъ пальто и уходилъ изъ дому. Это благородное бѣгство являлось лучшимъ лѣкарствомъ: Нина Александровна успокоивалась, а Павелъ Павлычъ возвращался домой съ прекраснымъ аппетитомъ. Но сейчасъ онъ даже бѣжать не могъ, потому что онъ — тотъ неизвѣстный, который могъ имѣть серьезныя намѣренія относительно Вавочки — долженъ былъ явиться съ минуты на минуту…

— Ниночка, тебѣ вредно волноваться, — бормоталъ Павелъ Павлычъ, застегивая и разстегивая щегольскую домашнюю визитку.

— Что-о? Мнѣ вредно… и ты это говоришь?!..

Раздавшійся въ передней звонокъ спасъ Павла Павлыча на этотъ разъ, а явившійся гость былъ для него тѣмъ голубемъ, который приноситъ «вѣтку мира».

II.

Нина Александровна, конечно, скрылась, а изъ гостиной вышла Вавочка и съ милой развязностью представила своему папа «молодого человѣка».

— Очень пріятно, очень пріятно, Георгій Евгеньевичъ, — повторялъ старикъ Любарскій, крѣпко пожимая руку молодаго человѣка. — Я уже слышалъ о васъ отъ Ольги Павловны.

Небольшаго роста, одѣтый безукоризненно, Камкинъ на первый разъ не производилъ особенно сильнаго впечатлѣнія, какъ самый обыкновенный человѣкъ съ тѣми примѣтами, какія описываются на паспортахъ. Правда, въ быстромъ взглядѣ неопредѣленнаго цвѣта глазъ было что-то такое, чего не было у Павла Павлыча и его сверстниковъ, но въ наше время всѣ молодые люди именно такъ смотрятъ… Общее резюме перваго впечатлѣнія Любарскій могъ выразить однимъ словомъ: нашъ, т.-е. нашего стараго, дворянскаго круга человѣкъ, а не просто какое-нибудь сомнительное comme il faut, какъ большинство нынѣшнихъ молодыхъ людей. Вѣдь это сейчасъ замѣтно, а Павелъ Павлычъ видѣлъ-таки на своемъ вѣку всякихъ людей: ни мѣщанской торопливости въ движеніяхъ, ни дѣланой выдержки, а въ каждой мелочи — настоящее дворянское сознаніе собственнаго достоинства. Притомъ сейчасъ видно коренного москвича съ широкой складкой въ характерѣ.

И Вавочка тоже держала себя съ гостемъ прелестно, такъ что Любарскій даже полюбовался на молодыхъ людей и невольно подумалъ: настоящая парочка… Впрочемъ, эту вольную мысль онъ сейчасъ же заглушилъ въ себѣ и тревожно посмотрѣлъ на дверь въ столовую.

— Вы постоянный житель Москвы, если не ошибаюсь? — спрашивалъ Любарскій, когда Вавочка устала занимать гостя.

— Да… хотя и не совсѣмъ, — уклончиво отвѣтилъ гость. — Мои занятія заставляютъ меня частенько оставлять Москву.

— Конечно, служба… да…

— Нѣтъ, я не служу, какъ это принято понимать, а только есть свои занятія…

— Понимаю, понимаю… Это прежде было, что только и свѣту въ окнѣ, что служба… Духъ времени, Георгій Евгеньевичъ, которому невольно приходится подчиняться. Банки, акціонерныя компаніи, вообще предпріятія — да, я понимаю.

Этотъ дѣловой разговоръ былъ прерванъ появленіемъ Нины Александровны, которая вошла въ гостиную съ особенной торжественностью. Она едва успѣла переодѣться, и Камкинъ, цѣлуя у ней руку, имѣлъ удовольствіе насладиться запахомъ дешеваго мыла. Получилась небольшая пауза, прежде чѣмъ завязался новый разговоръ. Гость въ это время успѣлъ осмотрѣть скромную обстановку гостиной и чуть замѣтно поднялъ лѣвую бровь, — Вавочка поймала это движеніе, и на лицѣ у ней заиграли розовыя пятна. Никогда она не чувствовала всей тяжести окружавшаго ее приличнаго убожества: и мебель починена десять разъ, и ковры слѣдовало давно перемѣнить, и лампа стараго фасона, и эти противныя вязаныя салфеточки на креслахъ — вѣдь это хуже даже бѣдности. Камкинъ понялъ ея настроеніе и сумѣлъ его разсѣять оживленнымъ разсказомъ о послѣднихъ скачкахъ: онъ любилъ лошадей, какъ и Вавочка.

— А я, признаться сказать, недолюбливаю эти скачки, — заявилъ съ своей стороны Любарскій, принимая одну изъ своихъ лучшихъ позъ. — Да… Лошадей люблю до страсти, но скачки — это что-то барышническое и совсѣмъ намъ чужое. Если существуетъ нашъ коренной русскій спортъ, такъ это рысистые бѣга…

— Да, конечно, — соглашался Камкинъ, — но скачки создали англичане, а согласитесь — все англійское…

— Папа говоритъ, какъ бывшій рысистый заводчикъ, — не безъ ловкости объяснила Вавочка, чувствуя на себѣ благодарный взглядъ матери.

Разговоръ вертѣлся все время на общихъ темахъ, о какихъ говорятъ обезпеченные люди. Гость просидѣлъ ровно столько времени, сколько требовали приличія, и поднялся, чтобы проститься, но Павелъ Павлычъ задержалъ его: это была та обѣщающая любезность, которая понимается между строкъ. У Вавочки блестѣли глаза, когда она смотрѣла на отца.

Чтобы попытать гостя, Нина Александровна завела настоящій салонный разговоръ о московской знати и съ непринужденной скромностью назвала нѣсколько громкихъ фамилій, какъ людей своего круга. Гость оказался въ курсѣ дѣла и въ свою очередь сообщилъ нѣсколько интересныхъ фактовъ, которые свидѣтельствовали о его довольно близкомъ знакомствѣ съ этимъ заколдованнымъ кругомъ. Это было нѣчто въ родѣ предварительнаго экзамена, и Вавочка видѣла по лицу матери, что гость получилъ для перваго раза удовлетворительную отмѣтку. Но въ самомъ интересномъ мѣстѣ этой бесѣды въ передней послышался рѣзкій звонокъ, и Нина Александровна вышла сама въ залу. Она вдругъ встревожилась, предчувствуя какую-то непріятность.

— Лука Агаѳонычъ… — доложила горничная, пряча грязныя руки подъ передникомъ.

— Нечего сказать, нашелъ время, — ворчала Нина Александровна, поднимая худыя плечи.

— Я ему говорила… — попыталась объяснить горничная, но сейчасъ же смолкла, встрѣтивъ строгій взглядъ.

Въ передней уже слышался скрипъ смазныхъ сапоговъ, топтанье и тяжелые вздохи. Нина Александровна подняла еще разъ свои плечи и едва собрала силы, чтобы выйти къ нежданному гостю съ немного кислой улыбкой.

— А я къ вамъ, Нина Александровна, — точно съ разсчитанной рѣзкостью заговорилъ толстый купецъ, вваливаясь въ залу. — Завернулъ… то-есть, чтобы какъ насчетъ дровъ неустойки у насъ не вышло… Сами знаете, время теперь такое: о теплѣ пора подумать.

— Я васъ попрошу въ кабинетъ мужа, Лука Агаѳонычъ, — предупредила его Нина Александровна. — Павелъ Павлычъ сейчасъ занятъ…

— Ежели я не во-время пришелъ, такъ можно и уйтить… И пословица такая: «не въ пору гость — хуже татарина». Собственно для васъ же, Нина Александровна…

— Ахъ, я очень вамъ благодарна…

На выручку явилась Вавочка. Она съ ужасомъ слушала изъ гостиной начинавшійся разговоръ и не выдержала. Въ трудныхъ случаяхъ для переговоровъ съ Лукой Агаѳонычемъ высылала ее сама Нина Александровна. Появленіе Вавочки немного смутило гостя, и онъ даже прикрылъ свою пасть рукой.

— Извините, барышпя, ежели я къ примѣру…

— Всего лучше, если вы зайдете въ другой разъ, — коротко отвѣтила Вавочка съ своимъ обычнымъ видомъ.

Старикъ Любарскій въ это время сидѣлъ какъ на иголкахъ: въ гостиной слышно было каждое слово, и что могъ подумать человѣкъ, пріѣхавшій въ первый разъ въ домъ, куда можетъ вваливаться, съ позволенія сказать, каждая скотина. Изъ затрудненія вывелъ самъ гость, который началъ дѣловой разговоръ съ самымъ непринужденнымъ видомъ. Отъ Ольга Павловны онъ уже слышалъ объ ихъ имѣніи и, если не измѣняетъ ему память, года два назадъ проѣзжалъ мимо. Прекрасное имѣнье… да. Конечно, помѣщики — плохіе хозяева, нужно сказать правду, но, съ другой стороны, есть и отрадныя явленія: интенсивная культура замѣтно прививается, и все будущее, больше, спасеніе — въ машинѣ… Нужно вести борьбу съ наступающимъ капитализмомъ его же оружіемъ.

— Всѣхъ насъ губитъ слѣпая довѣрчивость, — вралъ Павелъ Навлычъ, облегченно вздохнувъ: такіе дѣловые разговоры были его конькомъ. — Мое имѣнье не изъ плохихъ, но нѣтъ рабочаго, нѣтъ умѣлыхъ рукъ, нѣтъ надежныхъ людей, на которыхъ можно было бы положиться въ такомъ важномъ дѣлѣ. Представьте себѣ: у меня дѣлалась запашка въ четыреста десятинъ, подъ сѣнокосомъ шестьсотъ…

Когда Вавочка вернулась въ гостиную, Павелъ Павлычъ былъ уже въ ударѣ и съ раскраснѣвшимся лицомъ объяснялъ гостю о существовавшемъ въ его воображеніи громадномъ хозяйствѣ. Гость поддакивалъ, соглашался и въ соотвѣтствующихъ мѣстахъ удивлялся. Чтобы отплатить той же монетой хозяину, онъ откровенно разсказалъ о своей профессіи, какъ комиссіонера крупныхъ машиностроительныхъ фирмъ — дѣло и въ настоящемъ его видѣ прекрасное, а въ будущемъ трудно даже представить границы нарастающаго прогресса.

— Вашу руку, дорогой Георгій Евгеньевичъ, — повторялъ Любарскій, молодцовато выпячивая грудь, — у насъ земля, хозяйство, у васъ — машины…

Вавочка старалась дѣлать внимательное лицо, но понимала только одно, что и папа и гость лгутъ самымъ добросовѣстнымъ образомъ, лгутъ до того, что сами начинаютъ вѣрить собственнымъ словамъ. И сама она — развѣ не приврала рысистый заводъ, а мама смотрѣла на нее такими благодарными глазами…

III.

Выйдя отъ Любарскихъ, Сбоевъ постоялъ на «паратнемъ», почесалъ затылокъ и строго, съ чувствомъ собственности, оглядѣлъ весь свой дворъ. Да, все это его, Луки Агаѳоныча Сбоева — и домъ, и флигеля, и службы, и всякое угодье, все нажито отъ трудовъ праведныхъ, потому что и самъ онъ, Лука Агаѳонычъ, человѣкъ обстоятельный и правильный. Не чета «другимъ протчіимъ»… Но, несмотря на всѣ эти осязательныя преимущества, Сбоевъ все-таки чувствовалъ себя сейчасъ очень скверно. Онъ понималъ, что его сейчасъ благороднымъ образомъ выгнали, какъ это умѣютъ дѣлать настоящіе господа, выгнали потому, что тамъ сидитъ настоящій гость, а онъ, Лука Агаѳонычъ, только купецъ третьей гильдіи, бывшій крѣпостной Любарскихъ, слѣдовательно — мужикъ по-ихнему.

— Туда же, гостей заводятъ… — ворчалъ Сбоевъ, спускаясь съ крыльца.

Онъ обошелъ чистый дворъ, сходилъ на задній, гдѣ грязь стояла по колѣна, и завернулъ къ себѣ во флигель-особнячокъ. Жена управлялась у печи, а сынъ Никифоръ сидѣлъ безъ всякаго дѣла. Онъ какъ-то глупо сорвался съ мѣста и хотѣлъ уйти, когда вошелъ отецъ.

— Куда? — остановилъ его Лука Агаѳонычъ. — Опять балбесничаешь… Чтой-то, Никешка, никакого въ тебѣ толку нѣтъ!..

— Я, тятенька…

— Молчать!.. Чѣмъ балбесничать, такъ съѣзди лучше къ Троекурову на Ильинку и закажи овса десять четвертей, да оттуда заверни въ Зарядье; да нѣтъ, все равно, проку не будетъ, и придется самому ѣхать.

— Не велика обуза — и Нюша съѣздитъ, — вступилась-было за сына мать, но сейчасъ же оговорилась: — я такъ къ слову молвила, Лука Агаѳонычъ, а тебѣ лучше знать…

— Молчать, потаковщица! — зыкнулъ и на нее Сбоевъ.

Никешка стоялъ и выжидалъ удобнаго момента, чтобы уйти половчѣе съ родительскихъ глазъ. Это былъ рослый купеческій выкормокъ, одѣтый подомашнему въ замасленный «спинжакъ» и сапоги бутылкой. Круглое румяное лицо глядѣло какъ-то тупо, а длинныя руки видимо мѣшали Никешкѣ, и онъ ихъ неловко совалъ въ карманы. «Этакое дерево стоеросовое, — думалъ Сбоевъ, стараясь не смотрѣть на сына. — То-есть никакого въ емъ настоящаго выверта или обращенія благороднаго, а такъ въ родѣ кучера… тьфу!»

Когда Сбоевъ прошелъ въ горницу, Никешка поспѣшилъ улизнуть въ дверь, а Маремьяна Прокопьевна тяжело вздохнула, какъ доменная печь. Сбоевъ походилъ по горницѣ, пошвырялъ на счетахъ, попробовалъ даже запѣть что-то, но ему сдѣлалось еще тошнѣе, чѣмъ во дворѣ. Вотъ и жену напрасно обидѣлъ: извѣстно, мать, за свое дѣтище заступается. Еще разъ оглядѣлъ Сбоевъ свои чистыя комнаты, выкрашенныя масляной краской стѣны, горки сундуковъ по угламъ, кисейныя занавѣски и герани на окнахъ, олеографіи въ новыхъ багетахъ, и опять на него накатился давешній горькій стихъ: вездѣ необразованность одна, а онъ, Лука Агаѳонычъ, и взаправду мужикъ… Вотъ и домъ свой, и деньги, и всякій достатокъ, а лучше вотъ этихъ сундуковъ, занавѣсокъ да купленной съ аукціона мягкой мебели ничего не могутъ они придумать вмѣстѣ съ женой. Другіе изъ послѣдняго живутъ, прямо сказать — въ долгахъ по уши, а все у нихъ по-настоящему, какъ требуетъ порядокъ. «Взять хоть тѣхъ же Любарскихъ: недалеко отъ нищихъ ушли, а въ квартирѣ все какъ слѣдуетъ настоящимъ порядкомъ быть. Да не разберешь скоро-то, что у Павла Павлыча съ Ниной Александровной, у двоихъ-то, одна дыра въ горсти всѣхъ достатковъ…»

— Мать… а мать? — по возможности ласково заговорилъ Сбоевъ, чувствуя себя виноватымъ передъ женой.

— Ну? — сердито отозвалась она, гремя ухватами.

Сбоевъ подавилъ въ себѣ поднявшееся злое чувство отъ этого «нуканья» и спокойно проговорилъ:

— Былъ во флигелѣ у господъ… Новаго гостя приспособили…

— Самимъ ѣсть нечего, такъ въ самую пору съ гостями проклажаться.

— Я вижу, что къ нимъ новый франтъ шмыгнулъ, — ну, и закинулъ задѣлье насчетъ дровъ…

— Извѣстно, дочь на возрастѣ, такъ шалыганамъ разнымъ это и на руку… Глядѣть-то на нихъ тошнехонько!..

— Постой, дай слово сказать… Прихожу, подвожу рѣчь, а они меня благороднымъ манеромъ въ шею. Это какъ по-твоему? Положимъ, что «онъ» дѣйствительно пріѣхалъ на лихачѣ и одежа на емъ по всей формѣ, — ну, а меня-то зачѣмъ выпроваживать? Тоже стыдятся, что мужикъ прямо къ нимъ ввалился…

— А за квартиру заплачено у ихъ?.. Имѣньишко-то, какое было, заложено да перезаложено, а туда же… Только одна видимость, что господа.

— Лихачу по рублю въ часъ платитъ онъ-то… Я говорилъ съ лихачомъ. Въ номерахъ живетъ… Разыщутъ гдѣ-то, тоже.

— Я ужъ не знаю, право, Лука Агаѳонычъ, что это ты съ ними канителишься: отказалъ, и все тутъ. Только квартиру страмятъ, а жильцовъ по Москвѣ найдется достаточно… Вонъ у Троекуровыхъ полковникъ квартиру держитъ. Въ праздникъ нацѣпитъ регалію, а дворнику рупь на водку… Не чета нашимъ-то!..

— Тьфу!.. Ничего та не понимаешь, — оборвалъ жену Сбоевъ, плюнулъ и, хлопнувъ дверью, вышелъ на дворъ.

— «Экъ его взяло… — раздумывала Маремьяна Прокопьевна, опуская руки. — Чего на меня-то накинулся, какъ звѣрь? Лѣзетъ на стѣну, не знаю съ чего…»

Сбоевъ вышелъ за ворота и увидѣлъ, что Никешка разговариваетъ съ лихачомъ. Онъ цыкнулъ на него и вступилъ въ разговоръ самъ.

— Рупь, говоришь, въ часъ? — спрашивалъ онъ, усаживаясь на приворотную лавочку, когда Никешка исчезъ въ воротахъ.

— Точно такъ-съ…

— Можетъ, и денегъ-то не заплатитъ баринъ-то твой? Больно вертоватъ, и пальтишко на емъ куцое… Изъ какихъ онъ будетъ?

— Изъ настоящихъ… Въ «Дрезденѣ» остановился.

— Это на Тверской? Ловко…

Молчаніе. Мороситъ мелкій осенній дождь. На Маросейкѣ народъ такъ и кипитъ. Конка бѣжитъ мимо, а народу набито въ ней видимо-невидимо. По тротуарамъ несется пестрая московская публика; медленно ѣдутъ ломовики, съ трескомъ катятъ «ваньки» — все то же, что Сбоевъ видитъ каждый день. Вонъ изъ-за угла показалась карета, заложенная тройкой, кучеръ безъ шапки — везутъ Иверскую. Народъ останавливается, снимаетъ шапки и торопливо крестится. Сбоевъ и лихачъ тоже обнажаютъ головы. Карета останавливается у дома напротивъ. Выходятъ въ облаченіяхъ священникъ и дьяконъ, а икону несутъ куда-то во дворъ.

— Надо полагать — къ болящему… — замѣчаетъ Сбоевъ, не надѣвая шапки.

— Надо полагать, — соглашается лихачъ.

— А то, можетъ, по обѣщанію…

— Бываетъ и по обѣщанію…

Бородатый лихачъ сонно зѣваетъ и выравниваетъ топчущуюся на мѣстѣ лошадь, которая коситъ глазами на карету и громко фыркаетъ. На тротуарѣ противъ кареты собирается цѣлая толпа. Точно изъ-подъ земли выросли какія-то мозглявыя старушонки и продираются съ нахальствомъ къ каретѣ. Изъ портерной вышелъ сидѣлецъ Агапычъ въ черномъ фартукѣ и красной кумачной рубахѣ. Онъ издали поклонился Сбоеву и тряхнулъ намасленными рыжими кудрями.

— Одначе скоро повернули молебенъ-то, — замѣтилъ Сбоевъ, когда изъ воротъ показалось обратное шествіе съ иконой.

— Не замедлили… — согласился лихачъ, снимая свою клеенчатую шляпу и откладывая широкій крестъ.

При выходѣ изъ воротъ икону остановилъ сгрудившійся народъ. Священника и дьякона совсѣмъ прижали къ стѣнѣ. Несшіе икону напрасно отбивались ногами и локтями, — ихъ толпа пронесла мимо кареты прямо къ портерной. Здѣсь произошла сцена, которую можно наблюдать только въ Москвѣ: благочестивая публика поползла подъ иконой… Ползли мозглявыя старушонки, ползли какіе-то благочестивые старички, а послѣднимъ проползъ рыжій Агапычъ; его покраснѣвшее отъ натуги лицо подходило на только-что отчеканенный мѣдный пятакъ. Сбившаяся толпа загородила ему дорогу, и Агапычъ сидѣлъ подъ иконой на корточкахъ.

— Господа, разступитесь! — вмѣшался подоспѣвшій во-время городовой. — Честью васъ просятъ… Эй, вы, трухлявые, куда прете?

Въ этотъ моментъ вышелъ изъ воротъ Камкинъ и окликнулъ зазѣвавшагося лихача. Онъ легко прыгнулъ въ щегольскую пролетку, поправилъ небрежно шелковый цилиндръ, и рысакъ съ мѣста лихо полетѣлъ впередъ по Маросейкѣ къ Кремлю. Сбоевъ проводилъ экипажъ глазами, пока онъ не. смѣшался съ другими, благочестиво отплюнулся и крѣпче надвинулъ суконный картузъ на свою угловатую голову. Оглянувшись, онъ въ воротахъ своего дома опять замѣтилъ Никешку, который выглядывалъ изъ-за воротины.

— Эй, ты, шалыганъ, — обругалъ его Сбоевъ и, снявшись съ лавочки, побрелъ въ свой флигель. — Необразованность одна, право…

Къ кому относилось послѣднее замѣчаніе — трудно сказать. Могъ его принять на свой счетъ и Никешка и сидѣлецъ Агапычъ, застрявшій подъ иконой. Сбоевъ замѣтилъ, какъ баринъ чуть улыбнулся, когда садился на свою пролетку, и Сбоеву сдѣлалось какъ-то даже совѣстно за Агапыча. Попавшійся навстрѣчу дворникъ съ метлой въ рукахъ вѣжливо снялъ шапку, но Лука Агаѳонычъ не удостоилъ его даже кивкомъ головы а только посмотрѣлъ на окна квартиры Любарскихъ и широко вздохнулъ.

IV.

Черезъ недѣлю Камкинъ опять былъ у Любарскихъ. Онъ пріѣзжалъ на другомъ рысакѣ, съ другомъ, длинномъ пальто и въ шляпѣ котелкомъ. Сбоевъ опять встрѣтился съ нимъ у воротъ.

— Любезный, барышня Любарская дома? — спросилъ Камкинъ съ небрежностью своего человѣка.

— Мы эфтакими дѣлами не занимаемся, — грубо отвѣтилъ Сбоевъ, закладывая руки за спину.

— Какими «эфтакими»?

— А такими — за чужими барышнями подглядывать.

— Ага…

Онъ быстро оглядѣлъ Сбоева съ ногъ до головы, загадочно улыбнулся и, сдѣлавъ легкій поклонъ, отправился къ Любарскимъ. «Ахъ, ты, стрикулистъ! — думалъ Сбоевъ, провожая его глазами до „паратней“ двери. — Туда же: „любезный“… Еще рыломъ не вышелъ, чтобы купца второй гильдіи любезнымъ-то навеличивать».

Черезъ три дня Камкинъ опять пріѣхалъ, и Сбоевъ видѣлъ его только изъ окна своего флигеля.

— Ну, теперь началась музыка… — проговорилъ Сбоевъ, обращаясь къ женѣ.

— Это ты насчетъ жениха, Лука Агаѳонычъ?

— До жениховъ-то еще, положимъ, далеко, а только терпѣть я не могу, когда вотъ такіе шалыганы по двору шмыгаютъ… Мутитъ меня. Туда же на лихачѣ по Москвѣ катается… тьфу!..

Сбоевъ даже ночью видѣлъ таинственнаго барина, который сталъ ему поперекъ горла, какъ кость.

Это тревожное настроеніе требуетъ нѣкоторыхъ справокъ и объясненій въ далекомъ прошломъ. Сбоевъ родился крѣпостнымъ въ родовомъ имѣніи Любарскихъ, курскомъ сельцѣ Шальковкѣ. Мальчикомъ онъ попалъ въ дворню и состоялъ казачкомъ еще при старомъ баринѣ Павлѣ Евтихычѣ. Старый баринъ постоянно сосалъ трубку, а казачокъ Лукашка постоянно долженъ былъ стоять за его спиной и бросаться со всѣхъ ногъ, когда Павелъ Евтихычъ крикнетъ: «огня!», или «трубку!». Три цѣлыхъ года выстоялъ Лукашка за барской спиной, а потомъ за смѣтливость и расторопность переведенъ былъ въ «мальчики» къ дворецкому. Изъ мальчиковъ Лукашка попалъ въ подручные къ повару и т. д. Къ эмансипаціи онъ былъ уже правой рукой управителя и вообще обѣщалъ пойти далеко по шаткой лѣстницѣ крѣпостной іерархіи. Но объявили волю; старый баринъ Павелъ Евтихычъ умерли, а наслѣдники раздѣлились, и родовое гнѣздо Шальковка продано было съ торговъ какимъ-то банкомъ. Дворня разбрелась куда глаза глядятъ. У Сбоева была прикоплена малая толика деньжонокъ, и онъ отправился съ ними прямо въ Москву, гдѣ и занялся подрядами и вообще разными подходящими дѣлами.

Лѣтъ пятнадцать Сбоеву приходилось въ Москвѣ очень туго, пока онъ не ухватилъ одного дѣльца на строившейся желѣзной дорогѣ. Результатомъ явился домъ на Маросейкѣ и вторая гильдія. Когда Сбоевъ вылѣзъ въ люди, деньги уже пошли къ нему сами собой, и свое дѣловое знакомство завелось, и подрядчичья популярность, и нѣкоторая, чисто-московская легкость на руку. Приторговывалъ онъ все, что продавалось по случаю, и больше всего любилъ покупать старые барскіе дома, продававшіеся за безцѣнокъ. Разъ онъ прочиталъ въ «Московскихъ Полицейскихъ Вѣдомостяхъ», что на Поварской продается домъ Любарскаго, и сейчасъ же полетѣлъ по печатному адресу. Занятый своими дѣлами, онъ какъ-то совсѣмъ упустилъ изъ виду своихъ бывшихъ господъ и теперь былъ радъ повидаться съ наслѣдниками. Въ старомъ барскомъ домѣ онъ нашелъ Павла Павлыча, котораго зналъ еще мальчикомъ. И баринъ и бывшій крѣпостной обрадовались этой встрѣчѣ, какъ давно не видавшіеся родственнники.

— Ну что, какъ ты поживаешь? — спрашивалъ Павелъ Павлычъ, ласково потрепывая стараго раба по плечу.

— Ничего, Павелъ Павлычъ, благодареніе Создателю… вторую гильдію плачу… на Маросейкѣ собственный домъ…

— Ого!.. Да ты, братъ, въ гору полѣзъ!..

Наметанный глазъ Сбоева сразу произвелъ оцѣнку положенія Любарскихъ: проѣлись господа вконецъ, ежели домъ пустили въ оборотъ, да и домъ-то былъ заложенъ въ банкъ. Сбоеву даже жаль сдѣлалось Павла Павлыча, которому приходилось разставаться съ послѣднимъ недвижимымъ имуществомъ. Главное — довѣрчивый баринъ, — ну, и проѣлся насквозь… Сбоевъ даже покачалъ головой, когда Павелъ Павлычъ начистоту разсказалъ ему свои дѣла.

— Что подѣлаешь: не умѣемъ мы жить по-нынѣшнему, — говорилъ онъ. — Благодарю моего Бога, что пристроилъ двухъ дочерей: старшая, Ольга, сдѣлала отличную партію — она вышла за полковника Разметова, вторая дочь, Серафима, вышла за генерала Горностаева — тоже приличная партія… Осталась послѣдняя дочь, Вавочка — ну, съ одной и забота будетъ всего одна.

Познакомившись съ Ниной Александровной, Сбоевъ сейчасъ понялъ, что самъ баринъ дома не имѣетъ никакого значенія, и что семья держится одной барыней. У нея оставалось еще небольшое имѣніе, вынесенное приданымъ, и оно составляло всѣ рессурсы въ будущемъ. Барыня вообще была вострая и билась, какъ рыба объ ледъ, но всѣ ея заботы не шли въ прокъ, потому что баринъ проѣлъ и большую половину ея приданаго.

— А вѣдь жаль дома-то, Нина Александровна, — говорилъ Сбоевъ, когда оглядѣлъ своимъ ястребинымъ окомъ родовое дворянское гнѣздо. — Главное, стоитъ на самой дворянской улицѣ, да и дадутъ за него теперь расколотый грошъ.

— Что подѣлаешь, Лука Агаѳонычъ: жить мы не умѣемъ.

Полученныя за домъ деньги пошли по тому же адресу, какъ и прожитыя раньше. Павелъ Павлычъ не умѣлъ ни въ чемъ себѣ отказывать, а Нина Александровна не могла его остановить.

— Если я такъ привыкъ жить? — оправдывался Любарскій. — Не могу же я, въ самомъ дѣлѣ, ѣсть всякую мерзость, не мѣнять бѣлья и жить въ конурѣ.

Начались переѣзды съ квартиры на квартиру, по мѣрѣ истощенія средствъ. Съ Поварской переѣхали на Пречистенку, съ Пречистенки — на Садовую, съ Садовой — къ Краснымъ воротамъ и т. д. Сбоевъ время отъ времени посѣщалъ ихъ и сдѣлался необходимымъ человѣкомъ, съ которымъ Нина Александровна могла совѣтоваться о своихъ дѣлахъ и черезъ котораго выполняла разныя хозяйственныя операціи. Благодаря Сбоеву, Павелъ Павлычъ совсѣмъ избавилъ себя отъ всякихъ хлопотъ «по домашности»… Дѣло кончилось тѣмъ, что въ одно прекрасное утро Сбоевъ самъ предложилъ Нинѣ Александровнѣ переѣхать на квартиру въ его домъ.

— Только квартира будто во флигелѣ будетъ, — объяснялъ онъ, — а ничего, жить можно…

Это былъ важный шагъ для Сбоева, противорѣчившій всей его тугой жизни, разсчитанной на наживу. Отъ Любарскихъ онъ не могъ уже ничѣмъ поживиться, а рисковалъ для нихъ цѣлой квартирой, дававшей въ годъ шестьсотъ рублей. Сказалось старое рабье чувство: кулакъ Сбоевъ пожалѣлъ своихъ прогорѣвшихъ господъ. Очень ужъ они просты, и гдѣ имъ по чужимъ квартирамъ жить!.. Удивительнѣе всего, что онъ радовался, когда Любарскіе поселились въ его домѣ, точно и домъ-то дороже для него сталъ. Конечно, нажитъ онъ отъ трудовъ праведныхъ, а все какъ будто чего-то недоставало, именно — недоставало въ немъ настоящихъ господъ… Сбоеву пріятно было, когда по двору проходилъ баринъ Павелъ Павлычъ или барышня Вавочка: одна походка чего стоитъ! Особенно полюбилъ Сбоевъ барышню. Когда Любарскіе переѣхали къ нему, она была еще въ подросткахъ, но такая высокая и голенастая, какъ настоящая кохинхинка. Не чета купеческимъ или чиновничьимъ дочерямъ… Иногда Сбоевъ нарочно выходилъ на улицу какъ разъ въ то время, когда Вавочка съ книжками возвращалась изъ своей гимназіи, снималъ картузъ и весело говорилъ:

— Какъ здоровье нашей барышни-съ?..

— Ничего, Лука Агаѳонычъ… — весело отвѣчала Вавочка, краснѣла и ускоряла шаги.

«Вотъ такъ Вавочка вырастетъ! — весело думалъ Сбоевъ, провожая дѣвушку глазами. — Всей Москвѣ на украшеніе… Одно слово: дворянская кровь!.. Не чета нашимъ-то кувалдамъ…»

Всѣ дѣла Нины Александровны теперь велись черезъ Сбоева, который въ короткій срокъ многое сумѣлъ исправить, и маленькое имѣніе стало давать доходъ. Главное — чтобы только Павелъ Павлычъ не вмѣшивался… По дѣламъ Сбоевъ почти каждый день бывалъ въ квартирѣ Любарскихъ и скоро изучилъ ихъ жизнь до послѣдней мелочи. Особенно любилъ онъ, когда выходила къ нему Вавочка. Этой слабостью Нина Александровна и пользовалась, высылая дочь, когда приходилось устроить какой-нибудь заемъ, поручительство или выдать вексель.

— Только для барышни… — говорилъ Сбоевъ. — У меня для барышни отказу нѣтъ.

Результатомъ такихъ отношеній въ головѣ Сбоева зародилась смѣлая мысль женить Никешку вотъ на этой самой Вавочкѣ и тѣмъ улучшить свою хамскую природу. Чѣмъ больше думалъ Сбоевъ, тѣмъ больше она ему нравилась: для кого же онъ наживалъ всю жизнь свое добро?.. Какъ сыръ въ маслѣ стала бы кататься у него Вавочка, только Господь устроилъ бы… Не она первая за купца выйдетъ. Когда Вавочка проходила мимо Сбоева, онъ даже вздрагивалъ и весь таялъ…

Появленіе у Любарскихъ стрикулиста поэтому и взволновало Сбоева до глубины души. Вотъ поѣздитъ такъ-то разъ десятокъ, а потомъ Вавочка и — ау!.. Одна мысль о такой возможности бросала Сбоева въ жаръ…

V.

Знакомство съ Камкинымъ ничего новаго не внесло въ жизнь Любарскихъ: Павелъ Павлычъ такъ же скучалъ отъ своего вѣчнаго бездѣлья, а Нина Александровна такъ же выбивалась изъ послѣднихъ силъ, чтобы показаться «какъ всѣ», т.-е. люди ихъ круга. Когда Павелъ Павлычъ выходилъ изъ дома, онъ незнакомому человѣку могъ показаться богатымъ бариномъ: костюмъ — безукоризненный, шляпа и перчатки — по сезону, часы съ модными брелоками и т. д. У него всегда съ собой были карманныя деньги, чтобы зайти въ дешевый ресторанъ и пообѣдать съ пріятелемъ, купить при случаѣ какую-нибудь бездѣлушку, сходить въ театръ, наконецъ проиграть въ винтъ, если это нужно. Когда онъ возвращался домой, то его ожидалъ приличный холодный ужинъ. Вообще, онъ напоминалъ собой какого-то громаднаго домашняго идола, которому приносятъ жертвы неизвѣстно за что. У Нины Александровны было всего одно шелковое платье, которое она переворачивала на тысячу ладовъ, но ее спасало то, что она рѣшительно никуда не показывалась и вела ту особенную жизнь, которая въ этомъ кругу даетъ женщинѣ эпитетъ «святой». Старшія дочери еще не дожили до такого состоянія святости и очень рѣдко навѣщали отеческій кровъ. Впрочемъ, Ольга Павловна завернула на минутку навести справки — какъ и что новый знакомый: Ольга Павловна всегда торопилась, потому что вѣчно была по горло завалена какими-нибудь чужими дѣлами.