Двуногий волк (Каразин) — ДО

Часть I.

I. «Двуногій волкъ».

Въ желтомъ накаленномъ пескѣ торчалъ деревянный колъ, выкрашенный красною краскою. Нижняя часть этого кола, воткнутая въ песокъ, была окована желѣзомъ, на верхней-же части укрѣплена была короткая поперечная перекладина, — и на ней, нахохлившись, истомленный зноемъ, сидѣлъ красивый охотничій соколъ и дремалъ, задернувъ своими желтоватыми, поперечными вѣками зоркіе, разбойничьи глаза.

Эта птица олицетворяла собою полную неподвижность; начиная отъ красной шапочки на своей маленькой головкѣ и кончая серебряною цѣпочкою, которою она была привязана къ поперечинѣ за лапку, все казалось какимъ-то изваяніемъ… Не шевелился, не звякалъ даже ни одинъ бубенчикъ, украшавшій ожерелокъ на шеѣ сокола, и, словно нарисованная, виднѣлась короткая, голубоватая тѣнь, отброшенная птицею на горячемъ, красновато-желтомъ фонѣ мертваго песка.

Двѣ борзыя собаки, тощія, почти голыя, высунувъ сухіе, воспаленные языки, лежали на боку, въ растяжку; и если бы только не чуть замѣтное движеніе ясно-очерчивающихся реберъ, — ихъ скорѣе можно было принять за падаль, чѣмъ за существа живыя, готовыя въ одно мгновеніе, по одному призывному свистку хозяина, вскочить и воззриться въ безконечную степь — и стрѣлою понестись по этимъ волнистымъ, сыпучимъ пескамъ, которымъ, казалось, не предвидится ни конца, ни начала.

Красивый, гордый конь, кровный тюркменскій жеребецъ, несмотря на духоту и палящій зной, покрытый ковровою теплою попоной, тоже неподвижно стоялъ на своемъ приколѣ, привязанный за сухую жилистую щиколотку передней ноги тонкимъ волосянымъ арканомъ. Поводья дорогой, разукрашенной серебромъ, бирюзою и сердоликами уздечки были слегка притянуты къ высокой рогообразной лукѣ сѣдла и поддерживали красивый изгибъ лебединой шеи.

Остальной конскій вьюкъ лежалъ неподалеку, въ самомъ тщательномъ порядкѣ. Видно было, что весьма опытная рука укладывала его, и эта же рука могла въ одно мгновеніе вскинуть его на крупъ коня и ловко приторочить, несмотря на его кажущуюся сложность. Тутъ была пара переметныхъ сумъ «коржуновъ», сдѣланныхъ изъ тонкаго, дорогаго хивинскаго ковра, «кызылъ-тырнакъ», кожаный чехолъ съ чашками, такъ-называемый, «калмыкъ-башъ» или «теркешь», украшенный длинною кистью изъ сыромятной кожи, тыквенный кальянъ въ серебряной оправѣ съ сѣткою, съ длиннымъ камышевымъ чубукомъ, мѣдный, хитро-чеканенный кунганчикъ, козлиный турсукъ для воды, скоробившійся отъ жара, пара персидскихъ пистолетовъ — длинноствольныхъ съ раструбами на концахъ, и шерстяной тканый мѣшокъ для ячменя, наполненный до половины.

Кромѣ сокола, коня и борзыхъ собакъ, было еще одно живое существо, хотя бы никто не подумалъ: зачѣмъ живому существу такъ долго и неподвижно лежать въ такомъ, повидимому, неудобномъ положеніи.

Это существо былъ человѣкъ. Онъ лежалъ совершенно навзничь, закинувъ руки себѣ за голову, уставившись глазами въ безконечную, сѣроватую даль знойнаго, раскаленнаго неба.

Рогатыя поля его войлочной, разрѣзной шапки защищали эти, наискось прорѣзанные, полу-прищуренные глаза и бросали густую тѣнь, раздѣляющую его темно-бронзовое, скуластое лицо какъ разъ на двѣ половины.

На человѣкѣ надѣтъ былъ халатъ изъ верблюжьяго сукна, подъ этимъ халатомъ виднѣлся другой, ярко-красный,; прошитый по бортамъ золоченымъ галуномъ — красные же широкіе шаровары такъ и горѣли на солнцѣ своимъ яркимъ узоромъ, вышитымъ разноцвѣтными шелками. Ноги были обуты въ мягкіе кожаные чулки «мусса» съ зелеными пятками и башмаки съ высокими остроконечными каблуками, окованными сталью съ серебряною насѣчкою…

Рядомъ съ нимъ лежала дорогая сабля «клынчь» въ черныхъ шагреневыхъ ножнахъ, съ бѣлою костяною ручкою, украшенною разноцвѣтными камнями, бирюзою и кистями, двуствольное ружье русской работы и русскій же револьверъ въ чехлѣ, бѣлымъ шнуркомъ привязанный къ широкому, усаженному бляхами поясу. Кромѣ, этого оружія виднѣлась еще цѣлая коллекція ножей, подвѣшенныхъ къ поясу, и разныя дорожно-боевыя мелочи: кремни, кресала, проволочные протравники и кошелекъ изъ краснаго сафьяна съ серебряною узорною вышивкою.

Подальше отъ этой неподвижной группы, всторонѣ, въ неглубокой лощинѣ, поросшей сухою колючкою, лежалъ другой конь, безъ сѣдла и сбруи. Широко вытаращилъ этотъ конь свои глаза, уже подернутые холодомъ смерти; судорожно, взбороздивъ песокъ, протянулись окоченѣлыя, длинныя, кованныя по-тюркменски ноги.

Здѣсь была уже не временная неподвижность. Это былъ дѣйствительно трупъ. Сомнѣваться въ этомъ невозможно было уже потому, что если бы кто-нибудь вздумалъ присмотрѣться къ поблекшимъ сухимъ ноздрямъ животнаго, — онъ навѣрное замѣтилъ бы миріады крохотныхъ, песчаныхъ муравьевъ, совершенно безцеремонно забирающихся туда, въ самую глубь, и безнаказанно выползающихъ оттуда, снова на свѣтъ божій.

Да и не стоило присматриваться къ такой мелочи; довольно было только потянуть носомъ воздухъ…

«А хорошо — песъ меня затрави! — пахнетъ… Особенно на тощій желудокъ!.. Какъ это дня четыре ничего не поѣшь, — такъ оно весьма пріятно… Съ какой бы только стороны удобнѣе зайти!?..»

Такъ, вѣроятно, думалъ малорослый степной бродяга-волкъ, давно уже потягивавшій воздухъ въ данномъ направленіи, и все еще не рѣшавшійся выбраться изъ-за песчанаго наноснаго бугорка въ самомъ концѣ лощины и подобраться поближе къ этому лакомому куску, повидимому предназначенному для насыщенія такихъ же какъ и его, отощалыхъ, истерзанныхъ голодомъ желудковъ.

«И что это онъ расположился тутъ съ своими собаками! думалъ волкъ, вытянувшись на брюхѣ и еле отдѣливъ отъ земли свою воровскую морду. — Ну, отдохнулъ, поѣлъ самъ, покормилъ коня и ступай своею дорогою; не мѣшай и другимъ поѣсть! Ишь развалился какъ важно, каналья! словно для одного его эта вся степь! Небось, коли бы у тебя поднялась такая рѣзь въ брюхѣ… Эхъ! хоть бы кусочекъ рвануть! Авось не замѣтитъ!..»

И попробовалъ-было волкъ чуточку продвинуться впередъ. Только-только тронулся — глядитъ: пошевелилъ конь своимъ стройнымъ ухомъ; медленно открылся красный, словно кровавый, глазъ у пса… Чу! слышится никакъ глухое, зловѣщее ворчаніе… Смертельный ужасъ охватываетъ все существо мелкаго бродяги, мгновенно заглушая рѣзкій позывъ мучительнаго голода.

Попятился волкъ задомъ, спрятался, проползъ подальше, вскочилъ на ноги — и ходу! по за буграми и песчаными наносами… И долго-долго не рѣшался онъ ближе подходить къ этому мѣсту, откуда, въ жаркомъ степномъ воздухѣ, тянулась такая соблазнительная струя, возбуждавшая нервное подергиванье всей его хитрой, острорылой мордочки.

Прошелъ часъ, прошелъ другой… Прошелъ и страхъ волчій, и еще злѣе заворочался голодъ въ его внутренностяхъ. Снова подкрался волкъ… глядитъ: — также неподвижно стоитъ конь, на тѣхъ же мѣстахъ лежатъ ненавистныя собаки, словно мертвое чучело для приманки торчитъ соколъ на своей перекладинѣ, — и, не пошевельнувшись ни однимъ мускуломъ, не мѣняя своего положенія, бездушнымъ трупомъ лежитъ, растянувшись на пескѣ, отдыхающій батырь…

И взяло раздумье отощалаго звѣря… «Что за дьяволъ!.. вѣдь это онъ съ самаго утра лежитъ такъ! Ужъ не думаетъ ли онъ, что снова вскочитъ на ноги — павшій конь… и вотъ теперь онъ поджидаетъ его, не рѣшаясь продолжать свой путь на одной только лошади…»

Къ западу склонялось жгучее солнце. Багровыя сумерки расползались понизу; чуть-чуть потянуло прохладою. Пожарнымъ заревомъ вспыхнулъ горизонтъ, и, словно политыя свѣжею кровью, заалѣлись вершины бугровъ и наносовъ, — вершины отдѣльныхъ, разбросанныхъ по степи камней, отбрасывая отъ себя безконечно-длинныя, расползающія тѣни…

Поднялся батырь, сѣлъ, кругомъ осмотрѣлся… Протеръ кулакомъ свои глаза, поправилъ рогатую шапку на головѣ, и разомъ вскочивъ на ноги, машинально хватился за оружіе…

Фыркулъ конь и метнулся на приколѣ; словно ужаленные змѣею вскочили псы и дико завыли; загремѣли бубенцы на соколиномъ ожерелкѣ…

— Пора въ дорогу! на одномъ доѣду, коли тотъ не вынесъ. Эхъ ты, русская кляча!.. произнесъ про себя батырь, и пошелъ, шатаясь, къ своимъ вьюкамъ, гдѣ, замѣтнѣе всего, торчалъ длинный чубукъ его дорожнаго кальяна.

Здѣсь онъ привелъ въ порядокъ курительный приборъ, прочистилъ сѣтку, наложилъ свѣжаго табаку изъ замшеваго мѣшка, высѣкъ огня и захрипѣлъ на всю степь, пуская густую струю бѣловатаго дыма.

Темнѣе и темнѣе становилось кругомъ; погасли и верхушки холмовъ. Синеватый туманъ поднялся со дна лощинъ и промоинъ.

Задумался батырь, тусклыми, сонными глазами глядя на степь, сквозь густую пелену табачнаго дыма…

Когда одинокій конь видитъ, или даже чуетъ приближеніе другаго коня — онъ самъ не свой; то рвется на привязи, то мечется изъ стороны въ сторону, то вытягиваетъ длинную шею, раздуваетъ ноздри, прядетъ ушами, тихо, привѣтливо ржетъ, волнуется и на мгновеніе замираетъ въ выжидательной позѣ, словно статуя, прислушиваясь къ, приближающемуся топоту, приглядываясь къ издали замѣтнымъ взмахамъ хвоста и гривы незнакомаго животнаго.

И собаки не могутъ покойно — словно не замѣчая — относиться къ приближенію чуждаго всадника.. Лай сейчасъ поднимутъ, то грозный, злой, то веселый, привѣтливый, навстрѣчу понесутся въ перегонку. Не нужно ихъ и наускивать!..

Въ настоящую же минуту и конь, и псы оставались въ полнѣйшемъ покоѣ, — а между тѣмъ, къ бивуаку, тихо, неслышно вовсе, подъѣзжалъ — всадникъ. Батырь ясно видѣлъ его между клубами дыма, застилавшими степь передъ его глазами.

Онъ видѣлъ, какъ ровною поступью еще не утомленнаго коня, не разбирая дороги, прямо на него такъ и рѣзалъ всадникъ, полуголый, въ однихъ кожаныхъ штанахъ. Его босыя ноги упирались въ обвернутыя войлокомъ деревянныя стремена. Руки у этого всадника не держали ни поводьевъ, ни плети; онѣ, словно параличемъ разбитыя, безжизненно висѣли по сторонамъ его въ-струну-вытянутаго тѣла. На головѣ всадника не было шапки, и батырь ясно видѣлъ его багровосинее, налитое кровью, лицо съ вытаращенными, пожелтѣвшими бѣлками глазъ, съ распухшимъ концомъ языка, судорожно закушеннаго между оскаленными зубами. На затылкѣ всадника виднѣлся узелъ волосянаго аркана, и отъ этого узла, вдоль спины, болтался — конецъ его, оборванный и размочалившійся отъ постояннаго ерзанья по деревянному арчаку непокрытаго попоною киргизскаго сѣдла.

Рыжая тощая лошадь, повѣсивъ голову, кивая своимъ лысымъ лбомъ на каждомъ шагу, шла не шла, а словно только такъ ноги переставляла. Она даже земли не касалась. Сухой бурьянъ и колючки не гнулись и не шуршали подъ ея ногами. Черезъ рытвину перешла она — и не спустилась на ея дно, а словно по воздуху перебрела съ одного берега на другой.

Чудно какъ-то ѣдетъ чудный всадникъ: казалось давно бъ ему пора прямо наткнуться на курящаго кальянъ батыря, а между тѣмъ не уменьшается да и не увеличивается промежутокъ между тѣмъ и другимъ… Всадникъ словно на одномъ мѣстѣ держится, словно остановился, и только., такъ, для примѣра, переступаютъ расходившіяся ноги, киваетъ развивавшаяся, лысая конская морда…

Одна только пара глазъ, неподвижно уставившаяся на дымъ, видѣла этого всадника; ни тюркменскій жеребецъ, ни собаки, ни даже соколъ изъ-подъ своей красной шапочки не видали его вовсе. Они и не слышали его, и не чуяли. Передъ ними мертво и тихо разстилалась въ мракѣ безконечная пустыня — и спокойно оставались они на своихъ мѣстахъ. Какое имъ дѣло до того, что, подъ одуряющимъ вліяніемъ «ганаши», грезится ихъ хозяину!

— Оставь ты меня, Юнусъ, оставь! чуть слышно шевелятся губы батыря. — Ну, что ты все за мною гоняешься?.. Ну, чего ты отъ меня хочешь? Ну, виноватъ я передъ тобою… Продалъ тебя!.. Продалъ!.. Да, продалъ!.. Уйди… Уйди… Уйди… Оставь!..

И батырь опрокинулъ кальянъ порывистымъ движеніемъ назадъ. Онъ отшатнулся, уперся локтями въ землю и все не спускалъ глазъ съ одного и того же мѣста, ничего не замѣчая кругомъ… не замѣчая даже, какъ дымитъ и тлѣетъ пола его верблюжьяго халата отъ выпавшаго изъ сѣтки горячаго угля.

II. На добромъ мѣстѣ добрые люди.

— Мирза!..

— Эге?

— Ты не спишь?

— Зачѣмъ спать!.. Днемъ выспался… Все въ ту сторону гляжу.

— Что видишь хорошаго?

— Понизу темь одна, наверху — звѣзды… Больше ничего не видно…

— Да и не увидишь!

— Пріѣдетъ. Если но этою ночью — завтра пріѣдетъ… Ужъ это вѣрно! Такъ вѣрно, какъ меня зовутъ-вотъ — Османъ, тебя — Шаришь, земляка твоего коряваго — Саидъ-бае…

— Пора бы! Одвуконь на четвертыя сутки попасть можно съ текинскихъ кочевокъ, а мы здѣсь вотъ уже скоро шестой разъ восходъ солнца увидимъ; у меня, вонъ, въ торбахъ послѣдняя горсть ячменя вчера вышла.

— Можетъ на пути что повстрѣчалось?! Въ дорогѣ все случается… и хорошее, и худое…

— Худое-то еще скорѣе. Особенно когда за плечами черный духъ гнѣздится…

— Духъ… ишь ты!

— А то, скажешь, нѣтъ! Мало онъ его изъ одного конца степей въ другой перегоняетъ… То-то… небось я видѣлъ. Да и не я одинъ…

— Что ты видѣлъ, мирза?

— Что? ночь теперь — вотъ что. Днемъ разскажу…

— Пустое болтаютъ… Эхъ эхъ эхъ! На все воля Аллаха!..

— Свѣтать начнетъ скоро! что-то холодновато становится.

— Да! поверху вѣтромъ тянетъ. Слышишь, какъ шуршитъ колючка?.. Оно всегда такъ подъ утро…

Такъ переговаривались, больше отъ скуки, джигиты Османъ и Шарилъ, величая другъ друга аристократическимъ титуломъ «мирзы».

Одинъ изъ нихъ лежалъ ничкомъ, на брюхѣ, на самомъ гребнѣ каменистаго берега сухой балки, и, покрывшись съ головою суконнымъ халатомъ, выглядывалъ изъ-подъ него, силясь что-либо разсмотрѣть въ этомъ мракѣ туманной. непроглядной, настоящей степной ночи. Другой джигитъ лежалъ немного пониже, на полускатѣ и тоже съежившись подъ теплымъ халатомъ.

Обоимъ не спалось — также, вѣроятно, какъ и тѣмъ четыремъ джигитамъ, темноватые, неясные силуэты которыхъ рисовались совсѣмъ уже внизу, въ самомъ днѣ лощины, гдѣ чуть-чуть краснѣли остатки костра, отбрасывая на сложенное оружіе и сбрую легкіе металлическіе отблески.

Это была маленькая партія бродячихъ «Яу», вотъ уже нѣсколько дней бивакирующая въ балкѣ «Учь-кудукъ» (Три колодца), названной такъ потому, что по близости ея находились, да и теперь еще находятся три полузасыпанныя пескомъ ямы, въ которыхъ періодически скопляется небольшое количество мутной, солоноватой воды, достаточное для удовлетворенія десятка-другаго жаждущихъ желудковъ.

Вода эта была очень дурная — «джаманъ-су»; люди должны быть слишкомъ неприхотливыми, чтобы ее пить, или же умирать отъ жажды. Лошади пили ее неохотно, маленькими глотками, видимо только изъ необходимости; верблюды — не пренебрегали и съ большимъ аппетитомъ вылизывали даже вонючую, илистую грязь, оставшуюся на днѣ колодца.

Кругомъ — выжженная солнцемъ пустыня, сѣрая, угрюмая… Вѣтры по ней гуляютъ своенравные, непостоянные, и по всѣмъ направленіямъ гоняютъ пыльные столбы, засыпающіе глаза путникамъ, захватывающіе на своемъ полетѣ и сѣдую полынь, и шаровидное перекати-поле, и высохшій пометъ, и птичьи перья, оставшіяся послѣ орлинаго обѣда, и даже клочекъ какой-то синей бумаги, брошенный проѣзжимъ человѣкомъ…

Лѣтомъ — безлюдье, жаръ, золистая пыль, безводица-безкормица и тощіе, голодные волки… Зимою — опять безлюдье, гололедка, суровая заметь и тѣ же тощіе, голодные волки, озлившіеся подъ вліяніемъ мучительнаго голода до того, что другъ на друга бросаются, ради куска жилистаго, сухаго мяса.

Недоброю славою пользуется это непривѣтливое, мертвое урочище… Да и неоткуда было ему набраться хорошей, доброй молвы!

Большіе караваны далеко стороною обходятъ это проклятое мѣсто; выбираютъ они дорогу хоть и подальше, да гдѣ бы воды было побольше. Маленькіе караваны — тѣ другаго опасаются и держатъ путь, гдѣ полюднѣе… Да какъ и не опасаться имъ, когда на «Учь-кудукѣ» того и гляди наткнешься на хорошихъ людей, такихъ вотъ какъ и теперь здѣсь засѣли… А отъ этихъ хорошихъ людей — чѣмъ дальше, тѣмъ лучше!

— Дорога намъ скоро длинная будетъ!.. началъ помолчавъ немного Османъ. — Эй, мирза! ты слышишь, что ли?!

— А что?! а я было вздремнулъ… Кто, ты говоришь, кого ширнулъ?

— Очнись! Тебя шайтанъ своимъ кривымъ рогомъ. Далеко, я говорю, идти намъ придется.

— Ничего не далеко, мы туда къ нимъ не пойдемъ; мы на Адамъ-крылганѣ Садыка ждать будемъ. А тамъ, слышь, ханъ не приказалъ русскихъ до тѣхъ поръ трогать, пока въ самые пески съ хвостомъ не уберутся.

— Пески для нихъ смерть, пески и для насъ смерть… задумался вслухъ Османъ.

— Небось, не помремъ, мы стороною… Слышишь?

— Что!..

— Лошадь бѣжитъ.

— Тс!.. Да ну, не возись!..

Оба джигита прилегли ухомъ къ землѣ и принялись слушать. Секунды три была мертвая тишина, прерываемая только легкимъ потрескиваніемъ огня внизу и шелестомъ утренняго, предразсвѣтнаго вѣтра…

— Четыре ноги — надо восемь… приподнялъ голову Османъ.

— Четыре… согласился Ширинъ.

Размѣнявшись этими лаконическими замѣчаніями, джигиты снова принялись слушать.

Блѣдная полоса свѣта протянулась на горизонтѣ; блѣднѣе и блѣднѣе становилось мерцаніе звѣздъ, и гасли онѣ совсѣмъ, захваченныя этой полосою, все болѣе и болѣе разгорающеюся… Утренняя заря сметала съ небосклона всѣ эти мелкія искры свѣта; только одна звѣзда долго еще боролась, вспыхивая алмазомъ, вздрагивая своими мигающими лучами… Потухла и она… Розовымъ блескомъ загорѣлось полнеба… Золотистый свѣтъ полился по степи, гоня передъ собою голубоватыя, дымчатыя тѣни…

— Вонъ онъ!.. крикнулъ Османъ.

— Ѣдетъ! произнесъ Шаришь.

И это восклицаніе разомъ подняло на ноги всѣхъ его товарищей, и заставило ихъ выбраться изъ своего оврага.

— Лошадь одна… человѣка нѣтъ… лошадь его… гнѣдой аргамакъ… бѣлаго коня нѣтъ… сѣдло на боку.... Была бѣда… На все воля Аллаха!..

Проговоривъ эту обрывистую рѣчь, Ширинъ поправилъ поясъ, подтянулъ халатъ и пошелъ потихоньку къ своимъ конямъ, стоявшимъ неподалеку, на приколахъ…

Три человѣка уже неслись во всю прыть своихъ лошадей къ одинокому аргамаку со сбившимся на сторону дорогимъ сѣдломъ.

Испуганно, тревожно поглядѣлъ имъ навстрѣчу аргамакъ… повелъ ушами, попятился, фыркнулъ и сталъ, распознавъ наконецъ, должно быть, знакомыхъ коней, знакомыхъ джигитовъ.

Привели аргамака на мѣсто стоянки, окружили, начали осматривать…

— Крови нѣтъ… конь не тронутъ ни пулею, ни клинчемъ, ни пикою… конь въ бою не былъ… сообщилъ свои замѣчанія Османъ-джигитъ.

— Да, конь въ бою не былъ!.. подтвердилъ это замѣчаніе старый, бѣлый совсѣмъ разбойникъ, пристально посмотрѣвъ въ большіе черные глаза кровной лошади.

— Да его ли это конь?.. усумнилась какая-то ржавая кольчуга…

Даже и слова никто не сказалъ на это… Всѣ только покосились на чудака и презрительно сплюнули…

Кто изъ ихняго брата — степныхъ бродягъ — не зналъ батыря «Атамъ-кула», что бѣжалъ отъ русскихъ! — кто не видалъ его на этомъ лихомъ аргамакѣ, которому по всему правому берегу «Аму» не находилось равнаго!..

Озадачились «Яу» — порастерялись немного; — на всякаго изъ нихъ напало тяжелое раздумье… Ждали батыря Атамъ-кула… Слово онъ имъ прислать, что будетъ къ этому времени на Учь-кудукѣ… «Вотъ пріѣдетъ мирза» думалъ каждый изъ нихъ, «пріѣдетъ, заберетъ ихъ, на „Трехлапомъ верблюдѣ“ (названіе другаго сосѣдняго колодца) — еще семерыхъ захватитъ… Дальше къ „Хала-атъ“ еще партія ждетъ… Вотъ, соберетъ мирза Атамъ-кулъ ихъ всѣхъ подъ свой бунчукъ… Поведетъ… куда поведетъ?.. а Аллахъ знаетъ куда!.. про то имъ и знать нечего; его — Атамкулова — забота… А теперь вотъ что-же! какъ теперь?! Вмѣсто батыря — одинъ конь пришелъ… Что тутъ дѣлать будешь!?..»

Долго совѣщались нерѣшительные, оробѣвшіе бродяги — да ужъ Османъ всѣхъ выручилъ…

И по его слову — сѣли всѣ на своихъ коней, захватили прибылаго аргамака съ собою и пошли легкою трусцою — по слѣду, что остался отъ кованыхъ ногъ коня Атамкулова.

— Можетъ узнаемъ, что намъ знать нужно!.. говорилъ Османъ. — Можетъ еще самого отыщемъ… сообщилъ онъ свои надежды…

— Дохлаго?.. буркнулъ бѣлобородый.

— А хоть бы и дохлаго… заговорила вдругъ ржавая кольчуга. — Халаты на немъ хорошіе… клюнчь… топанча… ножи… кошель есть съ деньгами; — зачѣмъ имъ пропадать безъ проку?..

И въ этомъ восклицаніи выразилась… вся наружу вылилась волчья натура бродяги, всѣ его совершенно волчьи помышленія…

Бредетъ гуськомъ вереница голодныхъ звѣрей!.. Старый, опытный волкъ идетъ передомъ… Чу!.. выстрѣлъ… Шарахнулись звѣри, озираются… еще путемъ и врага не разсмотрѣли, а уже накинулись на своего вожака, околѣвающаго съ кускомъ свинца подъ лѣвою лопаткою… «Зачѣмъ, молъ, даромъ пропадать мясу?.. Тамъ еще будетъ либо нѣтъ, а тутъ вотъ готовое!»

И вотъ, такая же точно вереница потянулась изъ балки «Учь-кудукъ» въ ту сторону, куда Османъ съ Шарипомъ всю ночь проглядѣли, поджидая себѣ вожака — мирзу «Атамъ-кула».

III. Передъ грозою.

Года четыре тому назадъ, еще послѣ бухарскаго погрома, начали по всѣмъ степямъ ходить тревожные, предостерегательные слухи.

Во всѣхъ свободныхъ кочевыхъ аулахъ, державшихъ болѣе или менѣе сторону Хивы, только и думали о томъ, что скоро придется опять браться за оружіе и продолжать борьбу, Богъ вѣсть когда начавшуюся — Богъ вѣсть когда кончащуюся… Они были увѣрены, что Самаркандъ и Зара-Булакъ подорвавшіе такъ бухарскаго эмира, не пройдутъ безслѣдно и для ихъ хана, котораго большинство порицало за его слабую поддержку сосѣдняго правителя въ войнѣ съ «бѣлыми рубахами».

Враждебные Россіи «роды» были убѣждены, что эта уклончивость и нерѣшительность хана были умышленны.

«Погоди!.. пойдутъ и на тебя русскіе — тогда изъ Бухары тебѣ тѣмъ же откликнутся!» слышалось въ средѣ кочевниковъ, гудѣло подъ войлочными крышами ихъ кибитокъ и, желомеекъ, носилось съ вѣтромъ по степи и залетало даже въ роскошныя сакли самихъ приближенныхъ хана.

Чодоры, Солоры, Кара, даже отдаленные Теке открыто, готовились къ войнѣ; мирные узбеки, землепашцы и садоводы хивинскаго оазиса — тоже брались за оружіе; послѣдніе не знали, впрочемъ, противъ кого придется употреблять эти допотопные фитильные мултуки, эти кривые, серпообразные клынчи и тростниковыя пики — противъ ли бѣлыхъ рубахъ, — которыя еще, впрочемъ, не показывались, — или же противъ своихъ буйныхъ кочевыхъ сосѣдей, тюркменъ, уже дававшихъ знать по окраинамъ о своей готовности ополчиться за вѣру, пророка, за самобытность своихъ обычаевъ, за свою необузданную волю, прикрывая все это благонамѣренной маской своихъ обязанностей относительно хивинскаго хана, ихъ феодала.

Положеніе хана въ данное время было самое странное, почти комическое. Шахъ Назаръ, въ своихъ изустныхъ разсказахъ о положеніи дѣлъ въ хивинскомъ дворцѣ въ это смутное время, такъ обрисовываетъ это положеніе:

У хана Сеидъ-Магомедъ-Рахима — два уха и одинъ мозгъ, двѣ руки и одно тѣло. Въ одно ухо говорятъ ему одно, въ другое — другое; за одну руку тащутъ тюркмены въ поле, за другую — узбеки дома удерживаютъ. Что было дѣлать хану? Или пополамъ разорваться, или на одну какуюлибо сторону склониться. Чья сторона, сильнѣе? Узбtки просятъ: «Не ходи! не затрогивай! пожалѣй наши поля, сады, огороды, дома наши и наши семьи». Тюркмены — шайтановы правнуки, тѣмъ беречь нечего, кричатъ: «Иди!.. чего боишься? или насъ не знаешь? Не пройдетъ и двухъ лунъ, какъ мы привеземъ тебѣ полные коржуны русскихъ головъ; всѣ пески уложимъ бѣлыми рубахами. А не пойдешь — такъ тебѣ же хуже будетъ!.. А вотъ тебѣ пока отъ насъ задатокъ, чтобы ты не забывалъ, какое такое войско изъ себя изображаемъ…»

И въ ханскую лѣтнюю ставку то и дѣло стали приходить жалобы отъ мирныхъ узбековъ: тамъ Чодоры скотъ отогнали; тамъ Кара цѣлый кишлакъ ограбили и всѣхъ дѣвокъ съ собою угнали; тамъ каики на Аму Дарьѣ захватили и такую цѣну за перевозъ берутъ, что выходитъ одинъ грабежъ и разореніе. «А что ханъ Рахимъ могъ противъ нихъ сдѣлать!»

«Вотъ, погодите, писалъ онъ къ кочевникамъ по лѣвому берегу. Придутъ русскіе, встрѣтимъ ихъ войною… не помирюсь! А не придутъ — не мнѣ же самому начинать!»

Узбеки втайнѣ радовались, узнавъ объ этомъ письмѣ… Они были увѣрены, что «бѣлыя рубахи» сами не начнутъ враждебныхъ дѣйствій.

— Придутъ скоро! утѣшали себя тюркмены. — А будутъ мѣшкать — поторопимъ… за живое задѣнемъ, такъ вызовемъ!..

И вотъ началось это систематическое задѣваніе за живое.

Эмисары Хивы, подосланные, конечно, партіей желавшей войны во что бы то ни стало, разсыпались по степямъ и начали показываться въ средѣ кочевыхъ народовъ, подчиненныхъ намъ уже десятки лѣтъ.

Эти ловкія «ищейки», у которыхъ были «длинные носы и гибкіе языки, смѣлость тигра, жадность волка, хитрость лисицы и прыткость зайца», пробирались песками между Аральскимъ и Каспійскимъ морями; они доходили даже до «Эмбы» и волновали киргизовъ, подстрекая ихъ къ поголовному возстанію, обѣщая со стороны хивинскаго хана самую дѣятельную поддержку и покровительство.

Кочевники слушали этихъ эмисаровъ съ большимъ любопытствомъ и вниманіемъ. Старики подсмѣивались и недовѣрчиво покачивали головами. Они хорошо помнили еще неудачные опыты прежнихъ лѣтъ. Молодежь, пожалуй, и не прочь бы идти на призывъ, но воздерживалась пока, видя недовѣріе старшихъ. Послѣдніе взяли перевѣсъ — и большинство подстреканій не достигло желанныхъ результатовъ.

Но за то около этихъ бродячихъ, удалыхъ головъ сгруппировались тѣ, въ комъ проснулась, уснувшая было, жажда къ грабежу и набѣгамъ, къ разнообразію и превратностямъ боевой, попросту — разбойничьей жизни.

Въ пескахъ «малыхъ и большихъ Барсуковъ» сформировались небольшія шайки барантачей и начались частые «поиски» на казалинскихъ караванныхъ путяхъ. Чаще и чаще стали въ форты доходить слухи о дорожныхъ безчинствахъ. Случались даже нападенія на почтовыя станціи Орско-казалинскаго тракта. Такъ пострадали нѣсколько станцій въ Каракумахъ, откуда были отогнаны лошади и уведены въ плѣнъ казаки, находившіеся въ станціонныхъ кибиткахъ.

Въ Казалинскъ то и дѣло стали привозить раненыхъ и убитыхъ съ дороги. Начинала развиваться повсемѣстная паника.

Купцы требовали себѣ защиты вооруженной силы и, не получая ея, останавливали торговлю.

Маленькіе конные отряды, высланные въ степь, безплодно гонялись «за вѣтромъ въ полѣ» (по удачному выраженію казаковъ), томили себя, томили своихъ коней — и возвращались на стоянки, не достигнувъ никакихъ опредѣленныхъ результатовъ.

Весь награбленный товаръ, отогнанный скотъ, плѣнные люди — все свозилось къ Хивѣ и ея окрестнымъ селеніямъ, и на тамошнихъ рынкахъ находило себѣ покупателей.

Совершенно независимое отъ происковъ Хивы, возстаніе въ степяхъ Средней орды 1870-го года нашло себѣ на берегахъ «Аму» самое горячее сочувствіе. Отдѣльныя лица, виновные «роды» и аулы откочевывали къ этой рѣкѣ и спасались отъ заслуженнаго возмездія.

Громкое по разбоямъ имя Садыка — племянникъ извѣстнаго Аблая-кенисара — опять загремѣло по степямъ, и потянулись со всѣхъ концовъ безшабашные бездомники бродяги, собираясь подъ его знакомые значки.

Въ отвѣтъ на запросы русскихъ властей, хивинскій ханъ отвѣчалъ, что онъ всѣмъ этимъ безчинствамъ не причина, — что ему самому плохо приходится отъ этихъ разбоевъ; а справиться съ тюркменами онъ, молъ, не въ силахъ. «Пускай, молъ, сами русскіе попробуютъ съ ними поладить!» добавлялъ онъ не безъ двусмысленности.

И въ то же время, изъ лѣтняго ханскаго дворца, ежедневно скакали гонцы къ бухарскому эмиру — съ письмами и цѣнными подарками.

Сеидъ-Магомедъ-Рахимъ-ханъ спрашивалъ эмира Мозафара, что думаетъ дѣлать этотъ послѣдній, если русскіе пойдутъ на Хиву мимо предѣловъ его ханства.

Партія войны въ Бухарѣ тоже подняла голову и начала шумѣть. Но эмиру Мозафару слишкомъ памятны были бѣдствія 1868 года. Онъ не могъ забыть Самарканда и Зарабулака, не могъ забыть и рыцарскаго возмездія «Карши» и «Шегрисябзь»… Теперь эмиръ зналъ что дѣлать — и нѣсколько особенно крикливыхъ головъ, отдѣленныхъ отъ своихъ туловищъ, разомъ успокоили воинственныхъ проповѣдниковъ.

А надъ безконечными, степями «злой туманъ» все сгущался и сгущался, и въ этомъ «зломъ туманѣ» слышался возбуждающій, запахъ крови…

Долго тянулось это смутное время: гроза, скопившаяся надъ головами — томила только и не разражалась. Кому было плохо, кому хорошо…

Первые робко жались по своимъ домамъ и кибиткамъ, стягивали поближе свои разбросанные стада и табуны. Послѣдніе рыскали по степямъ, особенно по тѣмъ, гдѣ разсчитывали прежде всего столкнуться съ бѣлыми рубахами.

Въ пустыняхъ «Кизилъ-кумъ» стало люднѣе.

Это обстоятельство не трудно было замѣтить сразу. Даже волковъ и орловъ стервятниковъ стало какъ будто больше въ этихъ роковыхъ мѣстностяхъ.

Четвероногіе и крылатые хищники должно быть предчувствовали скорую добычу.

И вотъ, съ востока, изъ-за Нуратынъ-тау, порывы степнаго вѣтра, вмѣстѣ съ пескомъ и клубами перекатиполя, донесли тревожный кликъ:

— Идутъ бѣлыя рубахи!..

IV. «Заметались».

И двухъ угоновъ, какъ слѣдуетъ, не успѣла сдѣлать учькудукская шайка… Придержали коней, перевели духъ, хотѣли было опять тронуть, смотрятъ — а на горизонтѣ, на самомъ томъ краю, гдѣ дрожитъ и волнуется туманная, дрожащая полоса озера миража, замелькали черныя, крохотныя точки…

Первый замѣтилъ ихъ зоркій Османъ, перегнулся на сѣдлѣ назадъ — онъ рысилъ въ головѣ — и тревожно произнесъ: — А то что?

— Наши… отвѣчалъ ему сосѣдній джигитъ. А самъ поблѣднѣлъ какъ пыль на дорогѣ, и мултукъ свой изъ за плеча сталъ поспѣшно отпутывать.

Встревожились бродяги, въ кучу сбились и стали…

— Что-же ты это? усмѣхнулся сквозь зубы Османъ, кивнувъ на оружіе, — по своимъ, что ли, хочешь?.. Вѣдь наши?!

— Гонятъ шибко… за ними тѣ идутъ… это вѣрно… Ишь какъ, гляди, гляди! Ишь какъ лошадей нахлестываютъ!

— На утекъ! крикнулъ Шарипъ и закачался на сѣдлѣ отъ смѣха.

Такъ охотно послушались барантачи этого крика… шарахнулись съ мѣста въ карьеръ, да замѣтили, что самъ Шарипъ не трогался… удержали лошадей и назадъ по одиночкѣ вернулись.

— Ловко, пріятели, ловко!.. Ай да батыри!.. хо-хо-хо! покачивался Шарипъ. — Ой якши! бекъ якши!.. Ахъ вы, чортовы дѣти!..

— Самъ-то ты, должно быть, близко бѣлыхъ рубахъ не былъ. А то бы не дралъ такъ глотку! огрызнулся одинъ изъ джигитовъ.

— О-хо-хо! А ну-ко… я погляжу, какъ вы на русскихъ… такъ ли вотъ какъ и теперь, по одному клику мирзы Садыка кинетесь?.. Погляжу, погляжу!

— Гляди вонъ лучше туда… видишь?.. Вѣдь это наши съ «Трехлапаго верблюда», съ ними еще народъ…

— Съ «Хала-атъ» тоже съ ними! крикнулъ Османъ. — Вонъ Байтакъ — тамыръ мой! я его по конскому скоку узнаю… Ишь какъ машетъ! совсѣмъ какъ козелъ. Вонъ-вонъ… Ну, что нибудь да не ладно!..

Разстояніе между тѣми, что скакали, и тѣми, что стояли на мѣстѣ — становилось все менѣе и менѣе.

Масть лошадей уже различалась довольно легко… можно было видѣть, какъ яростно нахлестывали они своихъ измученныхъ коней.

— И чего это они такъ дуютъ? недоумѣвалъ Османъ.

Два джигита значительно опередили другихъ и скакали рядомъ почти бокъ-о-бокъ… Коржуны вьючные у одного оторвались — отъ быстрой ѣзды, а можетъ и не были совсѣмъ приторочены отъ спѣху; джигитъ ихъ одною рукою придерживалъ… Лица обоихъ были тревожныя… глаза пугливо бѣгали по сторонамъ, словно отыскивали что-то на горизонтѣ… Пересохшія — отъ быстраго движенія — растрескавшіяся губы были полураскрыты, жидкія бороды встрепаны и густо напудрены стенною пылью…

Взмыленныя лошади тяжело дышали на скаку — особенно одна, у которой изъ воспаленныхъ ноздрей, вмѣстѣ съ каплями крови, горячій воздухъ вырывался — съ какимъ то порывистымъ хриплымъ свистомъ.

— Загналъ! рѣшилъ Шарипъ, услыхавъ еще изда.. этотъ звукъ…

— Что новаго?!… гаркнулъ имъ навстрѣчу во все горло Османъ…

Подскакалъ первый… осадилъ коня… хотѣлъ сказать что-то… да только махнулъ рукою въ сторону Учь-кудука и хотѣлъ было гнать дальше…

— Русскіе!.. словно выстрѣлилъ другой… и перелетѣлъ чрезъ голову лошади, со всего маху вспахавшей своей мордою рыхлую почву…

Несчастное загнанное животное не выдержало-таки и невольно измѣнило своему хозяину…

Тревожный говоръ пошелъ по всей кучкѣ всадниковъ… одинъ за другимъ подскакивали остальные бѣглецы. Скоро набралось человѣкъ двадцать…

Между прибывшими были два настоящихъ тюркмена съ того берега Аму-дарьи. Они были въ полосатыхъ халатахъ. Оба они скакали позади всѣхъ, — но не потому, чтобы это зависѣло отъ слабости ихъ лошадей… а потому, что такъ сами хотѣли… Поводья ихъ были вытянуты — тонкія цѣпныя удила рвали рты разгорячившихся, порывающихся впередъ лошадей…

— Къ Учь-кудуку гони! повелительно крикнулъ одинъ.

— Дорогой — говорить будемъ! — произнесъ другой… Атамкуловы!.. добавилъ онъ, обращаясь къ Шарипу.

— Можетъ и его! отвѣчалъ тотъ уклончиво.

— Гдѣ самъ?..

— А мы вотъ тебя спросить хотѣли объ этомъ…

— Гм!.. откашлялся тюркменъ и передернулъ поводья.

— Гайда, гайда!.. крикнулъ другой.

Сбились всѣ въ кучу — погнали…

— Русскіе… на «Хала-атъ» пришли!.. Матъ-муратъ опоздалъ, не прикрылъ дороги… Ніазъ и Садыкъ, слышали, на Минъ-булакѣ ихъ дожидаются… говорилъ отрывисто тюркменъ. — Вороны! на «Трехлапаго верблюда» казаки пришли — насъ сбили… На «Учь-кудукъ» пріидутъ — мы тогда совсѣмъ безъ воды останемся… День этотъ можетъ нашъ… надо покормить коней, напоить ихъ и воды въ турсуки набрать, — пока еще тѣ не пришли… гяуры! А то опоздаемъ!.. Они идутъ тихо, да безъ устали… много дороги подъ себя забираютъ… Повозокъ нѣтъ съ ними. Верблюдовъ много!.. Въ два часа по всему каравану не проѣдешь… Много животовъ идетъ — много воды потребуютъ… Отгонятъ насъ отъ колодцевъ, — тогда хоть десять Садыковъ приходи, безъ боя на Аму отступать придется…

— Вода въ степи — жизнь… Воды нѣтъ — смерть! лаконически произнесъ другой тюркменъ…

И эти слова какъ-то странно подѣйствовали на сердца степныхъ бродягъ… Имъ стало жутко… Нѣкоторые даже вздрогнули — и оглянулись… Всѣ безъ исключенія поддали лошадей…

Эта паника, охватившая бѣглецовъ съ «Трехлапаго верблюда», сообщилась и учь-кудукскимъ бѣглецамъ… Теперь уже всѣ скакали — скакали какъ изъ степнаго пожара, какъ отъ разлива водъ… Скакали какъ сайгаки отъ свиста охотничьей пули… неслись какъ дикіе тарпаны отъ звенящаго розмаха арканной петли…

Они спѣшили захватить эту гнилую, соленую воду — въ которой была жизнь… Они робко косились на безводную, знойную, спаленную солнцемъ степь — гдѣ была смерть…

И кромѣ нихъ по степи метались такія-же маленькія конныя партіи; рыскали одиночные, растерявшіеся всадники.

Бѣлыхъ рубахъ ждали — бѣлыя рубахи пришли словно нежданныя… Это былъ расплохъ, но расплохъ странный — къ которому, степь цѣлыхъ четыре года готовилась…

«Вода — жизнь!.. безъ воды — смерть!»

Въ этихъ словахъ тюркмена было что-то пророческое.

V. Лагерь «бѣлыхъ рубахъ»

Эти желтые, сыпучіе барханы, по которымъ носился жаркій, порывистый вѣтеръ, сметая и разнося по-степи ихъ зыбкія вершины, никогда еще не видали столько людей!.. и людей совершенно чуждыхъ имъ, незнакомыхъ, одѣтыхъ въ короткія бѣлыя рубахи и красныя кожаныя шаровары; вооруженныхъ винтовками Бердана; людей въ первый разъ пришедшихъ на эти мѣста, — и расположившихся здѣсь, на этихъ барханахъ, совсѣмъ какъ у себя дома — по-хозяйски.