В степях Северного Кавказа (Васюков) — ДО

I

Въ 1902 году, лѣтомъ, проживая въ Геленджикѣ, я былъ свидѣтелемъ продажи за невѣроятно дешевую цѣну, хорошихъ лошадей въ упряжи и съ крѣпкими повозками. Продавали зажиточные люди, по всѣмъ признакамъ — крестьяне.

Спустя нѣкоторое время, я узналъ, что это были баптисты ставропольской губерніи, выселяемые бывшимъ губернаторомъ Никифораки съ арендованныхъ ими въ теченіе пятнадцати лѣтъ земель, принадлежащихъ трухменскимъ кочевымъ народамъ, гдѣ въ степяхъ они первые завели зерновую культуру, вырывъ для такой цѣли колодцы глубиною отъ тридцати до сорока саженъ.

Нетрудно было познакомиться съ баптистами, въ положеніи которыхъ я принялъ живое участіе. Я узналъ, что этотъ трудовой, культурный народъ (надо прибавить, что на Кавказѣ вообще въ такомъ элементѣ нужда огромная), положившій столько осмысленной работы и терпѣнія тамъ, гдѣ до нихъ было примитивное кочевое хозяйство, долженъ, въ силу административно-бюрократическихъ соображеній, переселяться — кто въ Америку, а кто въ Туркестанскій край.

Я спрашивалъ и недоумѣвалъ.

— По распоряженію губернатора, — говорили они, — наши колодцы запечатаны и скотинѣ пропадать надо — мы и продаемъ за цѣну, которую даютъ… Что же намъ давать!!…

Спокойный тонъ, въ выраженіи лица ни злобы, ни отчаянія, только тихая грусть сосредоточенно таится въ ихъ умныхъ глазахъ.

Какая сила и вмѣстѣ съ тѣмъ покорность судьбѣ!

— Неужели правда все, что вы говорите? — спрашивалъ я.

— Правда, господинъ, истинная правда! — отвѣчали баптисты.

— Сколько же вашихъ семействъ находится въ такомъ положеніи?

— Около ста-тридцати!..

Я смотрѣлъ на этихъ, хотя и грустныхъ, но сильныхъ и энергичныхъ людей и не могъ не подумать: — да, Америка пріобрѣтетъ устойчивый, производительный элементъ, увеличитъ свою силу и мощь такими гражданами-богатырями!

Я написалъ о фактѣ подобнаго выселенія, и редакторъ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей» помѣстилъ мою небольшую замѣтку, которая была перепечатана нѣкоторыми газетами, въ томъ числѣ даже и «Гражданиномъ». Всѣ газеты, безъ исключенія, по поводу никому ненужнаго разоренія трудовыхъ, совершенно мирныхъ людей, выразили недоумѣніе.

Съ цѣлью нѣсколько утѣшить людей въ ихъ положеніи, я вырѣзалъ газетныя. замѣтки и послалъ сектантамъ.

А черезъ недѣлю послѣ того ко мнѣ пріѣхали представители баптистскаго общества съ просьбою хлопотать о нихъ въ Петербургѣ, чтобы имъ остаться и работать въ степяхъ ставропольской губерніи. Обращаясь ко мнѣ, несчастные хватались за соломинку.

Я отказался отъ такого сложнаго дѣла, во-первыхъ, по неопытности, а во-вторыхъ, по своему положенію.

— Мы вамъ выдадимъ довѣренности, — продолжали просить меня сектанты.

Я подумалъ, а затѣмъ по-русски, «на авось», взялъ на себя эти хлопоты.

Три года ходилъ я по министерствамъ, подавая «бумаги», лично просилъ министровъ («земледѣлія» и «внутреннихъ дѣлъ»). Дѣло — то подвигалось, то останавливалось, но сектантовъ не гнали, колодцевъ не запечатывали, хотя они находились въ крайне неопредѣленномъ положеніи годовыхъ субъ-арендаторовъ Сѣверо-Мажарской дачи уч. № 11; они жили всегда наканунѣ: всегда готовые къ выселенію. Въ своихъ просьбахъ я указывалъ на своихъ довѣрителей, какъ на элементъ культурный, совершенно могущій, какъ и нѣмцы-менониты, оживить мертвую степь — садами и виноградниками, — элементъ, въ которомъ именно нуждается Кавказъ, эта пустынная, дикая и некультурная страна. Я дѣйствовалъ по своему разумѣнію, такъ какъ зналъ Кавказъ, зналъ, какъ нуждается этотъ богатый край въ трудѣ разумномъ, хотя тяжеломъ и упорномъ, а на это способны были баптисты безусловно. Они же были скромны въ своихъ просьбахъ: они хотѣли, чтобы имъ трухменскія земли отдавались непосредственно въ аренду съ торговъ, а не поступали отъ православнаго общества, какъ субъ-арендаторамъ.

Каждый, конечно, понимаетъ, въ чемъ дѣло.

— По нашему ученію — говорили мнѣ баптисты — мы ничѣмъ, кромѣ земледѣльческаго, ремесленнаго труда, заниматься не можемъ; мы не можемъ торговать, а земледѣліе — промыселъ самый намъ близкій и съ дѣтства самый знакомый.

Мои хлопоты въ Петербургѣ, какъ и переписка съ баптистами продолжались. Считаю нужнымъ здѣсь добавить, что дѣлу сектантовъ много способствовали бывшій министръ земледѣлія, А. С. Ермоловъ, и вице-директоръ департамента государственныхъ имуществъ, А. П. Забѣлло, по порученію министра произведшій изслѣдованіе на мѣстѣ положенія какъ моихъ довѣрителей, баптистовъ, такъ и другихъ безземельныхъ поселенцевъ ставропольской губерніи.

— Отчего вы не поѣдете въ такой интересный край? — спрашивалъ меня А. П. Забѣлло. — Не будете жалѣть, увѣряю васъ!..

И вотъ, воспользовавшись приглашеніемъ баптистскаго общества, которое письменно предложило мнѣ пріѣхать въ нимъ на хутора, откуда они повезутъ меня по интереснымъ мѣстамъ степной губерніи, — я рѣшилъ, въ первыхъ числахъ іюня 1905 г., ѣхать въ степи. Предложеніе, дѣйствительно, было заманчивое.

Настоящіе очерки, можетъ быть бѣглые, являются результатомъ моихъ впечатлѣній по мѣстамъ.

I.

Степь. — Хлѣбныя залежи. — Городъ Георгіевскъ. — Мостъ черезъ Куму. — Большая дорога внутрь степей ставропольской губерніи.

До станціи Минеральныя-Воды, до историческихъ въ литературномъ отношеніи пятиглаваго Бештау и красавицы Машука, идутъ вольныя, безпредѣльныя, какъ море, степи. Быстро мчится по ровной плоскости поѣздъ, въ растворенныя окна вагоновъ несется ароматъ безчисленныхъ, пестрѣющихъ на зеленомъ фонѣ, травъ, цвѣтовъ, и спокойной волной колеблется, уходя вдаль, поверхность густой пшеницы. Черноземная сила степи охватываетъ людей даже въ вагонахъ, куда врывается такой густой, здоровый воздухъ, что живитъ усталыхъ, анемичныхъ людей, ѣдущихъ на курорты, не говоря о тѣхъ, кто тутъ, бодрый я смѣлый, живетъ и производитъ такое хлѣбное богатство.

Дѣйствительно, на станціяхъ загорѣлыя, сухія лица мѣстныхъ степняковъ говорятъ за себя въ смыслѣ выносливости и силы.

Вольныя степи, что вы перевидѣли, пережили!..

Неслись по вашему ковылю дикія полчища татаръ, мелькали, какъ легкія тѣни, сосѣдніе горцы-черкесы, таились въ широкомъ раздольи бѣглые изъ Россіи, пока, наконецъ, трудовая рука русскаго пахаря широкими лентами не перерѣзала вольныхъ степей цѣлыми тысячами десятинъ пшеницы, жита, ячменя. Качаются, шумятъ колосья, играя съ ласковымъ вѣтромъ, золотясь на южномъ солнцѣ и наливаясь на просторѣ крупнымъ, сильнымъ зерномъ разнороднаго хлѣба и льна.

Да, степи сѣвернаго Кавказа, еще не использованныя, составляютъ житницу Россіи и по своей силѣ и производительности вполнѣ могутъ спорить съ кубанскими, тоже богатѣйшими степями.

За Минеральными-Водами, станція Незлобная была цѣлью моего путешествія по желѣзной дорогѣ. Тамъ меня ждали и встрѣтили.

Было поздно; рѣшено было переночевать на постояломъ дворѣ, гдѣ имѣлись приличныя, чистыя комнаты, содержимыя сектантомъ. Вечеръ, впрочемъ, не пропалъ даромъ. Я не думалъ, что мнѣ такъ скоро придется познакомиться съ хлѣбнымъ богатствомъ ставропольской губерніи.

На небольшой станціи Незлобная мы увидѣли цѣлыя горы прошлогодняго, не вывезеннаго еще зерна. Боже!.. сколько хлѣба! Хотя бы разъ, однимъ глазомъ, взглянуть на такое богатство нашему центральной полосы земледѣльцу. Я насчиталъ пять сараевъ по 200 саженъ длины и саженъ 20 ширины, сплошь заваленныхъ мѣшками съ зерномъ; кромѣ этихъ сараевъ, идутъ бараки съ зерномъ, мукой и шерстью. Къ баракамъ во время дождей подступаетъ вода, не говоря о томъ, что хлѣбъ мокнетъ отъ дождей, ибо многіе мѣшки ничѣмъ не прикрыты.

Вотъ по истинѣ богатство, грандіозное и обыкновенное, о сохраненіи котораго не особенно заботятся. — Сколько тутъ пудовъ?

— Милліоны, — отвѣчали мнѣ. И везутъ, еще везутъ, а складывать негдѣ!

— Что же не отправляютъ? Вѣдь часть хлѣба несомнѣнно сгніетъ?

— Вагоновъ нѣтъ. Не знаемъ, что будутъ дѣлать, когда новое зерно двинется, — отвѣчали мнѣ.

А мы говоримъ о бѣдности Россіи, о неурожаяхъ, когда ставропольскія и кубанскія степи могутъ прокормить чуть не всю Россію, да еще съ остаткомъ!..

Когда подавали лошадей, я бросилъ взглядъ на маленькую станцію Незлобную. Хлѣбныхъ сараевъ не было видно, они прятались въ низинѣ (не правда ли умно?), а вокругъ станціи — множество всевозможнаго ранга построекъ, среди которыхъ немалое число трактировъ и другихъ веселыхъ заведеній.

— Что это — станица?

— Нѣтъ, станица четыре версты отъ станціи, а это такъ — трактиры, постоялые дворы, хаты!..

— Людей, живущихъ «при хлѣбѣ»?

— Да, именно этакихъ людей… .

Нашъ путь былъ въ городу Георгіевску, расположенному отъ станціи въ пяти верстахъ; дорога ровная, широкая, какъ вообще степныя дороги. Въ самомъ дѣлѣ степь на все положила свой широкій, вольный отпечатокъ: широка дорога и широки улицы въ селеніяхъ, просторны дворы и нетѣсно въ помѣщеніяхъ, — на всемъ отражается характеръ степной шири и простора, нѣтъ смысла жаться, съуживаться, когда сливается съ горизонтомъ далекая, многоземельная степь!

Георгіевскъ, Терской области, — городъ сравнительно небольшой, но довольно аккуратный, словно построенный по предварительному плану. Прямыя, широкія улицы, обсаженныя около троттуаровъ бѣлыми акаціями; небольшіе, все одноэтажные домики въ садочкахъ, большею частью покрашенные свѣтло-голубой краской, производятъ радостное, веселое впечатлѣніе, особенно въ солнечный день. На огромной по пространству базарной площади — красивое, въ готическомъ стилѣ, зданіе городской думы и полиціи. Улицы немощеныя, и грязь послѣ дождей невылазная. Городъ живетъ зерномъ, и почти каждый обыватель Георгіевска прикосновененъ къ урожаю.

Впрочемъ, спеціальная промышленность производства всякаго рода повозокъ и экипажей процвѣтаетъ въ городѣ, гдѣ на каждой улицѣ раздается стукъ молотка о желѣзо и высится въ воротахъ вывѣска съ указаніемъ фирмы заведенія, или же, что проще, выставленъ готовый экипажъ прямо на улицѣ, близъ самыхъ воротъ мастерской. Есть въ городѣ хорошіе магазины. Вообще, Георгіевскъ производитъ впечатлѣніе центра жителей съ достаткомъ. Покосившихся, жалкихъ хатъ, непремѣнную принадлежность нашихъ великорусскихъ уѣздныхъ городовъ, мы не видѣли въ степномъ городѣ.

Выѣхали на дорогу. Вдали виднѣется казачья станица Подгорная.

— Черезъ версты три будетъ мостъ черезъ Куму, — разсказывалъ сектантъ: — этотъ мостъ даетъ огромные доходы казакамъ Подгорной… Можно сказать — золотой мостъ!

— Берутъ за проѣздъ черезъ него? — спросилъ я.

— Да. По три копѣйки съ подводы… Немного, а вы подумайте, сколько въ сутки протянется подводъ, — вѣдь сотни, а то и тысячи… все на Незлобную да въ Георгіевскъ… Посмотрите!..

Дѣйствительно, впереди, сзади насъ съ грузомъ и порожнія тащились повозки, и всѣ — черезъ казачій мостъ!

Скоро и мы подъѣхали къ интересному мосту.

Небольшая рѣка Кума, саженъ пять ширины, и черезъ нее виситъ «живой», деревянный, на легкихъ подпоркахъ мостъ.

— Однако!.. — замѣтилъ я.

— Посмотрите, — продолжалъ мой спутникъ, — берега перекопаны канавами, чтобы вбродъ не проѣхать…

— Да вѣдь это разбойничья засада какая-то! — возмутился я. — по какому праву люди обложены такой данью на большой дорогѣ? Кромѣ того, мостъ безусловно опасный, повидимому гнилой, — онъ такъ трясся при нашемъ проѣздѣ! И квитанціи не видаютъ, никакого контроля!!

— Лѣтъ двадцать-пять я знаю его, — все такой же. А сколько денегъ перебрали! — можно бы изъ золота чистаго построить мостъ! Что говорить, казаки! — съ ними ничего не подѣлаешь!!. Смотрите, трешники не успѣваютъ собирать!.. на однѣ сутки стоимость такого моста оправдается!..

Среди трудового земледѣльческаго люда сѣвернаго Кавказа о казакахъ сложилось нелестное мнѣніе, какъ о лодыряхъ, вся мысль которыхъ направлена, какъ бы прожить и прожить «добре», не утруждая своихъ рукъ работой.

И дѣйствительно, живутъ, хотя не робятъ! Земли сдаютъ въ аренду, а если эксплуатируютъ сами, то нанимаютъ работниковъ… Они — маленькіе помѣщики, пережитокъ стариннаго времени, преданія Запорожской Сѣчи, но только преданія! Старая слава ихъ, какъ рыцарей, сошла на полицейскія обязанности, которыя несомнѣнно служатъ для нихъ подспорьемъ… Прежде всего, казакъ къ труду, къ трудовому человѣку относится съ презрѣніемъ, какъ и ко всякаго рода новшествамъ въ хозяйствѣ. Когда нѣмцы, сектанты и даже православные поселяне обзавелись сѣнокосилками, вѣялками, молотилками, жатвенными машинами, казакъ, твердый въ рутинѣ, продолжаетъ эксплуатировать степь непосредственно руками.

Ясное дѣло, что такой мостъ для казаковъ — находка. Недалеко отъ рѣки — нѣсколько десятинъ жалкаго кустарника, тоже принадлежащаго казацкой станицѣ. Попробуйте остановиться и дать лошадямъ отдохнуть, пустите ихъ въ кусты, гдѣ нѣтъ и травинки — пожалуйте тогда денежки! Кустарникъ казацкій даромъ топтать лошадямъ заказано!

Мы ѣхали впередъ, поминутно сворачивая. Навстрѣчу тянулись по широкой дорогѣ повозки на волахъ, на верблюдахъ и запряженныя лошадьми. Везли зерно, муку, шерсть и рыбу съ береговъ Каспійскаго моря; все это — казацкіе данники! И нѣтъ имъ конца среди необозримой степи! На каждой повозкѣ поперекъ лежатъ деревянныя ясли.

— Для чего? — спрашиваю.

— Для корма въ дорогѣ… Мѣшаютъ мякину съ мукой и поливаютъ водой, — кормъ добрый: тогда скотина можетъ долго терпѣть жажду, что въ безводной степи очень важно!

— Приспособляются крестьяне?

— Ко всему приспособляются, безъ этого нельзя!.. Кому же и приспособляться, какъ не рабочему народу?! Вотъ, напримѣръ, машины нѣмецкія… развѣ по первоначалу онѣ такъ были устроены?! Совсѣмъ нѣтъ. Помню первыя косилки, которыя привезли въ намъ въ степь… Что такое? Косятъ ладно, добре косятъ, да только плотную, высокую траву, а мелочь оставалась; а мелочь эта — самая кормовая для скотины. Ну, мужики и задумались, и нѣмцамъ заказали, какъ надо приспособить машину, чтобы на чистоту скашивать… Нѣмцы, конечно, народъ хитрый, поняли указанія мужицкія, да такъ и сдѣлали, — теперь косилки пошли въ ходъ и поклепа на нихъ никакого, работаютъ словно косцы средственные…

— Гдѣ покупаете машины?

— Въ Ростовѣ больше, заграничныхъ фирмъ!.. Русскаго производства вѣдь нѣтъ… Сначала были машины нѣмецкія, а теперь пошли американскія… Чисто работаютъ, и хлѣбъ чистый…

Теперь мы ѣхали по плодородной ставропольской губерніи. Вскорѣ, верстъ черезъ пять послѣ «знаменитаго» предательскаго моста, кончилась Терская область и, слѣдовательно, владычество казаковъ. Пошли порядки другіе — крестьянскіе, купецкіе, вѣрнѣе — маклацкіе.

Далекая отъ центровъ, живущая на волѣ, сама по себѣ, странно складывалась въ своихъ отношеніяхъ, торговыхъ и экономическихъ, эта богатая, но странная губернія.

Заселеніе губерніи совершалось неправильно; правительство не знало, какую жемчужину имѣетъ оно въ своемъ владѣніи; мѣстная администрація, можетъ быть, и имѣла нѣкоторое о томъ понятіе, но политично умалчивало; кромѣ того, ее и не спрашивали. Бѣглые изъ Россіи, сектанты — вотъ первые элементы, заселившіе черноземныя степи. Энергичный, смѣлый кулакъ явился первымъ піонеромъ и хозяиномъ вольныхъ степей. Послѣднему, разумѣется, покровительствовала мѣстная администрація, а на бѣглыхъ и сектантовъ смотрѣла сквозь пальцы, ибо они, составляя рабочую силу, нужны были капиталисту, производившему на цѣлинѣ широкія распашки, разводившему овецъ и крупную скотину.

Мы знаемъ изъ описаній покойнаго Данилевскаго, какой безумный произволъ царствовалъ въ далекой, почти неизвѣстной губерніи, которая при всемъ томъ еще подвергалась нашествію горцевъ изъ-за Терека и въ которой кочевали тогда не такія, какъ теперь, смирныя трухменскія и караногайскія орды. Вблизи губерніи не проходила желѣзная дорога и пути изъ степей были дальніе, на Ростовъ да къ Каспію. Однимъ словомъ, вольная степь жила своеобразною вольною жизнью; энергичные люди, надѣясь на свои собственныч силы, культивировали — дѣвственную природу степного края.

Еще и въ настоящее время сохранились обычаи и отношенія странные, до сихъ поръ характеризующіе власть и силу кулака.

Напримѣръ, при покупкѣ скупщикомъ у крестьянъ хлѣба, послѣдній принимается пудами, которые по вѣсу должны быть не 40, а 41 фунтъ. Ведется это изстари, и такой вѣсъ практивуется не на одномъ только зернѣ, а и при покупкѣ другого сырого товара.

— Почему же такъ? — спрашиваю а. — Вѣдь это, наконецъ, несправедливо! Подумайте, при покупкѣ десятковъ, сотенъ тысячъ пудовъ, сколько купецъ получитъ дарового хлѣба! Да, наконецъ, такая купля и продажа, въ виду эвсплуататорской односторонности, недопустима нашимъ закономъ, соблюдающимъ правильность мѣры и вѣсовъ!..

— У насъ свои законы, — усмѣхнулся мой спутникъ. — А что касается того, почему такой порядокъ и откуда онъ взялся, я думаю такъ: въ степяхъ хлѣба всегда было вволю, но обмолачивался онъ не такъ чисто, какъ теперь, — не было машинъ, вѣялокъ. Ну, купцы пудъ на 40 пудовъ и накидывали въ виду плохой обработки зерна… Накидывали, да и вводили въ обычаи при всякой торговлѣ… Теперь хлѣбъ чистый, зерно отборное, да и обычай купецкій крѣпкій; купцы у насъ богатые, люди сильные, — съ ними трудно сладить!..

Найдите подобное гдѣ-нибудь въ Россіи, тамъ, гдѣ хлѣбныя губерніи. Нѣтъ, такой богатой природной житницы не найти, и русскій человѣкъ еще не понимаетъ производительной силы степей и вольнаго богатства ставропольской губерніи, которая не изслѣдована и не организована въ земельно-экономическомъ отношеніи. Это — край будущаго, сильный и хлѣбный край!

Скопились на дорогѣ подводы. Кучка людей о чемъ-то гуторитъ, смѣется. У молодого парня — грустное лицо.

— Сколько пудовъ проворонилъ-то? Ишь, восемь!.. Вотъ дома-то достанется… Въ такую жарищу дочиста шерсть повысохла… А ты, парень, не спѣшилъ бы сдавать, а на ночь у рѣчки переночевалъ бы — тогда восемь-то пудовъ въ карманѣ были… Молодъ еще, рано пустили сдавать шерсть… Дома посидѣлъ бы, милый!..

— Это дѣйствительно такъ, — прибавилъ мой спутникъ, когда мы проѣхали обозъ: — опытные люди всегда съ шерстью у рѣчки ночуютъ передъ сдачей: нѣсколько пудовъ навѣрное прибудетъ… И купцы это знаютъ, и не спорятъ, товаръ принимаютъ…

— И все-таки пудъ въ 41 фунтъ?

— Конечно, своего не упустятъ…

Мы въѣзжали въ широкую улицу большого селенья…

II.

Характеръ степныхъ селеній. — Постоялый дворъ. — Федоровка и Воронцовка. — Власть хлѣба-зерна. — Порядки бюрократическіе и патріархальные. — Семейный раздѣлъ.

Селеніе Карамыкъ, среднее по размѣру, организовалось и выросло подъ вліяніемъ степи. Не говоря о широкой улицѣ, служащей продолженіемъ вольной степной дороги, дома въ селеніи отстоятъ другъ отъ друга въ весьма солидномъ разстояніи по причинѣ огромныхъ и содержащихся въ относительной чистотѣ дворовъ. Жилища тоже просторныя, а комнаты характерныя, хотя бы эта кухня, куда мы вошли, поставивъ въ тѣнь лошадей и задавъ имъ кормъ. Кухня и столовая: вмѣстѣ — длинная, но не узкая комната, свѣтлая, съ чистыми окнами въ одну сторону. Печь и плита содержатся аккуратно. Хозяйки, двѣ сильныя бабы, чисто одѣтыя, только-что вынули свѣже выпеченный хлѣбъ, замѣчательно вкусный и аппетитный на видъ. Надо отдать справедливость ставропольской губерніи: нигдѣ по станціямъ, даже и Кубанской области, и селеніямъ, мнѣ не приходилось ѣсть такого вкуснаго пшеничнаго хлѣба, какъ здѣсь. Дѣйствительно, хлѣбъ, такъ хлѣбъ!

— Сколько стоитъ пудъ такой муки? — спросилъ я у хозяйки.

— Восемьдесятъ копѣекъ. А что, добрый хлѣбъ?..

— Да, хорошій хлѣбъ.

— До васъ солдаты изъ Георгіевска были, тоже хвалили хлѣбъ… Скажите, пожалуйста, зачѣмъ отъ начальства имъ запретъ не кушать пшеничнаго, а печь хлѣба изъ житной муки?.. Такая мука у насъ дороже и хуже, а накося — запретъ: по закону, говорятъ, не полагается!.. Мы вотъ жита не сѣемъ… Зачѣмъ?.. когда пшеница добре родитъ!.. Житной муки у насъ трудно найти, а солдатамъ, вишь, надыть… Чудно, право! — говорила простодушно женщина, вынимая изъ печи жареную картошку.

Я молчалъ и думалъ: въ самомъ дѣлѣ, почему въ царствѣ пшеницы не ѣсть солдатамъ такого чуднаго и дешеваго хлѣба, а непремѣнно потреблять ржаной? Дисциплина что-ли отъ этого пострадаетъ? Да, бюрократія не связана съ жизнью даже въ вопросахъ выгоднаго питанія… Скажите, пожалуйста, какъ можно солдату ѣсть такой великолѣпный хлѣбъ!.. да онъ избалуется окончательно!.. Грустно все это. Недорого мы заплатили за чай, яйца, хлѣбъ и молоко, все продуктъ свѣжій, прекрасный…

— По скольку десятинъ надѣлены здѣсь крестьяне?

— Которые по пятнадцати десятинъ на дворъ, но имѣются и такіе старые поселенцы изъ православныхъ, что получили по тридцати десятинъ.

— Ого!.. Жить можно!..

— Еще бы! — добавилъ мой спутникъ. — Да и какая земля!.. Впередъ!

Мы снова — въ ровной, гладкой, какъ скатерть, степи; только тамъ, гдѣ постепенно огибаетъ равнину рѣка Кума, на правомъ ея берегу высятся горы, а на противоположномъ низменномъ растетъ лѣсъ.

Кума — степная рѣка, и на всемъ ея протяженіи построены селенія, самыя первыя въ степной, безводной губерніи, но и самыя богатыя и населенныя.

Вдали показалась церковь, около нея — лѣсъ.

— Это Федоровка, а рядомъ, черезъ рѣку — Воронцовка! — сказалъ путникъ.

Первое огромное торговое селеніе оффиціально значится Ново-Григорьевка, а второе, еще болѣе богатое — Воронцово-Александровка. Но народъ не признаетъ этихъ «бумажныхъ»' названій и по старинному зоветъ ихъ попросту Федоровкой и Воронцовкой. Если спросить мѣстнаго жителя: какъ мнѣ проѣхать въ Ново-Григорьевку? — то вы можете весьма вѣроятно подучить отрицательный отвѣтъ: «не знаю», а Федоровку всякій покажетъ, не задумываясь.

Не понимаю, зачѣмъ не сохраняютъ народныя названія селеній, а придумываютъ тамъ, въ канцеляріяхъ, на досугѣ, новыя и даже сложныя. Вотъ по истинѣ мало дѣла чиновникамъ!..

Рѣка Кума раздѣляетъ, какъ я говорилъ, эти два селенія, имѣющія свои приходы и управленія. Церковь и большое каменное зданіе семинаріи обращаютъ на себя вниманіе въ Федоровкѣ, которая расположилась чрезвычайно правильно: такихъ невѣроятно широкихъ улицъ я и не видывалъ. Напротивъ, Воронцовка сгруппировалась; одна только базарная площадь напоминаетъ степное приволье. Прекрасные двухъ-этажные дома съ балконами и бельведерами — принадлежность мѣстныхъ богачей-хлѣботорговцевъ. Селеніе Воронцовка напоминаетъ скорѣе уѣздный городъ, но городъ богатый и живой.

На базарной площади лѣсные склады, матеріалъ которыхъ доставляется черкесами-горцами. Отъ площади идутъ торговые ряды, по правдѣ сказать, тѣсные, но чего, чего только нѣтъ въ лавкахъ и большихъ магазинахъ, въ которыхъ работаютъ не меньше полудюжины приказчиковъ. Въ базарные дни толчея здѣсь порядочная. Все можно купить въ этомъ степномъ селеніи, до предметовъ роскоши включительно.

Расположены магазины, сплошь заваленные товарами, по меньшей мѣрѣ странно: вотъ аптекарскій магазинъ рядомъ съ торговлей нефтью. Складъ сосновыхъ досокъ, съ пріятнымъ запахомъ смоли, помѣщается рядомъ съ магазиномъ готоваго платья подъ фирмою «Шикъ» изъ Ростова. Подлѣ — другой такой же, первому конкуррентъ. Желѣзо, мочала, всякій строительный матеріалъ, азіатскія издѣлія, тутъ же и огородныя производства, мѣстное прасковьевское вино, двадцать копѣекъ бутылка, и лимонадъ, смѣшанный съ уксусомъ фирмы Чурилина изъ Ростова, женскія шляпы и перчатки — все можно найти въ селеніи Воронцовка, главный покупатель котораго — мѣстный крестьянинъ-хлѣбопашецъ.

— Сколько, приблизительно, жителей въ Воронцовкѣ? — спросилъ я у мѣстнаго старожила.

— 18.000 человѣкъ.

— Неужели?

— Можетъ быть, теперь и больше! — прибавилъ гордый «воронцовецъ».

Происхожденіе этого огромнаго села относится ко времени крѣпостного права. Первые поселенцы были ссыльные крестьяне воронежской губерніи, впослѣдствіи купившіе землю у князя Воронцова, почему и названіе села Воронцовка. Распорядокъ землевладѣнія общинный, какъ и въ Федоровкѣ, надѣлъ на душу выражается въ семи десятинахъ; въ Воронцовкѣ, кромѣ обыкновенной двухъ-классной школы, имѣется ремесленное училище, церковно-приходская школа и даже бульваръ.

Любопытна исторія насажденія и устройства послѣдняго: бульваръ — дѣло рукъ пьяныхъ обывателей. По постановленію волостного схода было рѣшено, что тѣ крестьяне, которые попадались въ безобразно-пьяномъ и буйномъ состояніи, арестованные предварительно для вытрезвленія, назначались въ наказаніе на общественныя работы по устройству бульвара; такимъ образомъ, въ короткое время и за очень недорогую цѣну въ Воронцовкѣ выросъ тѣнистый бульваръ со скамеечками, — бульваръ, положимъ, узкій, но все-таки украшеніе селенія.

Не мѣшало бы вообще общественнымъ учрежденіямъ «намотать себѣ на усъ» эксплуатацію пьяныхъ, отъ которыхъ получается и польза, и здоровье, вполнѣ гигіеничное вытрезвленіе и отсутствіе срама, ибо что можетъ быть благороднѣе труда, притомъ преслѣдующаго общественныя цѣли?

Имѣется въ богатомъ селеніи и общественное собраніе, которое находится, въ сожалѣнію, въ рукахъ далеко не общественнаго лица — земскаго начальника, авторитетъ котораго не совсѣмъ подходитъ для такого вольнаго занятія.

Подъ вечеръ мы отправились въ лѣтнее помѣщеніе клуба. Прошли черезъ какой-то кустарникъ, шагнули черезъ лужи — и передъ нами открылось барачное помѣщеніе маленькаго буфета и наскоро построенная сцена, на которой гимназисты подъ режиссерствомъ земскаго начальника репетировали какой-то водевиль.

Кругомъ этихъ печальныхъ построекъ сыро и непривѣтливо, темно даже… Стоятъ «живые» столики, одинъ изъ которыхъ мы заняли, потребовавъ бутылку вина. Цѣны буфетныя, что называется, выше среднихъ. Пришелъ земскій начальникъ и внялъ съ насъ по двадцати-пяти копѣекъ за удовольствіе провести время въ сосѣдствѣ съ небольшой, но нельзя сказать, чтобы пріятной лужей; кстати укажу еще на одно распоряженіе мѣстнаго бюрократа.

Почти цѣлый день я былъ свидѣтелемъ, какъ мучились крестьяне, въѣзжавшіе со стороны Федоровки на базаръ. Послѣ моста черезъ Куму до базара построено шоссе, а внизу этого шоссе — никогда не просыхающая на низинѣ грязь. Вотъ по этой-то грязищѣ, надрываясь, одинъ на другимъ тянутъ бѣдныя лошади нагруженныя повозки. Тянутъ, тянутъ и, выбившись изъ силъ, останавливаются. Что дѣлать? Сбѣгается народъ, начинаются крики: «ухъ… но!.. уу!..» — и, наконецъ, возъ выдвигается изъ грязищи.

А наверху, блестя на солнцѣ, словно смѣется надъ этакой потѣхой, новенькое и чистенькое шоссе, замкнутое съ обѣихъ сторонъ солидными перекладинами, чтобы «не пущать».

— Для какой надобности въ самомъ дѣлѣ это шоссе? — спросилъ я въ изумленіи.

— Для губернатора, когда пріѣзжаетъ!.. — отвѣчали мнѣ.

Довольно патріархально!

Впрочемъ, оригинальная патріархальность характеризуетъ это богатое село. На чемъ же зиждется богатство? Исключительно на пшеничномъ зернѣ.

Когда-то необозримыя и сильныя степи занимали своими кочевьями калмыки, а русскіе распахивали да распахивали по соглашенію съ кочевниками, собирали богатѣйшіе урожаи и ссыпали хлѣбъ въ житницы. Тогда желѣзной дороги не было, не было этихъ многочисленныхъ коммиссіонеровъ и разныхъ коммерсантовъ, а попросту были богатые мужики, у которыхъ зерна насчитывалось у одного 20.000, а у другого 25.000 пудовъ, что хозяева хранили и передавали дѣтямъ по наслѣдству. Теперь, конечно, перемѣнились времена; но старинная рутина все-таки осталась, и настоящіе воронцовскіе богатѣи, тѣ самые, которые намъ попадались навстрѣчу на великолѣпныхъ рысакахъ, въ шарабанахъ, обложенныхъ пуховыми подушками, непремѣнно въ ситцевыхъ наволочкахъ, гордятся запасами хлѣба, перешедшими имъ по наслѣдству отъ дѣдовъ, завѣтъ которыхъ понимаютъ наслѣдники такъ: «Что деньги? Это еще не богатство, деньги можно мигомъ прожить, а вотъ хлѣбъ — дѣло другое. Сколько у тебя хлѣба находится? Покажи-ка, мы поглядимъ, какой такой ты богатѣй есть?»

Авторитетъ зерна силенъ и крѣпокъ по сіе время. Въ самомъ дѣлѣ, вся жизнь степи, всѣ ея интересы въ настоящемъ и будущемъ тѣсно сказаны съ полновѣснымъ, золотымъ и блестящимъ зерномъ. Здѣсь, въ этомъ краю, дѣйствительно громадное значеніе имѣетъ урожай!.. Все живетъ и дышитъ этимъ волшебнымъ словомъ. Въ этомъ краю, вмѣсто обыкновеннаго привѣствія при встрѣчѣ, говорятъ: «А какой у васъ урожай?!» Да, здѣсь все дышитъ хлѣбомъ! Сколько народа при этомъ хлѣбѣ состоитъ! Сколько паразитовъ кормятся вокругъ благороднаго зерна!

Самое слово «хлѣбъ» — почетное, первое слово! Уваженіе въ хлѣбу громадное и почетъ ему великій…

Поэтому, человѣку, имѣющему свой постоянный, переходящій по наслѣдству хлѣбъ-зерно, — уваженіе и почетъ въ народѣ и обществѣ. Такого человѣка голосъ на сходѣ имѣетъ рѣшающее значеніе, такому человѣку — первое мѣсто въ церкви, передъ такимъ человѣкомъ серьезные богачи первые «ломаютъ шапки». Боже сохрани, если такой человѣкъ обмѣняетъ свое зерновое богатство на деньги!.. Онъ сразу станетъ въ разрядъ обыкновенныхъ людей, и прощай прежній почетъ, котораго уже не добиться «ослабѣвшему» человѣку.

Таковъ характеръ степного селенія, таковъ народъ, у котораго зерно составляетъ почти культъ поклоненія.

Семьи степняковъ — крѣпкія и тѣломъ, и духомъ, согласіе между членами большое и власть родительская патріархальная.

Разскажу про раздѣлъ сына съ отцомъ-богатѣемъ настоящимъ. Рѣшилъ старикъ отдѣлить сына, задумалъ отецъ дѣло большое, серьезное. Перво-наперво сталъ онъ строить домъ, хозяйственный, по своему родительскому плану, которымъ все предусмотрѣно, предугадано. Не на смѣхъ такое дѣло, и мудреное, и фундаментальное.

Когда домина былъ воздвигнутъ, старикъ принялся ладить обстановку; все было обдумано, все предусмотрѣно до мелочей, до самой ничтожной бездѣлицы. Послѣ этого наступила очередь живого инвентаря: отдѣлилъ старикъ лошадей, воловъ, воровъ и овецъ, всего сколько надо по настоящему, по хозяйскому. Въ закрома насыпалъ пшеницы, овса, ячменя, въ подвалы — капусты, картошки.

Ну, все теперь готово. Домъ — что полная чаша. Пожалуйте!

Наступилъ день выдѣленія сына изъ отцовскаго дома и перехода его на свое собственное хозяйство. Старикъ заказалъ молебенъ и устроилъ въ своемъ домѣ прощальный обѣдъ, на который были приглашены гости и духовенство. Послѣ обѣда всѣ двинулись въ путь. Это было весьма торжественное шествіе. Впереди — съ образами и хоругвями духовенство, за которымъ шли отецъ съ сыномъ, сопровождаемые многочисленнымъ народомъ. Разставанье было трогательное: плавалъ старикъ, рыдалъ сынъ, и народъ, смотря на такую картину, тоже проливалъ слезы.

Не правда ли, стариной вѣетъ отъ такой наивной патріархальности, которой тѣни не осталось въ нашихъ, недалекихъ отъ центровъ, великорусскихъ губерніяхъ?

«Странные нравы!» — думалъ я, гуляя по главной улицѣ села Воронцовки, по ея городскимъ троттуарамъ, засаженнымъ бѣлыми акаціями. Уютные, красивой постройки, съ крылечками, домики щеголяли своимъ изяществомъ, а изъ ихъ открытыхъ оконъ неслись звуки піанино, и не казалось мнѣ, что прогулку я совершаю въ простой русской деревнѣ, когда передо мной была культура и блестящій югъ съ его синимъ сводомъ неба. На поворотѣ въ какой-то переулокъ неожиданно открылась степь, гдѣ подъ самымъ горизонтомъ спускается почти багровый шаръ заходящаго солнца. Было тихо, въ воздухѣ не шелохнуло.

III.

Былое. — Прасковьевка. — Святой-Крестъ. — Необходимость и своевременность введенія земства.

До цѣли моего путешествія оставалось болѣе шестидесяти верстъ, но такое разстояніе въ степяхъ считается близкимъ и совершается въ одинъ перегонъ. Въ самомъ дѣлѣ, дороги степныя, ровныя, и если не дождь, то нетрудныя, лошади сильныя, добрыя, а экипажи удобные. Повозки здѣсь работаются на нѣмецкій ладъ, преслѣдующій правильность хода. Мѣстный экипажъ — «точанка» — это на рессорахъ четырехмѣстный (считая и кучера) легкій фаэтонъ, но только безъ верха. Опять мы въ пути. Опять — степь необозримая, далекая равнина! Вдали видны постройки селеній, ихъ бѣлыя хаты ярко блещутъ на солнцѣ.

— Вотъ селеніе Маслово, по фамиліи стараго владѣльца. Давно это было, — разсказывалъ спутникъ, — при крѣпостномъ еще правѣ. Строгій былъ помѣщикъ, а крестьянъ-рабовъ — не мало, цѣлыхъ пятьсотъ душъ. Ну, вольная ли степь виновата, или дѣйствительно довелъ до невозможности строгій баринъ, но въ одинъ несчастный день забастовали всѣ крестьяне и работать на помѣщика отказались… Сейчасъ Масловъ — по начальству: такъ, молъ, и такъ — бунтъ! Ну, прислали на усмиреніе терскихъ казаковъ, — недалеко вѣдь Терская область. А надо вамъ сказать, что у Маслова была собственная пушка, на всякій, вѣроятно, случай. Съ казаками пожаловалъ губернаторъ, но не могъ усмирить бунта. Не хотимъ, да не хотимъ работать на помѣщика. Хотѣли-было начать порку, да не даются, гуртомъ другъ друга держатся, а въ рукахъ у всѣхъ здоровенные дрючки. Тогда придумали зарядить эту самую пушку и объявить бунтовщикамъ: если не смирятся, то будутъ въ нихъ стрѣлять… Тогда народъ всей своей громадой двинулся къ церкви, ища защиты у Бога. Но нѣтъ, строго въ то время было начальство и никакого самаго малаго неповиновенія мужикамъ не позволяло. Не помогъ и храмъ Божій, около котораго пролилась христіанская кровь… Раздался, значитъ, приказъ: «стрѣляй!» — и пушка грянула, и народъ, убитый и раненый, попадалъ на землю, а которые невредимые — въ страхѣ разбѣжались, и бунтъ покончился. Послѣ этого, Маслова въ Петербургъ вызвали, и онъ въ дорогѣ померъ. Наслѣдовалъ сынъ и скоро проигралъ все имѣніе въ карты. Теперь земля принадлежитъ другому, К., и все-таки мужики и по сіе время бѣдствуютъ, — ужъ, вѣрно, такое несчастное это мѣсто!

Подъ вліяніемъ такого небольшого, но мрачнаго эпизода мы долго молчали. Глядя впередъ, въ сѣрую даль дороги, я думалъ: «Въ самомъ дѣлѣ, сколько тяжкихъ драмъ разыгрывалось когда-то въ степяхъ, на которыхъ селили въ наказаніе крѣпостныхъ изъ Россіи и куда стремились бѣглые изъ Новороссіи. Подумайте, два такіе близкіе другъ къ другу элемента не мало давали изъ своей среди людей протеста, которыхъ воспитывала степь и не въ традиціяхъ крѣпостного права, а въ условіяхъ вольной волюшки, которой пути не заказаны».

Послѣдній элементъ мало-по-малу выдыхалъ изъ себя настоящихъ колонизаторовъ дикихъ степей, тѣхъ хлѣборобовъ, которые и теперь еще держатъ дѣдовскіе завѣты и не ломаютъ традицій вольнаго хлѣбнаго человѣка. Безусловно вдали отъ административной бюрократической политики, на просторѣ степей, среди дикихъ инородцевъ, самостоятельно выростала и зрѣла народная мысль, и Россія со своимъ крѣпостнымъ правомъ казалась вольнымъ степнякамъ громадной тюрьмой безъ свѣта и воздуха… Къ этому времени, къ первому въ умственной жизни народа, относится быстрое распространеніе сектантства въ далекихъ степяхъ сѣвернаго Кавказа.

Мы ѣхали. Разговоръ не клеился…

Солнце жгло безпощадно. Хотя трудно лошадямъ въ такой полуденный зной, но бѣжитъ ровно черкесская вороная пара. Клонитъ ко сну, хочется скорѣй доѣхать до остановки.

— Далеко ли еще?

— Верстъ пятнадцать, не больше… Вотъ Орловка показалась, а на этой деревней и Прасковьевка!… Теперь скоро!..

Въ этомъ уголку Кума дѣлаетъ поворотъ-дугу, и цѣлыхъ три селенія и городъ сгруппировались въ одномъ мѣстѣ при населеніи около сорока тысячъ душъ. Городъ носитъ названіе Святого-Креста; отъ Прасковьевки, въ которой тринадцать тысячъ душъ населенія, отдѣляется Кумой.

Проѣхали Орловку и показалась церковь и постройки Прасковьевки, тѣ, которыя расположены по возвышенности.

Отъ рѣчки ли, отъ приближенія ли вечера, но потянуло прохладой, и мы почти незамѣтно доѣхали до огромной площадки на которой большое съ трубой зданіе монопольнаго водочнаго завода сразу обращаетъ на себя вниманіе. Мы остановились неподалеку отъ завода на постояломъ, очень чистомъ дворѣ съ уютными и просторными комнатами, содержимыми сектантомъ.

Насъ ожидали нѣкоторыя новости.

— Сегодня у насъ въ Прасковьевкѣ — разсказывалъ хозяинъ — былъ судъ у земскаго и бунтъ…

— Какой бунтъ?! — удивился я, совсѣмъ позабывъ о разсказѣ про безпорядки въ патріархальной и хлѣбной губерніи.

— Да дѣло такое вышло… На хуторѣ у баптистовъ поселился посторонній человѣкъ изъ православныхъ и началъ потихоньку торговать водкой, что старикамъ особенно не понравилось… Возникли между обществомъ и этимъ человѣкомъ несогласія, недовольство. А человѣкъ этотъ сошелся съ бывшимъ стражникомъ, котораго на самоуправство, по жалобѣ баптистовъ, уволили отъ службы и который тоже стадъ торговать виномъ въ сосѣднемъ селеніи. Вотъ эти два человѣка обмозговали дѣло, — цѣлый, значитъ, процессъ. Подалъ тотъ, поселившійся на хуторѣ, человѣкъ жалобу земскому начальнику о потравѣ въ сентябрѣ мѣсяцѣ прошлаго года у него льна въ полѣ и указалъ на шестьдесятъ домохозяевъ, съ которыхъ взыскивалъ восемьсотъ рублей. Земскій всѣхъ и вызвалъ повѣстками за сорокъ верстъ разстоянія судиться о потравѣ льна въ сентябрѣ мѣсяцѣ… Подумайте, развѣ въ такое время можетъ быть въ полѣ ленъ?!.. Ну, по повѣсткамъ пріѣхали на судъ по такому невѣроятному дѣлу. Сталъ судить земскій начальникъ… «Ваше благородіе, — говорятъ ему, — какой можетъ быть ленъ въ полѣ въ сентябрѣ?.. подумайте!» А тотъ въ отвѣтъ говоритъ: «Молчать!.. не мѣшайте мнѣ. Буду судить васъ каждаго въ отдѣльности!» Онъ, видите ли, сообразилъ, что искъ въ восемьсотъ рублей его разбирательству не подлежитъ, и значитъ — по отдѣльности… Ну, а баптисты не пожелали, и всѣ, въ одинъ голосъ, требовали, чтобы судить вмѣстѣ, такъ какъ скотъ общественный, и все общество желаетъ быть въ отвѣтѣ, а не каждый въ отдѣльности… Ну, вотъ и бунтъ!..