В низовьях Аму (Каразин) — ДО

I.

Отъ Орска до Иргиза. — Слободка Новый-Ташкентъ. — Обработанныя земли. — Эксплуататоры. — Станція Токанъ. — Воспоминанія. — Киргизскія зимовки. — Насмѣшница. — Ночь. — Спящій аулъ. — Степное озеро. — Фортъ Кара-бутакъ. — Киргизскія пашни. — Рѣка Иргизъ. — Городъ Иргизъ. — Непонятный выборъ мѣста. — Базаръ-пустыня. — Преддверіе «кара-кумовъ».

Вчера, поздно ночью, мы переправились черезъ р. Уралъ и остановились на ночлегъ въ одной изъ гостинницъ Орска.

Значить, придерживаясь мнѣнія учебниковъ географіи, мы въ данную минуту находились въ Азіи. Европа и все европейское осталось за нами… Настоящее путешествіе начинается именно съ этой минуты. Разсчитывая съ завтрашняго же дня видѣть много интереснаго, я заранѣе вытащилъ на свѣтъ божій альбомы и записныя тетради, карандаши и перья, и приготовился начать свои работы.

— Поѣдете «Новымъ-Ташкентомъ» — назадъ поглядывайте: — какъ-бы чего не срѣзали…

— А что?

— Народъ ухарскій — тамошніе-то. По шерсти и кличка.

Такъ предостерегалъ насъ хозяинъ гостинницы въ Орскѣ, гдѣ мы провели ночь, осмотрѣвъ тщательно наши укладки, особенно тюки и чемоданы, привязанные сзади экипажей.

Мы знали, что хозяинъ человѣкъ опытный и мѣстные нравы знающій; а потому, не пренебрегая добрымъ совѣтомъ, пообѣщали ему «быть осторожнѣе и назадъ поглядывать», распростились съ нимъ и тронулись.

Гремя гайками, покатился нашъ тарантасъ по безлюднымъ улицамъ унылаго Орска. Звонъ колокольчика взбудоражилъ собакъ, встревожилъ верблюдовъ, лежавшихъ сплошными рядами на базарной площади, вызвалъ въ оконныхъ рамахъ нѣсколько заспанныхъ физіономій и, нарушивъ утреннюю, раннюю тишину еще спавшаго города, принялся въ свою очередь будить заспавшихся обитателей "Новаго-Ташкента «.

Года три тому назадъ, нѣсколько семействъ переселенцевъ изъ Сибири прибыло въ Орскъ, и имъ разрѣшено было поселиться въ его окрестностяхъ, — въ сторону въ степямъ. Черезъ годъ, къ этому поселку прибавилось еще десятка два домиковъ; въ прошедшемъ году, изъ Самарской губерніи еще прибыло до тридцати семействъ и тоже пристроились въ первымъ — и, такимъ образомъ, близъ самаго Орска, образовалось новое предмѣстье, названное почему-то „Новымъ-Ташкентомъ“.

Судя по предостереженію хозяина гостинницы, переселенцы не пользовались хорошею репутаціей. Да и самый видъ этого предмѣстья не внушалъ особеннаго въ себѣ довѣрія.

Мрачные домики, кое-какъ срубленные изъ неотесанныхъ бревенъ, большею частью безъ крышъ, съ однимъ потолкомъ, покрытымъ на полъ-аршина землею, поросшимъ высокимъ бурьяномъ и лапушникомъ, смотрятъ на улицу крохотными, подслѣповатыми окошками — кое-гдѣ блеститъ стеклышко, — кое-гдѣ бѣлѣетъ бумага, чаще просто зіяетъ черное отверстіе… Дворы не огорожены; кучи топлива и соломы, наваленныя въ безпорядкѣ, тощія коровы и лошади — послѣднія въ очень умѣренномъ количествѣ — тряпье и лохмотья одежды, повѣшенныя на веревкахъ для просушки — все это вѣетъ отсутствіемъ довольства, полнымъ невниманіемъ, даже пренебреженіемъ въ хозяйству, какою-то крайне подозрительною безпечностью, чѣмъ-то такимъ, что невольно заставило насъ вспомнить напутствіе и внимательно поглядивать назадъ — „какъ бы чего такого“…

А вотъ и дощечка подъ дверью одного изъ домиковъ болѣе приличной наружности… Такъ и есть! „Ренсковый погребъ — распивочно и на выносъ“… Вотъ еще одна, напротивъ… Вонъ, за угломъ забора, на задворкѣ, еще… Тамъ, уже безъ затѣй, пряло на оконной ставнѣ мѣломъ написано что слѣдуетъ… Надъ какимъ-то шалашомъ безъ оконъ, съ углубленною лазейкою, вмѣсто двери, на шестѣ покачивается пустая бутылка — молчаливое приглашеніе… Наконецъ, совсѣмъ уже на выѣздѣ, на отлетѣ, яркимъ бѣлымъ пятномъ на зеленой лужайкѣ, словно снѣжная глыба сверкая на утреннемъ солнцѣ, виднѣется холщевая палатка; надъ нею развѣвается красный платокъ и виситъ полуштофъ на тонкой бичевкѣ… Внизу, изъ-подъ полы торчатъ чьи-то ноги безъ сапогъ; съ противуположной стороны торчатъ другія, — еще обутыя… У самой дороги, навзничь, на всю степь храпитъ синяя, заплатанная чуйка, — пѣгая корова усердно облизывается своимъ шершавымъ языкомъ, — гуси бродятъ по близости и видимо сторонятся…

— Этотъ кабакъ „Во-лузяхъ“ прозывается — таперича онъ, вплоть до самаго Кара-бутака послѣдній — пояснилъ ямщикъ и какъ-то машинально началъ сдерживать тройку.

— Трогай, братецъ, трогай!…

Покосился на насъ ямщикъ не то съ недоумѣніемъ, не то съ выраженіемъ обидной снисходительности къ намъ, не понимающимъ всей прелести минутной остановки „во-лузяхъ“… Однако — дѣлать нечего, вздохнулъ и выместилъ свою досаду взмахомъ кнута по всѣмъ тремъ гнѣдымъ спинамъ, покрытымъ наборною, ямскою сбруею…

Справа и слѣва тянулись полосами свѣжія, черноземныя пашни; за ними, волнистою линіею, виднѣлись холмы, мало по-малу понижающіеся, становящіеся все отложе и отложе, словно расползающіеся по безконечному степному горизонту. Зелени мало было видно; — кругомъ, куда только ни достигалъ глазъ, всюду виднѣлась взрытая плугомъ земля. Верстъ двѣнадцать уже проѣхали мы, а все не превращались пашни, все еще виднѣлись слѣды обработки — то прошлогодней, то нынѣшней, — свѣжей… Тамъ и сямъ торчали шалаши и палатки; кое-гдѣ видны были срубленныя бревенчатыя сторожки, — оставленные на полѣ плуги и бороны, телѣги и сбруя… По межамъ бродилъ рабочій скотъ, пасшійся подъ наблюденіемъ черномазыхъ киргизовъ-работниковъ…

Года три тому назадъ я проѣзжалъ этою же дорогою; тогда пашни простирались не болѣе какъ за три-четыре версты отъ Орска. Меня удивила эта перемѣна… Откуда же взялись руки для обработки такого пространства земли.... откуда средства?!....

Закопошился народъ рабочій… Вонъ, вдали, видѣнъ уже работающій плугъ. Мы должны проѣхать мимо него… Вотъ поровнялись.

Полуголый киргизъ идетъ за плугомъ; другой — еще мальчикъ, тащитъ за веревку переднюю пару воловъ. Не вдалекѣ запрягаютъ еще новый плугъ… Опять киргизы-работники!…

Вотъ тебѣ и „неисправимые кочевники“, вотъ тебѣ и „народъ, готовый скорѣе предпочесть смерть, чѣмъ переходъ къ осѣдлости“.

Отрадно смотрѣть на эту картину. Сердце радуется при одной мысли, что вотъ скоро вся степь превратится въ одно сплошное, обработанное поле… Зацвѣтетъ довольствомъ, домовитости); исчезнетъ дикость и необузданность нравовъ, свойственныхъ номадамъ… начнется… „Стопъ машина!… закрой клапанъ и удержись“!…

Нѣсколько торговыхъ туковъ-маклаковъ изъ Орска и окрестныхъ казачьихъ станицъ нашли себѣ просто очень выгодный способъ, не затрачивая большихъ капиталовъ, почти ничѣмъ не рискуя, нажить себѣ крупные барыши, эксплуатируя степную почву и ея наивныхъ обитателей.

Ходить за допотопнымъ плугомъ не велика важность… мудрости особой тутъ нѣтъ никакой; не трудно пріучить къ этому дѣлу киргиза, особенно если благодатная земля, даже кое-ни, неумѣлыми руками изрытая, даетъ обильные урожаи. А тугъ стряслась надъ степью: зимняя безкормица, падежъ скота (джютъ), хивинскій походъ, отвлекшій безвозвратно десятки тысячъ верблюдовъ и тысячи рукъ, неудачно приведенныя въ дѣлу нова положенія о волостяхъ, написанныя въ далекихъ администраторскихъ кабинетахъ и сообщенныя въ свѣдѣнію и исполненію.» Всѣ эти обстоятельства, вмѣстѣ взятыя, повели къ тому, что нашлось немало охотниковъ, готовыхъ изъ-за одного только куса хлѣба наняться ходить не только за плугомъ, но, пожалуй, даже подъ ярмомъ, таская этотъ плугъ своими собственными спаи

Были слухи, что обнищалые киргизы нанимались за тридцать рублей въ годъ, на своемъ собственномъ содержаніи. Считая, что подобный наемщикъ тратитъ на одежду, обувь и пищу только десять копѣекъ въ сутки, и то ему не хватитъ на годъ шести рублей пятидесяти копѣекъ. А забирая впередъ за полгода и болѣе, несчастный номадъ отдается совершенно въ кабалу предпріимчивому торгашу и становится не работникомъ его, а просто безотвѣтнымъ рабочимъ скотомъ своего нанимателя…

Кончаются, наконецъ, обработанныя поля; по степи волнуется сплошной ковыль, серебрится бѣлая кашка, пестрятъ голубые колокольчики и ярко красныя головки мака; пахнетъ полынію и сѣномъ… Одинокое дерево виднѣется вдали, вправо отъ дорога — аулы — святое дерево, получившее святость за то, что, Богъ вѣсть зачѣмъ и почему, оно одно выросло здѣсь, посреди безграничной равнины.

Черезъ нѣсколько минутъ быстрой ѣзды по превосходной, гладкой, какъ скатерть, степной дорогѣ, мы подъѣхали къ станціи Токанъ и лихо подкатили къ тесовому крыльцу новаго станціоннаго домика.

Просторная, чистая и свѣтлая изба для пріѣзжающихъ, снабженная весьма приличною кожаною мебелью и даже стѣнными часами, чисто вымытый досчатый полъ, сверкающій надиво самоваръ и посуда, смотритель въ форменномъ сюртукѣ, услужливой и суетливый, торопливая суетня ямщиковъ на дворѣ и вокругъ экипажей… Русская рѣчь и русскія красныя рубахи… все это нисколько не удивило бы новичка, не ѣздившаго прежде по орско-казалинскому тракту, но я находился въ иныхъ условіяхъ; я былъ еще прежде хорошо знакомъ съ этою дорогою, и, признаюсь откровенно, съ изумленіемъ смотрѣлъ на все окружающее, не вѣря глазамъ, не вѣря, что все это я вижу на яву, а не какой-нибудь несбыточный сонъ разстроеннаго воображенія.

Для того, чтобы объяснить причину моего изумленія, я позволю себѣ отступить не задолго назадъ, года за три или нѣсколько болѣе, и нарисовать сжатую картину этого тракта въ его первоначальномъ видѣ.

Первый разъ я проѣзжалъ этою дорогою осенью 1867 года. Это былъ годъ реформъ вновь завоеваннаго туркестанскаго края.

Понадобились офицеры, чиновники, разный рабочій людъ, и понадобились въ громадномъ количествѣ. И вотъ все это скопилось въ Оренбургѣ и въ Орскѣ, готовясь къ степному путешествію.

Всѣ гостинницы были переполнены народомъ; по почтовымъ дорогамъ тянулись почти непрерывные ряды экипажей. Большинство переѣзжающихъ были семейные, — и потому, — можно себѣ представить, — съ какими запасами путешествовали они, переселяясь въ край отдаленный, въ которомъ, по крайней мѣрѣ на первое время, трудно, почти невозможно, было найти что-нибудь, Удовлетворяющее европейскому требованію комфорта.

Шутники говорили, что осень 1867 года была «великое переселеніе народовъ изъ Виленскихъ канцелярій въ ташкентскія».

Вотъ въ это-то бойкое время пришлось и мнѣ, въ первый разъ, проѣхать орско-казалинскимъ почтовымъ трактомъ.

Едва только я выѣхалъ изъ Орска, какъ сразу почувствовалъ, что надолго распростился со всѣмъ, что хотя сколько-нибудь напоминаетъ удобство.

Тройка загнанныхъ, чахоточныхъ клячъ, приведенная мнѣ послѣ двухсуточнаго ожиданія, дотащила меня до станціи только глубокою ночью. Станція, та самая, на которой я находился въ настоящую минуту, состояла изъ полуземлянки, наполненной полуразвалившейся печью и ворохами перегнившей соломы. Міріады паразитовъ кишѣли въ этомъ навозѣ; трудно было дышать отъ заразительной вони, несмотря даже на отсутствіе стеколъ въ оконныхъ отверстіяхъ. Оставаться въ этомъ пріютѣ не было ни малѣйшей возможности — и я провелъ остатокъ ночи на дворѣ, устроившись кое-какъ въ своемъ экипажѣ.

Дальнѣйшее мое путешествіе было непрерывный, длинный рядъ всевозможныхъ лишеній и пытокъ. Недостатокъ лошадей, — чаще же неимѣніе ихъ вовсе на станціяхъ, задерживали меня по цѣлымъ суткамъ и болѣе. Напримѣръ, — на станціи Джалавли я просидѣлъ четверо сутокъ, и только случайно нанялъ пару верблюдовъ у проходящаго невдалекѣ каравана.

Все путешествіе мое, какіе-нибудь девятьсотъ верстъ, до Казалинска тянулось пять недѣль, а я еще находился въ сравнительно лучшихъ условіяхъ, чѣмъ остальные путешественники. Я ѣхалъ одинъ и на-легкѣ. Каково-то было несчастнымъ семейнымъ, съ женами и дѣтьми, часто грудными.

Всѣ станціи были не лучше первой, мною описанной. Встрѣчались и войлочныя кибитки — старыя, покривившіяся, съ безчисленными дырами въ прогорѣвшихъ войлокахъ, не защищающихъ вовсе ни отъ дождя, ни отъ холода, ни отъ вѣтра.

Зима быстро приближалась, — наступили холода, выпалъ снѣгъ, начались страшные, степные бураны.

Положеніе многихъ запоздавшихъ путешественниковъ было отчаянное. На одной изъ станцій, именно, какъ теперь помню — Бугадты-сай, — я нашелъ семейство въ безвыходномъ положеніи: мужъ, какой-то интендантскій чиновникъ, мертвецки пьяный, должно быть съ горя, пластомъ лежалъ подъ тарантасомъ, и только мычалъ — на всѣ мои разспросы… — «вотъ уже вторыя сутки такъ-то» — говорила мнѣ его жена, кормившая грудью ребенка. Еще двое маленькихъ дѣтей пищали и ёжились отъ холода подъ какою-то попоною. Вся провизія вышла, не было даже чаю и сахару. Еще вчера вечеромъ доѣли послѣднюю дорожяую булку… А впереди оставалась еще большая половина дорога.

Другое семейство я нашелъ еще въ худшемъ положеніи. На этой станціи не было вовсе никакого жилья; кибитку унесло вѣтромъ, и только кучи навоза, слѣды костровъ, да обломокъ телѣжной оси намекали на мѣсто станція. Ближайшій аулъ былъ версть за двадцать; ближе не было ни одного живого существа, кромѣ волковъ, завывавшихъ по ночамъ, въ нѣсколькихъ десятыхъ шаговъ отъ несчастнаго семейства. Здѣсь тоже истреблены были всѣ дорожные запасы, и путешественники испытывали уже припадки голода.

Дотащившись кое-какъ до этой станціи я задержалъ киргиза-ямщика съ его лошадьми, далъ имъ отдохнуть и верхомъ отправился отыскивать ближайшіе аулы. Ночь захватила меня на пути, а вдобавокъ я еще сбился съ дороги, такъ что вернулся только же на другой день утромъ. Надо было видѣть восторгъ несчастныхъ при видѣ нанятыхъ мною верблюдовъ и двухъ барановъ, купленныхъ для удовлетворенія голодающихъ желудковъ.

Если у кого-нибудь ломался экипажъ, — его бросали, какъ вещь совершенно негодную — о починкѣ нечего было и думать — продолжали путь верхомъ на верблюдахъ, а то и попросту пѣшкомъ.

Во всемъ этомъ, что я теперь разсказываю, нѣтъ ни малѣйшаго преувеличенія; не найдете никого, кто бы могъ упрекнуть меня въ этомъ, но зато найдется много такихъ, которымъ мое писаніе покажется блѣднымъ въ сравненіи съ тѣмъ, что они испытали лично.

Туркестанскій генералъ-губернаторъ, узнавши отъ пріѣзжихъ томъ, что творится на орско-казалинскомъ трактѣ, немедленно послалъ офицеровъ и чиновниковъ, снабженныхъ деньгами, одеждою, провизіей и лекарствами на встрѣчу переселенцамъ — и эти люди положительно завѣряли о томъ, что имъ приходилось натыкаться на раздирающія душу катастрофы. Черезъ четыре года послѣ этого, именно въ 1871 году, снова пришлось мнѣ проѣзжать этою же дорогою. Время года было несравненно лучше: — лѣто; и наплыва проѣзжающихъ не было никакого. Но несмотря на эти, болѣе выгодныя условія, я нашелъ трактъ нисколько ни въ лучшемъ положеніи; тѣ же станціи: кибитки и землянки, то же отсутствіе людей и лошадей, тѣ же суточныя ожиданія… А если и посчастливится вамъ найти лошадей, пасущихся вблизи станціи, то это оказывались кони совершенно дикіе, никогда въ своей жизни не видавшіе экипажа, вы рисковали на каждомъ шагу быть искалѣченнымъ, не говоря уже о безконечныхъ ломкахъ и, наконецъ, окончательной порчѣ вашего тарантаса.

И вотъ, мнѣ привелось третій разъ промѣрить знакомое разстояніе — и я не угналъ своего стараго знакомаго, орско-казлинскаго тракта.

А дѣло было какъ нельзя проще. Стоило только отдать этотъ трактъ съ торговъ предпріимчивому человѣку, не поскупиться деньгами, а не сдавать его на попеченіе киргизовъ, безконтрольное попеченіе, тѣмъ болѣе, что съ кочевниками не церемонились и по годамъ не платили имъ ничтожной договорной платы. — Не за что платить — дурно содержите, — говорили тѣ, кому надлежало расплачиваться. — Денегъ не даешь — за что же тебѣ содержать хорошо, — говорили тѣ, кому слѣдовало получать деньги. И такимъ-то образомъ шло дѣло слишкомъ двадцать-пять дѣть, пока настоятельная потребность въ сообщеніи не заставила открыть серьёзные торги, по которымъ оренбургскій купецъ Мякеньковъ, хорошо знакомый съ дѣломъ, опытный и предпріимчивый хозяинъ, взялъ на себя большую половину орско-казлинскаго тракта и привелъ его въ прекрасный порядокъ, такъ поразившій меня съ пріѣзда на первую станцію.

Въ нѣсколько минутъ были запряжены новыя лошади, сытя, незагнанныя до изнеможенія, какъ бывало прежде. Русскій ямщикъ, въ красной рубахѣ, съ мѣдною бляхою на шапкѣ, осторожно разобралъ возжи, и мы понеслись въ карьеръ по гладкой черноземной дорогѣ.

Узкою черною лентою тянулась дорога; а по сторонамъ ея во всѣ концы, сливаясь съ синею полосою отдаленнаго горизонта раскинулось цѣлое море зелени всѣхъ тоновъ и оттѣнковъ. Красныя головки полевого мака, лиловые ирисы, бѣлесоватыя метелки ковыля, желтые колокольчики, ярко бѣлыя звѣздочки ромашки красиво пестрили степь, наполняя воздухъ чуднымъ ароматомъ свойственнымъ только степямъ, не тѣмъ унылымъ, выжженнымъ солнцемъ, мертвымъ пустынямъ, которыя предстоятъ еще впереди, а другимъ, полнымъ жизни, полнымъ движенія, полнымъ смѣшанныхъ, разнообразныхъ звуковъ.

Полевыя куропатки съ шумомъ взлетали цѣлыми стаями, чуть не изъ-подъ самыхъ экипажныхъ колесъ; щелкая крыльями, поднимался изъ густой травы тяжелый стрепетъ и неуклюже опускай опять на то же самое мѣсто. Пестрыя утки вереницею тянули съ какого-то далекаго озерка… Высоко, въ самомъ поднебесьи, то исчезая въ воздухѣ, то появляясь снова, плавно носились орлы, распластавъ широко свои полутора-аршинныя крылья.

— Гей, гей! — покрикивалъ ямщикъ…

— Гей, гей! — откликался ему изъ степи киргизъ, привставшій на стременахъ, приглядывающійся изъ-подъ руки въ проѣзжающему тарантасу.

Вонъ, справа отъ дороги, чернѣетъ что-то приземистое, не то куча взрытой земли, не то какое-то строеніе; должно быть, послѣднее… Черный дымокъ вьется надъ нимъ; собаки съ свирѣпымъ лаемъ несутся къ намъ навстрѣчу… Стой! надо посмотрѣть… Это зимовки кочевниковъ, интересныя тѣмъ, что представляютъ собою переходъ отъ типичной кочевой кибитки къ русской избѣ, срубленной изъ бревенъ… Этого рода постройки начали появляться въ степи только недавнее время.

Строеніе, къ которому подошли мы, возвышалось надъ поверхностью земли не болѣе, какъ на полтора аршина; зато углублялось оно довольно значительно. Бревна сруба были довольно аккуратно прилажены одно къ другому, щели между вѣнцами проконопачены сѣномъ и смазаны, надъ всѣмъ этимъ настлана была плоская крыша съ двумя дымовыми отверстіями; изъ одного изъ нихъ торчала колѣнчатая труба желѣзной печки, — она-то дымила.

Нѣсколько совершенно голыхъ ребятишекъ играли на крышѣ и, завидя насъ, мгновенно попрятались, словно сурки по норамъ, особенно насмѣшилъ насъ одинъ черномазый карапузикъ, сунувшійся въ дымовую дыру; онъ завязъ тамъ и уморительно брыкалъ своими голыми ножками… Трусишку освободила уже его мать, давъ ему при этомъ изряднаго подшлепника… Тощія собаки, что-то въ родѣ борзыхъ, злобно косились на насъ и рычали. Двѣ женщины, въ длинныхъ бѣлыхъ рубахахъ и въ разныхъ джавлукахъ — головной уборъ въ родѣ чалмы — на головахъ, толкли просо въ большой деревянной ступѣ. Неподалеку, на треногомъ желѣзномъ таганѣ, стоялъ большой плоскій котелъ и въ немъ на медленномъ огнѣ варилась какая-то похлебка, распространяя вокругъ довольно аппетитный запахъ.

Одна изъ женщинъ при видѣ насъ поспѣшила спустить на лицо концы джавлука и продолжала свою работу, другая же, помоложе, вытаращила на насъ свои косые глазки, утерла рукою носъ и расхохоталась… чего?!. Это уже только самому Аллаху извѣстно…

— Что нужно? — проговорила она, наконецъ, сквозь слезы, и снова расхохоталась, искоса посматривая на насъ и видимо припоминая что-то уже очень смѣшное…

— Здравствуй! Въ гости въ тебѣ пришли. Хотимъ домъ твой посмотрѣть, — произнесъ мой товарищъ.

— Домъ не мой, а хозяйскій. Хозяева всѣ въ степи… и большіе и маленькіе. Далеко въ степи… Тамъ!.. — она махнула рукою на западъ. — Вы откуда?

— Ну, это долго разсказывать, — уклонились мы отъ прямого отвѣта, и направились къ двери, или, правильнѣе сказать, и четвероугольному отверстію, завѣшанному кошмою.

Мы вошли, согнувшись предварительно въ три-погибели. Сразу намъ показалось очень темно, но скоро мы присмотрѣлись. Вдоль земляныхъ, кое-какъ выштукатуренныхъ стѣнъ, тянулись небольшія насыпныя возвышенія въ видѣ лавокъ, поверхъ нихъ настланъ былъ камышъ, прикрытый кошмами; та линія, гдѣ соединялся срубъ съ землею была проконопачена очень дурно и мѣстами просвѣчивала. Нѣсколько оконъ, узкихъ, горизонтальныхъ щелей продѣланныхъ подъ самою крышею, пропускай слабый свѣтъ; и свѣтъ этотъ, распространяясь больше по потолку, рѣзко очерчивалъ паутину и разныя лохмотья, висѣвшія сверху, скользилъ по желѣзной трубѣ и оставлялъ въ совершенномъ мракѣ всю нижнюю часть помѣщенія.

Воздухъ въ этой землянкѣ былъ спертъ и удушливъ. Преобладалъ запахъ овечьяго навоза и кислаго молока.

Я почувствовалъ нестерпимый зудъ въ ногахъ и началъ почесываться. Товарищъ мой тоже энергично скребъ себѣ ноги пониже колѣнъ… Надо было поскорѣе убираться отсюда.

— Блохъ много! — замѣтила молодая дикарка, и снова расхохоталась — да такъ, что мы уже и не дождались, когда ой успокоится.

— Вотъ такъ-то… вчера… такіе же… какъ чесались… какъ чесались… Пришли… полѣзли туда… Ха-ха-ха-ха!.. Вотъ чесались. Меня, даже, бить хотѣли… — прорывались сквозь смѣхъ отрывочныя фразы и неслись, вмѣстѣ съ собачьимъ лаемъ, намъ въ догонку

Такъ вотъ она, причина смѣха… вотъ эти воспоминанія! Мы сами того не вѣдая, служили предметомъ развлеченія и увеселенія этой косоглазой красавицѣ, давно уже, быть можетъ, не хохотавшей такъ усердно…

Въ домѣ, только-что посѣщенномъ нами, не было никакихъ предметовъ домашняго, хозяйственнаго быта. Все это было вывезено въ кочевье, и на попеченіе этихъ двухъ женщинъ-работницъ были оставлены только одни голыя стѣны. Женщины эти, впрочемъ, сами лично не пользовались этою избою-землянкою. Должно быть онѣ находили ее не совсѣмъ удобною… Онѣ жили по близости, въ юломейкахъ, торчавшихъ своими закопчеными, пирамидальными верхами изъ-за ярко-зеленаго свата лощины.

Скоро попался намъ навстрѣчу верблюжій обозъ, — тоже степное нововведеніе. Приземистыя телѣги на деревянныхъ осяхъ и, такъ-называемыхъ, бычьихъ колесахъ, въ родѣ тѣхъ, что употребляются въ Малороссіи, запряжены были каждая однимъ верблюдомъ. Обозъ тянулся длинною вереницею, самымъ медленнымъ шагомъ. На нѣкоторыхъ верблюдахъ сидѣли «улаучи» (погонщики). Телѣги были нагружены громадными тюками бухарскаго хлопка — по три тюка на каждой, очевидное преимущество возовой тяги передъ вьючною, потому что тотъ же верблюдъ на вьюкѣ можетъ нести только два такихъ тюка.

Обозъ шелъ не самою дорогою, а нѣсколько въ сторонѣ, прокладывая себѣ путь цѣликомъ. Это дѣлалось во избѣжаніе встрѣчъ ъ почтовыми, всегда сопряженныхъ съ руганью, крикомъ и крайне неудобнымъ сворачиваніемъ цѣлаго обоза, ради одного какого-нибудь тарантасика.

Изрѣдка виднѣлись мечети, очень красиво построенныя, въ видѣ домика съ коническимъ минаретомъ и шпилемъ. У заборовъ этихъ зданій всегда виднѣлось десятка два осѣдланныхъ лошадей и мелькали красные верхи киргизскихъ малахаевъ.

Быстро катились мы по степи. Станціи смѣнялись почти незамѣтно. Степь становилась безлюднѣе.

Мало-по-малу дневной жаръ началъ спадать и въ воздухѣ «тянуло свѣжестью. Кое-гдѣ, надъ степью поднимался бѣловатый туманъ и колыхался на одномъ и томъ же мѣстѣ, словно дымчатый пологъ. Золотистымъ кружкомъ, будто зеркало, оправленное въ темно-зеленую раму, сверкало въ сторонѣ небольшое степное озерко, и какая шумная жизнь кипѣла надъ нимъ, въ немъ, а его сочныхъ, густо заросшихъ берегахъ.

Безчисленные расходящіеся круги бороздили гладкую поверхность воды, въ которой отражались, летающія надъ нею, чайки, улички и всякая, мелкая водяная птаха. Рои комаровъ и мошекъ туманными пятнами стояли въ воздухѣ и наполняли его мелодичнымъ, тихимъ звономъ. Пестрыя утки всѣхъ цвѣтовъ, формъ и величинъ, съ хохлами и безъ хохловъ, плавали и поминугно ныряли, добывая себѣ обильный ужинъ… А вблизи ни одного человѣка, ничего даже такого, что бы напоминало его присутствіе. Ни одинъ выстрѣлъ не тревожилъ этихъ мирныхъ береговъ. На свободѣ, безъ опаски, много лѣтъ уже плодятся здѣсь безчисленные птичьи выводки.

„А развѣ шарахнуть!“ подумалъ-было я, и потянулся за своею двустволкою; но… зашевелилось что-то въ родѣ угрызенія совѣсти, и я отложилъ свое намѣреніе…

Быстро наступила темнота. Ночь стояла тихая, безлунная. Звѣздное небо сливалось съ горизонтомъ полосою густого тумана, и въ этомъ туманѣ, тамъ-и-сямъ, красными пятнами вспыхивало костровое зарево. То были огни далекихъ кочевокъ.

Вправо отъ дороги, прерывистою, серебристою полосою сверкала рѣка Орь — эта степная, животворная жилка всего кочевого района. Странная рѣка, то текущая на поверхности, то ныряющая въ глубь земли, прокладывающая себѣ дорогу подъ слоемъ песка и снова вырывающаяся на свѣтъ божій, снова отражающая въ своихъ водахъ голубое небо и быстробѣгущія по нему облака.

Разливаясь весною на значительную ширину, — эта рѣка оставляетъ послѣ себя множество болотистыхъ затоновъ, — пріюты рыбы и всякой водной дичи.

Киргизы большіе любители ловить первую; и, несмотря на живость характера истыхъ кочевниковъ, по цѣлымъ днямъ, терпѣливо, просиживаютъ съ удочками на берегахъ подобныхъ озеръ-затоновъ.

На разсвѣтѣ мы проѣхали близко отъ большого кочевья. Насколько десятковъ войлочныхъ кибитокъ просторно разбросала по отлогому скату. Ночные костры догорѣли и чуть дымили. Все живое спало еще глубокимъ сномъ… Спали люди въ кибиткахъ и просто подъ открытымъ небомъ, на разостланныхъ коврахъ и войлокахъ. Спали верблюды, лежа тѣсными группами и машинально пережевыя вонючую жвачку; спали лошади, сбившись въ косяки; спали овечьи отары, покрывъ собою весь скатъ степной балки, перевалившись черезъ него и простираясь далѣе, до самаго слѣдующаго ската, гдѣ еще все виднѣюсь однообразное море бѣлыхъ и сѣрыхъ спинъ и темноватыхъ бараньихъ головъ. Черные какъ уголь козы рѣдко выдѣлялись въ отарахъ… Лѣниво развѣсивъ уши, дремали пастушьи ишаки… и опять, какъ всегда, неслись къ намъ напередъ — неугомонные, безсонные сторожа собаки.

Солнце поднялось уже, когда мы проѣхали фортъ Кара-бутакъ — это первое административное гнѣздо на пути въ степь. Здѣсь живетъ офицеръ-комендантъ, съ нимъ неизбѣжная канцелярія, состоящая изъ двухъ вѣчно пьяненькихъ писарей, десятка да солдатъ и казанскій татаринъ маркитантъ, торгующій тремя коробками позеленѣлыхъ сардинокъ, картами и нѣсколькими дюжинами бутылокъ хересу и мадеры орскаго производства. И опять тѣ же знакомыя дощечки на дверяхъ, опять молчаливо красующіяся въ воздухѣ бутылки и полуштофы…

— Орда потреблять начала, потому привыкла, — пояснилъ мнѣ смотритель станціи, замѣтивъ, должно быть, ной недоумѣвающій взглядъ на эти вывѣски.

— Опять, и начальство неусыпно торговому дѣлу покровительствуетъ, — добавилъ писарь — измятая физіономія въ форменномъ сюртукѣ и киргизскихъ шароварахъ.

Кара-бутакъ окруженъ, конечно, степями, но какими степями, полными довольства и жизни; кругомъ богатыя, многолюдныя кочевыя… Хозяйство этого форта, существующее второй десятокъ лѣтъ, могло-бы достигнуть весьма цвѣтущихъ размѣровъ, — но… И вотъ тутъ опять это проклятое, русское „но“!

— За курицу съ меня взяли рубль пятьдесятъ копѣекъ, за кусокъ жареной баранины, фунтовъ пять, два рубля; а въ полуверстѣ отъ форта, въ киргизскомъ аулѣ, за эти же два рубля мнѣ предлагали цѣлаго барана.

Ни одного прутика, ни одного деревца не торчитъ во всемъ фортѣ и его крохотной слободкѣ, а въ канавѣ, у почтовой копотни, я видѣлъ, Богъ вѣсть откуда и кѣмъ завезенную и брошенную за негодностью, таловую жердь, и эта жердь густо обросла зелеными отпрысками — нѣмымъ, но краснорѣчивымъ укоромъ безпечному варварству человѣка.

Грустно смотрѣть на это неумѣнье, или нежеланіе обставить себя удобствомъ и привольемъ жизни, — эту животную способность удовлетворяться окружающею скудостью и запустѣніемъ.

Есть кусокъ мяса, есть штофъ водки, есть колода картъ, есть… впрочемъ довольно… Больше ничего нѣтъ, — да и не нужно; — однихъ этихъ трехъ предметовъ за-глаза довольно…

За Кара-бутакомъ степь начинаетъ уже нѣсколько терять свой исключительно зеленый колоритъ. Между травами преобладаетъ полынь и колючка; появляются большія пространства, покрытыя пескомъ. Вмѣсто прозрачной Ори течетъ такой же пречистый, но мутный и солоноватый Иргизъ. Даже въ нѣкоторыхъ колодцахъ, на станціяхъ и въ кочевьяхъ, вода имѣетъ солоноватый, прогорклый вкусъ, напоминающій морскую воду.

Въ тотъ же день, по выѣздѣ изъ Кара-бутака, мы наткнулись еще на новое явленіе: въ двухъ или трехъ мѣстахъ, невдалекѣ отъ дороги, я замѣтилъ небольшія пространства земли, исковерканныя плугомъ. Нельзя назвать пашнею эти прерывистыя борозды съ прохватами въ промежуткахъ. Видно было, что гдѣ плугъ слишкомъ уже глубоко врѣзался въ землю и волы стали, гамъ и оканчивалась борозда; гдѣ его вырвали, и онъ проскользилъ на боку нѣсколько шаговъ, тамъ такъ и осталось не пропаханное пространство. Это уже была настоящая киргизская работа, произведенная по личной иниціативѣ кочевника, — профана въ земледѣльческомъ дѣлѣ. На одномъ изъ этихъ полей было засѣяно просо, и уже начали показываться всходы. Ну, для начала и это недурно. Будемъ ждать, — дождемся и лучшаго.

Между Орскомъ и Кара-бутакомъ степь несравненно оживленнѣе, чѣмъ вторая ея половина, отъ Кара-бутака до Иргиза — бывшее уральское укрѣпленіе. Теперь оно стало уѣздныхъ городомъ, и нельзя не удивляться странному выбору мѣста для города, да еще уѣзднаго, центра степной, районной администраціи!..

Рѣка Иргизъ — съ водою почти негодною по своему вкусу, и вдобавокъ лѣтомъ почти пересыхающая; тоже небольшое количество воды, пощаженное такъ сказать солнечнымъ жарой, кишитъ водяными вшами; полное отсутствіе по близости годныхъ пастьбищъ; кругомъ глубокіе пески, передвижные, сыпучіе, буквально засыпающіе городъ и уже приведшіе въ негодность нѣсколько вновь разведенныхъ огородовъ — вотъ условія жизни города. Между тѣмъ, верстахъ въ двадцати, даже менѣе, на востокъ, лежитъ прекрасная полоса, обильно орошенная родниками и колодцами, покрытая роскошнымъ кормомъ для скота, недосягаемы для песковъ, даже во время урагановъ! Но… и опять классическое „но“!

Прежде на этомъ бугрѣ было укрѣпленіе… Прекрасно!.. изъ этого укрѣпленія далеко видно кругомъ… Чего-же лучше! со стѣнъ этого укрѣпленія удобно чѣмъ-то, что-то и кого-то обстрѣливать… Вотъ и все, что нужно. А до всего остального — никому нѣтъ никакого дѣла… Проживутъ и такъ, а разбѣгутся — тоже не бѣда! Канцеляріи и воинская команда останутся на мѣстѣ, останется при нихъ и Касимка-маркитантъ съ заплѣсневѣлымъ сыромъ, съ Орскимъ хересомъ и картами и проч. и проч. и проч. Мы проѣзжали Иргизомъ въ базарный день, которыхъ полагается два въ недѣлю. Унылая пустота царила на базарной площади… Я не насчиталъ и десятка прибылыхъ верблюдовъ.

— Не пріѣзжаютъ, подлецы!.. — ворчитъ недовольное начальство.

— А зачѣмъ пріѣзжать имъ сюда? — невольно вырывается нескромный вопросъ… но вырывается подъ сурдинкою, — а то, чего добраго, услышатъ, — еще пакость какую-нибудь сотворятъ дорожному человѣку. Здѣсь подобныхъ вопросовъ очень не любятъ.

II.

Пески и солонцы. — Новая флора и фауна. — Озеро Ката-кухь. — Головскіе домики и ихъ происхожденіе. — Окаменѣлыя озера. — Солончаки. — Бугристые пески. — Сыпучіе пески. — Ураганъ. — Затоны Аральскаго поря. — Рыболовы и орлы. — Аулы и жилья. — Казалинскъ.

Еще только двѣ станціи осталось по тракту Мякенькова. Далѣе уже начнутся „кара-кумы“ и новый трактъ, и новое генералъ-губернаторство.

Помню хорошо я васъ, грозные „кара-кумы“; сильно врѣзались вы въ моей памяти! Чѣмъ-то вы меня теперь встрѣтите?

Общій зеленый колоритъ степи измѣнился уже въ пепельносѣрый… Полынь, полынь и полынь, — вотъ все, что только видитъ глазъ… А вотъ и признаки настоящей степной флоры и фауны: толстые стебли вонючки, этого характернаго дѣтища пустынь, тамъ-и-сямъ возвышаются подъ полынью. Черезъ дорогу, впереди насъ, не болѣе какъ въ четверти версты, пронеслось стадо сайгаковъ… Ботъ они уже далеко! Только бѣловатая, движущаяся полоса пыли указываетъ направленіе ихъ быстраго бѣга. Чу!.. шорохъ внизу, между корнями… Проворно вьются и шныряютъ тамъ безобразныя ящерицы… Медленно ползаютъ неуклюжія черепахи, и все попарно: побольше впереди, это — самка; поменьше сзади, это — ухаживающій самецъ.

Жаромъ пышетъ пламенное солнце, слѣпить глаза яркій блескъ солончаковъ… Исчезъ совершенно этотъ мягкій, освѣжающій токъ зелени… Густая пыль клубами валитъ изъ-подъ колесъ; фыркаютъ и отдуваются усталыя лошади.

Съ нетерпѣніемъ ожидаете вы появленія вдали станціоннаго домика и пристально всматриваетесь въ даль, въ эту волнистую линію, задернутую дрожащею полосою знойнаго тумана; аккуратно считаете вы часы и минуты, и по времени опредѣляете проѣханное разстояніе — верстовыхъ столбовъ не существуетъ. Вы ждете отдыха, ждете прохлады подъ крышею; а прежде, напротивъ, вамъ не хотѣлось даже выходить изъ экипажа, — такъ-бы все и катились безостановочно по этой роскошной зеленой степи, такъ-бы и дышали непрерывно ея живымъ, ароматнымъ воздухомъ.

Вотъ и „Ката-куль“, это мертвое озеро, окруженное мертвыми берегами — какая разница съ тѣми озерами, что встрѣчались прежде!

Около полудня мы проѣхали станцію Терекли, границу Оренбургскаго округа съ Туркестанскимъ. Теперь мы уже подъ покровительствомъ новой администраціи, въ послѣднее время обратившей особенное вниманіе на удобство и безопасность путей сообщенія, видя въ этомъ, и совершенно основательно, залогъ благосостоянія новаго края. Нельзя не сказать горячее спасибо за это благое стремленіе.

— Ваше благородіе! Нельзя-съ входить… Потолокъ валится. Половина упала, сейчасъ и остальная рухнетъ.

Этимъ предостереженіемъ встрѣтилъ насъ станціонный казакъ, едва только мы, обрадованные приличною наружностью домика, намѣревались забраться подъ его крышу.

— Жаль! А мы-было отдохнуть хотѣли немного, чаю напиться! — вздохнулъ мой спутникъ… — Ну, дѣлать нечего! развѣ ужъ на слѣдующей станціи!..

— На слѣдующей вчера еще потолокъ обвалился. Тамъ дальше — тоже треснуло… Развѣ вотъ на Акъ-джулпасѣ, станцій черезъ пятокъ, тамъ пока еще держится, — утѣшилъ насъ предупредительный казакъ, и пошелъ хлопотать о перепряжкѣ лошадей въ наши экипажи.

Я взглянулъ на моего товарища, — тотъ на меня; потомъ оба взглянули на домикъ и принялись его со всѣхъ сторонъ внимательно разсматривать.

Снаружи ничего, домъ какъ домъ! Даже архитектурныя затѣй есть въ видѣ бѣлой зубчатой оторочки у карниза. Стѣны домна цвѣтомъ сѣренькія, фундаментъ… Что за чортъ! Гдѣ-же онъ? да, такъ точно! фундамента нѣтъ никакого, хотя онъ и полагается по подрядной смѣтѣ… Дождевая вода подмываетъ сырцовыя стѣны снизу, и онѣ вотъ-вотъ готовы расползтись во всѣ четыре стороны. Крыша плоская, выштукатуренная глиною съ рубленою соломою, надъ ней возвышаются двѣ дымовыя трубы, безукоризненной бѣлизны, по той причинѣ чистыя, что печи не топятся, ибо онѣ къ сему вовсе не приспособлены. Зашли внутрь несмотря на предостереженіе казака: — дѣйствительно „валка“, и мы должны были постоять на порогѣ и уже отсюда дѣлать дальнѣйшія наблюденія… — Вотъ такъ потолки!.. (Надо замѣтятъ что спутникъ мой архитекторъ, и потому его особенно интересовала эта постройка). Къ тонкимъ, расколотымъ на-двое жердямъ подшиты камышевыя плетенки, такъ-называемыя „чіи“, и все это снизу законопачено и смазано глиною. Подшивка не можетъ выдержать тяжести штукатурки, а тонкія стропила не допускаютъ болѣе массивную поддержку… Понятно, — должно „валиться“. И вотъ, вслѣдствіе этого обстоятельства, проѣзжающіе должны, или оставаться на дворѣ, какъ и въ прежнее время, или рисковать попасть подъ обвалъ, и понятно, не продолжать далѣе своего пути, не только почтоваго, но и жизненнаго.

Исторія постройки этихъ домиковъ — довольно обыкновенная исторія. Три года тому назадъ поручено было составить смѣты и планы почтовыхъ станцій-пріютовъ по степному тракту… Составили… Вышло и хорошо, и удобно, и не особенно дорого — по полторы тысячи домикъ. По этимъ смѣтамъ предполагались и фундаменты изъ жженаго кирпича, и выстланные плитами полы, и печи, годныя для своего назначенія. Однимъ словомъ, все такое, что не заставляло даже пока желать ничего лучшаго. Приглашены были желающіе взять на себя эту постройку съ торговъ; желающіе явились, коимъ были предложены такія стѣснительныя, побочныя условія, что имъ не трудно было догадаться, что весь вызовъ былъ только пустымъ соблюденіемъ формы. Всякому постороннему лицу взяться за дѣло не представлялось ни малѣйшей возможности. И вотъ, строить домики взялось лицо оффиціальное, и вдобавокъ еще такое, отъ котораго зависѣлъ и пріемъ построеннаго. Условія стѣснительныя мгновенно измѣнились въ самыя мягкія и уступчивыя; мало того, потребовалась дополнительная смѣта по семисотъ рублей на станцію — дали и это. Въ результатѣ вышло то, что и слѣдовало ожидать отъ такого безцеремоннаго отношенія къ общественному дѣлу и казеннымъ суммамъ, именно: проѣзжающіе только потому не могутъ пользоваться превосходными, изящными, прохладными (даже зимою) головскими домиками, что заглядывать подъ ихъ крыши не совсѣмъ безопасно.