Не суйся в волки, коли хвост собачий (Вашков) — ДО

Front matter

НЕ СУЙСЯ ВЪ ВОЛКИ, КОЛИ ХВОСТЪ СОБАЧІЙ

ПОВѢСТЬ.

I

II

Пріѣхавъ домой, Тарасъ Абрамычъ пообѣдалъ и легъ спать. Проснулся онъ къ чаю. Чай проходила, обычнымъ порядкомъ, но Тарасъ Абрамычъ былъ недоволенъ. Онъ вспомнилъ веселый чай у Безобѣдовой и съ гримасой принималъ стаканъ изъ морщинистой, сухой руки тетки, вспоминая нѣжную, пухленькую ручку Сарры, подававшую ему чай утромъ. Выпивъ нѣсколько стакановъ, онъ молча ушелъ въ кабинетъ. Дѣлать было нечего, какъ и утромъ; онъ скучалъ, по скука была еще сильнѣе. Тарасъ Абрамычъ ходилъ изъ комнаты въ комнату и придирался ко всѣмъ. Наконецъ на выручку его и домашнихъ ударили ко всенощной. Облапошишь одѣлся и ушелъ въ церковь. Въ церкви онъ усердно молился, но какъ на грѣхъ около него стояла молоденькая, недурненькая собою дѣвушка, повидимому модистка. Облапошинъ молился, не обращая на нее вниманія, но потянувшись съ деньгами къ проходившему мимо съ блюдомъ старостѣ, Тарасъ Абрамычъ замѣтила, ее и ему показалось, что около него стоитъ Сарра. Отъ взглянулъ на сосѣдку и увидалъ, что ошибся. «Эка похожа, какъ свинья на пятіалтынный! подумалъ отъ, — эта и въ подметки къ ей не годится». И Сарра во всей своей красотѣ вспомнилась Облапошину.

— Боже, очисти мя грѣшнаго! шепталъ онъ, усиленно крестясь; по религіозное настроеніе духа было разстроено. Напрасно Облапошишь молился, напрасно съ напряженнымъ вниманіемъ слушалъ пѣніе: чѣмъ болѣе старался отъ забыть Сарру, тѣмъ упорнѣе преслѣдовалъ его ея образъ.

Кто-то когда-то сказалъ, что любви какъ чувства, непроизвольно овладѣвающаго человѣкомъ, не существуетъ, что любовь есть не болѣе какъ повтореніе нравящихся человѣку обстоятельствъ; въ любви обстоятельствами конечно являются встрѣчи. Я не признаю царившаго когда-то мнѣнія о сродствѣ душъ, иначе любовь Тараса Абрамыча къ Саррѣ не имѣла бы никакого смысла, потому что родства, даже самого дальняго, между душой Сарры и душой Тараса Абрамыча существовать конечно не могло, но вмѣстѣ съ тѣмъ я не согласенъ и съ приведеннымъ выше мнѣніемъ. Положимъ, что любовь зарождается отъ повторенія нравящихся человѣку обстоятельствъ, то-есть встрѣчъ. Встрѣча съ женщиной произвела на мужчину пріятное впечатлѣніе, онъ желаетъ и ищетъ повторенія этой встрѣчи и въ концѣ концовъ привыкаетъ, и эти встрѣчи дѣлаются для него необходимостью. Но отъ него ли зависитъ искать или не искать этихъ встрѣчъ? Этотъ вопросъ безусловно разрѣшается въ пользу непроизвольнаго зарожденія любви, будь это чувство основано на уваженіи внутреннимъ качествамъ, или послѣдствіемъ впечатлѣнія, произведеннаго красотой. Разница въ результатахъ: въ первомъ случаѣ любовь является чувствомъ осмысленнымъ и болѣе прочнымъ, во второмъ — безотчетнымъ и часто скоропроходящимъ, если внутреннія качества влюбленныхъ не отвѣтятъ впечатлѣнію, произведенному наружностью. Это все я сказалъ къ тому, чтобы кто нибудь изъ читателей не заподозрилъ меня, что я въ своемъ разсказѣ вывелъ чувство, которому въ жизни нѣтъ и мѣста. Сознаюсь, что влюбленнаго купца облапошинскаго пошиба встрѣтить трудно. По какъ же назвать то состояніе, въ которомъ находится, хотя и не шикозный, но все-таки герой мой? Да-съ, это любовь и любовь чѣмъ болѣе сильная, что Тарасъ Абрамычъ старался всѣми силами отъ нея отвертѣться. Но старанія его не приводили ни къ чему и Тарасъ Абрамычъ скучалъ весь слѣдующій день и съ какимъ-то озлобленіемъ сѣли за чай. Процессъ чаепитія отступилъ на второй планъ; потребность поболтать, пошутить, выйдти нѣсколько изъ обычной однообразной жизни была вызвана, но не имѣла удовлетворенія. Тарасъ Абрамычъ рѣшился даже самъ развеселить себя за чаемъ, для чего разсказалъ какую-то потѣшную исторію и попробовалъ расхохотаться. Но въ отвѣтъ на его самоувеселеніе нянька вытаращила удивленно глаза, а старуха тетка покачала головой, проговоривъ укоризненно:

— Дни какіе стоятъ, а вы срамоту такую за столомъ произносите!

— Таперь стало быть и смѣяться, примѣрно, грѣхъ? Стало быть надоть сидѣть какъ кикиморѣ? гордо сказалъ Облапошинъ.

— Да вѣдь дни-то какіе…

— Ну, учить-то меня еще носомъ не вышла! строго говоритъ Тарасъ Абрамычъ. — Я, примѣрно, знаю, что дѣлаю, не пьянъ чай, не чертовщину какую сказалъ.

— Господи помилуй! крестясь, прошамкала Домна Петровна.

— Мнѣ ужь надоѣло медвѣдемъ-то ходить.

— Да я такъ…

— Тьфу! сердито отплюнулся Облапошинъ и вышелъ изъ комнаты.

Эта сцена еще болѣе оттолкнула его отъ царствовавшихъ порядковъ въ домѣ. Онъ сердито ходилъ по кабинету, его озлобило, что онъ захотѣлъ пошутить и никто не съумѣлъ поддержать его.

— Пшь, грѣхъ нашли! ворчалъ онъ. — Да я, примѣрно, болѣ грѣха-то на душу взялъ таперь, осерчавъ-то… Грѣхъ! Спасается, сидитъ какъ рѣдька, слова изъ нея, примѣрно, не выколотишь.

На слѣдующій день послѣ заутрени семья Облапошнныхъ сидѣла за чайнымъ столомъ, уставленнымъ разными снѣдями, между которыми самое видное мѣсто занимали почтенныхъ размѣровъ куличъ и пасха. Явились съ поздравленіями прислуга и прикащики. Тарасъ Абрамычъ былъ «въ фантазіи»: онъ шутилъ, балагурилъ и вообще настроеніе его духа какъ нельзя болѣе соотвѣтствовало дню. Наконецъ Тарасъ Абрамычъ облобызался со всѣми прикащиками и прислугой, визитеры ушли и Облапошины принялись за чай.

— Вездѣ-то теперь, по всей-то Москвѣ матушкѣ, радость великая, сказала Домна Петровна.

— Опричь тапера этого дня ни одинъ не придется, потому это, примѣрно, Свѣтлое воскресенье, говорилъ Тарасъ Абрамычъ, набивая ротъ куличемъ и пасхой. — Вотъ погоди-кась солнышко и то, значитъ, играть начнетъ, потому значитъ радость велія.

— Да, да, соглашалась Домна Петровна, — всякій и бѣдный человѣкъ и то въ этотъ день… — Домна Петровна не договорила, что въ этотъ день.

Тарасъ Абрамычъ мысленно перенесся въ Лефортово, ничего не отвѣтилъ теткѣ и только подумалъ, хмуро взглянувъ на нее: «только я здѣся съ тобой безтолочью сижу» и началъ шутить съ дочерью.

Первые дни праздника прошли обычнымъ порядкомъ въ домѣ Облапошина и ничѣмъ кромѣ кушанья не отличались отъ поста. Наступилъ четвергъ. Вскорѣ послѣ утренняго чая Тарасъ Абрамычъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ и читалъ полученное письмо, какъ вошла Домна Петровна.

— Тарасъ Абрамычъ, тамъ опекаемая съ дочерью пришла, сказала она.

— Гдѣ? живо спросилъ онъ.

— Тамъ внизу сидятъ.

— Такъ проси въ гостиную, чего-жь ты? вѣдь они чай въ гости пришли, приказалъ онъ, вставая.

Тарасъ Абрамычъ забылъ всю свою солидность, живо сбросилъ халатъ, надѣлъ сюртукъ, пригладилъ волосы и бороду и вышелъ въ гостиную, гдѣ сидѣли Анна Ивановна и Сарра. Тарасъ Абрамычъ похристосовался съ Анной Ивановной и обратился къ Саррѣ, съ которой потребовалъ христосоваться непремѣнно до трехъ разъ и затѣмъ приказалъ подавать самоваръ. За чаемъ шелъ оживленный разговоръ; всѣ, исключая Домны Петровны, были веселы. Звонкій смѣхъ Сарры весело раздавался по комнатамъ, ему вторила Соничка, полюбившая Сарру съ первой встрѣчи, и порою громко гремѣлъ жирный хохотъ Облапошина. Сопя ни на минуту не отходила отъ Сарры и послѣ чая непремѣнно хотѣла играть съ нею въ куклы. Анна Ивановна собралась было домой, по Тарасъ Абрамычъ и слышать не хотѣлъ и оставилъ гостей обѣдать. Обѣдъ прошелъ шумно и весело; Тарасъ Абрамычъ выпилъ и раскуражился еще болѣе. Сначала его смущалъ вопросъ, какъ обращаться къ гостямъ и отъ старательно избѣгалъ мѣстоименій; за обѣдомъ же началъ обращаться съ ними «на ты», даже Сарру безъ церемоніи называлъ Сарринькой. Послѣ обѣда Соня предложила Саррѣ догонять ее, они побѣжали изъ комнаты въ комнату и скоро ихъ веселый и звонкій смѣхъ раздавался въ залѣ.

— Танцуй, Соничка, сказала Сарра, подходя къ роялю и садясь за него.

Рояль у Облапошина была хотя очень дорогая, но стояла, какъ говорится, «для небели». Сарра заиграла польку и звуки инструмента какъ-то странно поразили всѣхъ. Скоро Тарасъ Абрамычъ, Домна Петровна, Анна Ивановна и нянька вошли въ залъ.

— Ай-да, да! крикнулъ Тарасъ Абрамычъ, входя въ залъ. Сарра живо отъ польки перешла къ русскимъ пѣснямъ. — Вотъ люблю! Ей-богу люблю! говорилъ Облапошинъ, нескладно топчась по залу. — Ну, Соня, давай вмѣстѣ. — Онъ взялъ дочь за руки. Сарра вдругъ заиграла «камаринскую»; удовольствію Тараса Абрамыча не было предѣловъ и онъ буквально козломъ скакалъ по залу.

— Экъ его! на старости лѣтъ какіе крендели гнетъ! ворчала Домна Петровна.

Поздно вечеромъ отпустилъ Тарасъ Абрамычъ гостей и даже приказалъ заложить лошадь, чтобъ отвезти ихъ. Соня не хотѣла разстаться съ Саррой, расплакалась, прощаясь съ нею, и успокоилась только тогда, когда отецъ обѣщалъ на завтра ѣхать съ ней къ Саррѣ.

— Въ самомъ дѣлѣ, вотъ что, Анна Ивановна, говорилъ онъ, прощаясь и давая ей двадцатипятирублевую ассигнацію, — завтра мы къ тебѣ обѣдать пріѣдемъ, ей-ей пріѣдемъ.

На слѣдующій день Тарасъ Абрамычъ сдержалъ слово и поѣхалъ съ Соней обѣдать къ Аннѣ Ивановнѣ.

— Ностока-съ, остановилъ онъ кучера у галантерейнаго магазина. — Сиди, я сейчасъ, обратился Тарасъ Абрамычъ къ Сонѣ и пошелъ въ магазинъ.

— Надоть мнѣ, почтеннѣйшій, примѣрно какую нибудь штукенцію, обратился онъ къ встрѣтившему его нѣмцу-хозяину.

— И что же ни жиляетъ? переспросилъ тотъ.

— Ну, примѣрно, какую ни на-есть исторію, презентъ сдѣлать надоть.

— Презентъ, глубокомысленно повторилъ нѣмецъ, — барышня тамъ или кавалеръ, кому ни жиляетъ дарить? спрашивалъ онъ, обводя глазами шкафы.

— Барышнѣ, барышнѣ, такъ то-ись что нибудь этакое.

Много вещей пересмотрѣлъ Тарасъ Абрамычъ и наконецъ остановился на бронзовомъ яйцѣ съ рабочимъ нессесеромъ внутри. Долго торговался онъ за эту, по его выраженію, «пустошь», но наконецъ торгъ былъ оконченъ и Тарасъ Абрамычъ повезъ подарокъ Саррѣ.

Прошло нѣсколько дней, въ теченіи которыхъ Соничка только и толковала о Саррѣ и безпрестанно приставала къ отцу съ вопросомъ, скоро ли она придетъ? Да и самъ Тарасъ Абрамычъ былъ подъ впечатлѣніемъ, произведеннымъ на него Саррою. Въ воскресенье на Ѳоминой недѣлѣ онъ рѣшился послать за Безобѣдовыми.

— Надоть утѣшить дѣвчонку-то, сказалъ онъ Домнѣ Петровнѣ, — пошли-ка лошадь за Анной Ивановной, пущай пріѣдетъ съ дочерью.

Опять шумъ, смѣхъ и говоръ нарушили однообразную тишину дома Облапошина, опять Тарасъ Абрамычъ вышелъ изъ обычной колеи и былъ веселъ и любезенъ съ гостями до крайности.

Всю слѣдующую недѣлю Тарасъ Абрамычъ былъ не въ «Фантазіи». Онъ ко всему придирался, всѣмъ былъ недоволенъ, не давалъ никому покоя. По вечерамъ, возвратившись изъ города, онъ молча, поглаживая бороду, ходилъ изъ комнаты въ комнату. Дума о Саррѣ коломъ сидѣла въ головѣ его. Все въ его комнатахъ напоминало ему Сарру. Если я и сказалъ, что Тарасъ Абрамычъ былъ влюбленъ, то не могу не сознаться, что любовь его была не похожа на обыкновенную любовь и не подходила ни къ одному изъ ея подраздѣленій. Это скорѣй была борьба гордости съ обаяніемъ, произведеннымъ Саррою.

— Что-жь я таперя, говорилъ онъ самъ съ собою, — рабенокъ, аль примѣрно дуракъ какой? Хожу какъ въ воду опущенный и то-ись вотъ лѣзетъ она мнѣ, примѣрно, въ глаза, ровно вотъ она здѣся. Въ залу тоись какъ войду, вотъ ровно она на «раяли» играетъ. И знаю, примѣрно, что срамота это одна, а ничего нельзя подѣлать, потому стало быть мила она мнѣ. И вѣдь диви бы то-ись что нибудь… а то и годовъ мнѣ, слава те Господи; и что-жь она? Опекаемая моя. Ну, еще будь, примѣрно, какая ни на-есть… а то вѣдь голь перекатная. Нѣтъ, дурь-то эту надоть выбить изъ головы-то, примѣрно, потому дѣло совсѣмъ не подходящее… рѣшительно заключилъ Тарасъ Абрамычъ. — А что же тутъ подѣлать надоть? спросилъ онъ себя. — Это, примѣрно, боль, какъ есть боль, потому дѣло совсѣмъ несообразное. Лѣчиться надоть, еще рѣшительнѣе заключилъ онъ.

Это было въ воскресенье передъ обѣдомъ. За обѣдомъ онъ опять вспомнилъ Сарру, не выдержалъ и тотчасъ послѣ обѣда послалъ за докторомъ. Докторъ скоро пріѣхалъ и нѣсколько удивленно посмотрѣлъ на паціента.

— Что съ вами? спросилъ онъ.

— Да что, сударь, какъ будто вотъ «вертижъ» какой.

— Что такое?

— Да то-ись не по себѣ мнѣ…

— Позвольте пульсъ.

Докторъ пощупалъ пульсъ, посмотрѣлъ въ лицо Тараса Абрамыча, пожалъ плечами и попросилъ показать языкъ; языкъ тоже не подалъ никакого повода усомниться въ удовлетворительности здоровья паціента.

Докторъ терялся въ догадкахъ.

— Что же вы чувствуете? спросилъ онъ.

— Я вамъ говорю, то-ись какъ будто примѣрно разстройство какое.

— Аппетитъ есть у васъ?

— Апикитъ? Есть.

— Что же у васъ болитъ?

— Да ка"къ вамъ сказать?… Болѣть, примѣрно, ни, чего не болитъ, а дурь разная въ голову лѣзетъ.

— Какая же дурь? спросилъ докторъ.

— Сказать этого доподлинно я вамъ не могу, потому совсѣмъ не подходяще, а то-ись какъ будто затмѣніе какое . пояснялъ Облапошинъ.

— Водку вы кушаете?

— Ничего, пью.

— Вамъ не надо пить.

— Гмъ… ладно.

— Когда почувствуете себя не хорошо, дурь-то когда въ голову полѣзетъ, просто положите холодный компрессъ на голову, — докторъ показалъ куда.

— Какъ-съ? переспросилъ Тарасъ Абрамычъ.

Докторъ объяснилъ, что такое компрессъ и какъ съ нимъ обращаться.

— Это не поможетъ, рѣшилъ Облапошинъ.

— Какъ?"

— Да такъ, потому вода, что въ ней! Вы то-ись что нибудь этакое позабористѣй.

Докторъ подумалъ, прописалъ какую-то микстуру и уѣхалъ. Тарасъ Абрамычъ началъ лѣчиться отъ любви воздержаніемъ, компрессами и микстурой. Прошло нѣсколько дней, но лѣченіе не оказало никакого дѣйствія и Тарасъ Абрамычъ вновь пригласилъ доктора, который пришелъ къ заключенію, что больному нужно принять слабительнаго. Тарасъ Абрамычъ принималъ слабительное и на чемъ свѣтъ стоитъ ругалъ доктора.

— Чортъ его дери! говорилъ Тарасъ Абрамычъ, — чтобъ ему самому этакъ-то!… Ложку, примѣрно, вы. пьешь, а съ позволенія сказать… Доктора! — укоризненно; говорилъ онъ, — только бы деньги брать да примѣрно замучить вотъ такъ-то человѣка.

Домна Петровна перепугалась не на шутку и посовѣтовала Тарасу Абрамычу бросить такое «несообразное» лѣченье и съѣздить посовѣтываться къ одной старушкѣ, которая лѣчитъ отъ всѣхъ болѣзней и отчитываетъ въ случаѣ надобности съ большимъ успѣхомъ одержимыхъ нечистымъ. Тарасъ Абрамычъ поѣхалъ. Старуха, отчитывающая отъ черта, жила бѣдно и когда пріѣхалъ

Облапошинъ, была нѣсколько выпивши.

— Вижу, вижу, знаю… загадочно встрѣтила она

Тараса Абрамыча.

Тотъ сконфузился.

— Потолковать надоть малость съ тобой, проговорилъ онъ, садясь.

Онъ объяснилъ ей какъ доктору свое состояніе, по старуха оказалась въ болѣзняхъ подобнаго рода опытнѣе медика и рѣшительно объявила Облапошину, что у него «сумлѣніе»; дала ему цѣлый ворохъ травы, которую велѣла пить каждый день натощакъ и кромѣ того дала пузырекъ съ какою-то жидкостью и велѣла вытираться ею въ банѣ.

— А сновидѣнія не мучаютъ? спросила она.

— Гдѣ не мучить, отвѣчалъ Облапошинъ, — сновидѣнія-то еще пуще…

— Ну, такъ вотъ что, сказала старуха, подавая ему какой-то стручекъ, — вотъ этотъ самый стручекъ клади ты каждую ночь подъ подушку.

Тарасъ Абрамычъ уѣхалъ и аккуратно исполнялъ нѣсколько дней предписанія старухи. Но и симпатіи противъ «сумлѣнія» оказались такъ же безполезны, какъ и медицина. Но они покрайней мѣрѣ не изнурили такъ больнаго Тараса Абрамыча и онъ вновь поѣхалъ къ старухѣ.

— Да вотъ что, говорила ему старуха, — ужь если эти средствія не помогли, такъ стало у тебя не «сумлѣніе», а надо быть что другое. Да надо такъ полагать, что ты «одержимъ».

— Ну!

— Я те вѣрно сказываю, потому ежели въ головѣ не хорошо, такъ али бы это сумлѣніе, али бы нечистый.

— Что-жь таперь, какъ съ нимъ, съ нечистымъ-то, примѣрно? тревожно спросилъ Облапошинъ.

— Надоть его извлечь.

— А ты можешь это извлечь-то, примѣрно9

— Невозможнаго, судырь, на свѣтѣ нѣтъ, потому на то мнѣ и знаніе это открыто, убѣдительно говорила старуха. — Только мнѣ надоть вѣрно все узнать, какое ты, значитъ, безпокойство имѣешь, потому самому, что я должна узнать, какой въ тебѣ нечистый сидитъ.

— Да чай обнаковенный…

— Вотъ то-то и есть, что нѣтъ. Ты думаешь, примѣрно, нечистый-то одинъ что ли? Какъ бы не такъ! Есть, значитъ, самъ Сатаніилъ — это набольшій, а то есть еще Сатана, — этотъ поменѣе, въ родѣ, значитъ, сиклитаря, а тамъ ужь дьяволы, черти, — этихъ видимо-невидимо. А ты думала, одинъ онъ! Онъ дѣловъ-то сколько надѣлаетъ, такъ гдѣ-жь ему…

— Одному гдѣ успѣть, согласился Тарасъ Абрамычъ.

— Ихъ можетъ тыща, аль можетъ и больше, потому легіонъ, сила. Такъ-то. Ихъ проклятыхъ около кажпппаго человѣка нѣсколько сотенъ ходитъ…

— Ну?! перебилъ Облапошинъ.

— Вѣрное слово я тебѣ говорю, потому самъ ты разсуди, они вотъ хоть бы наши прогрѣшенія записываютъ, а вѣдь они ничего съ собой не могутъ имѣть, ни, такъ будемъ говорить, грамотку или что, — ему этого нельзя…

— Нельзя?

— Нельзя. Потому духъ. А онъ кажинный грѣхъ относитъ туда, въ преисподнюю, а тамъ ужь на хартіяхъ и пишутъ. Такъ разсуди ты: кабы ежели одинъ была, приставлена, хушь къ тебѣ, такъ пока онъ одинъ твой грѣхъ понесетъ туда, ты тѣмъ часомъ нагрѣшишь-то сколько? Стало быть онъ пропустить долженъ. Такъ-то.

— На чемъ же они пишутъ-то? заинтересовавшись, спросилъ Тарасъ Абрамычъ.

— На хартіяхъ.

— И эти хартіи, примѣрно, куды же?

— А вотъ когда «свѣтапредставленіе» будетъ, они стало быть хартіи-то эти и предоставятъ…

— Такъ вѣдь онъ чортъ?

— Вѣстимо чортъ, — нечистый, одно слово.

— Такъ, примѣрно, какъ же онъ самъ то-ись смущаетъ, самъ и пишетъ? Ему вѣдь, примѣрно, довѣрія нельзя дать, потому онъ нивѣсть что напишетъ.

На этотъ аргументъ старуха не могла дать яснаго отвѣта и разговоръ перешелъ къ цѣли посѣщенія Облапошина. Тарасъ Абрамычъ такъ струсилъ чорта, что разсказалъ старухѣ безъ утайки всю «дурь», которая лѣзетъ ему въ голову. Старуха нашла, что въ Тарасѣ Абрамычѣ помѣстился самъ Сатаніилъ, «извлечь» котораго хотя и очень трудно, но что если онъ не пожалѣетъ денегъ, то она Сатаніила изъ него вытуритъ. Облапошинъ впередъ заплатилъ старухѣ и она принялась выгонять засѣвшаго въ паціентѣ чорта.

— Этотъ силенъ, говорила она, — его теперь не то, что другаго, его кромѣ отчитыванья да значитъ еще ладону ничѣмъ не проймешь ни въ свѣтѣ. Ну, я почитаю надъ тобой. — Старуха постлала на полъ какую-то сомнительной чистоты простыню. — Ложись ты таперь, — обратилась она къ Облапошину, — на полъ, на брюхо, протяни руки и лежи смирно.

Тарасъ Абрамычъ растянулся на животѣ на полу; старуха сѣла на корточки у него въ ногахъ и начала бормотать какой-то безтолковый наборъ словъ.

Долго бормотала старуха. Тарасъ Абрамычъ пыхтѣлъ, сопѣлъ, животъ ему страшно давило, но онъ боялся пошевельнуться. Старуха плюнула.

— Ай идетъ? спросилъ Тарасъ Абрамычъ.

— Понемножку выходитъ.

Наконецъ отчитываніе кончилось. Облапошинъ всталъ, старуха окурила его ладономъ и онъ уѣхалъ домой. Но Сатаніилъ видно плотно засѣлъ въ моего героя: ни отчитываніе, ни ладонь не помогли, и Тарасъ Абрамычъ не могъ забыть Сарру.

Прошло еще нѣсколько дней и гордость уступила любви; мысли Тараса Абрамыча приняли иной характеръ; онъ мысленно посылалъ къ чорту и медицину, и знахарство, и относился къ Саррѣ съ какимъ-то почтеніемъ. «Нѣтъ, думалъ онъ, — видать, что это не болѣсть, ни што, а просто одно слово жисти я безъ нея рѣшусь. Ежели бы таперича я на ней женился, примѣрно? Вѣдь зазору здѣся никакого нѣтъ. Она, примѣрно, таперя бѣдна, такъ у меня слава тебѣ Господи, достатку-то хватитъ. А дѣвка она умная и, примѣрно, не балованная, и Сонѣ она матерью можетъ быть, потому полюбила ее, это видать. Да и въ домѣ-то жисть-то, примѣрно, другаго сорту пойдетъ». Изъ этихъ соображеній Тараса Абрамыча видно, что любовь его дѣвствовала въ высшей степени и получила нѣсколько опредѣленный характеръ. Тарасъ Абрамычъ задумалъ жениться на Саррѣ, а герой мой принадлежалъ къ разряду людей, которые не любятъ отступать отъ принятаго рѣшенія. Но все же я долженъ сказать, что онъ не вдругъ рѣшился на это: его главное смущало, что Сарра не купеческаго сословія и что у нея ничего нѣтъ. Но ужь если Облапошинъ рѣшился, если рѣшеніе это вылилось у него въ опредѣленную форму, слѣдовательно никакая борьба, никакія причины не могли поколебать его. По этому-то онъ въ одно прекрасное утро и поѣхала, къ Безобѣдовымъ, рѣшившись не откладывать дѣла въ долгій ящикъ и сдѣлать предложеніе Сѣвши въ пролетку, Тарасъ Абрамычъ нѣсколько успокоился. «Нѣтъ, ужь пятиться таперя нечего», проговорилъ онъ, выѣзжая изъ воротъ. Онъ радовался своей рѣшимости, а увѣренность въ согласіи Сарры придавала ему еще болѣе смѣлости. Всю дорогу раздумывалъ онъ о своей миссіи и сообразилъ, что лучше сначала переговорить съ Анной Ивановной, заручиться ея согласіемъ, и потомъ уже чрезъ ея посредство объясниться съ Саррой. Во время этихъ размышленій онъ подъѣхалъ къ воротамъ Безобѣдовыхъ.

III

Выходя изъ экипажа, Тарасъ Абрамычъ увидалъ у одного изъ окопъ Сарру. Давно не видалъ онъ ее и броненосная натура его дрогнула.

— Пфу-у! Господи помилуй! проговорилъ онъ, входя въ ворота.

Въ комнатѣ встрѣтила его Сарра. Она была одна дома; Тарасъ Абрамычъ нѣсколько растерялся. Онъ ожидалъ встрѣтить Анну Ивановну, переговорить съ ней о своемъ дѣлѣ и совершенно неожиданно попалъ на tête-à-tête съ Саррой. Болѣе опытный любовникъ не только не былъ бы поставленъ этимъ въ тупикъ, но напротивъ, счелъ бы это самымъ удобнымъ случаемъ для переговоровъ; но солидный Тарасъ Абрамычъ былъ ловеласомъ импровизированнымъ и къ тому же, не смотря на всю самоувѣренность, онъ все-таки сознавалъ нѣкоторыя причины, благодаря которымъ Сарра могла не принять его предложенія. Для успѣшнаго хода дѣла ему нужно было заручиться содѣйствіемъ третьяго лица;этимъ третьимъ лицомъ въ его мнѣніи была Анна Ивановна. Прежде нежели рѣшиться на этотъ шагъ, онъ долго боролся съ собой, наконецъ рѣшился; у него какъ будто отлегло отъ сердца, когда онъ выѣхалъ со двора. Рѣшимость его состоялась въ слѣдующемъ смыслѣ: ничего не говоря Саррѣ, переговорить съ Анной Ивановной, представить ей всю выгоду предложенія и попросить ее употребить свое вліяніе на дочь въ пользу предложенія. Иной формы рѣшеніе это въ мысляхъ Облапошина не принимало; онъ даже былъ убѣжденъ, что если будетъ дѣйствовать иначе, то непремѣнно проиграетъ дѣло. Но вмѣсто Анны Ивановны онъ встрѣтилъ одну Сарру и не зналъ, на что рѣшиться. Да къ тому же и не видавъ ее такъ долго, онъ нѣсколько опѣшилъ въ ея присутствіи. Сарра съ своей стороны замѣтила, что Тарасъ Абрамычъ что-то не въ духѣ и боялась чѣмъ нибудь надоѣсть ему. Разговоръ не клеился.

— Тарасъ Абрамычъ, угодно вамъ чаю? наконецъ сказала Сарра.

— Что-жь, пожалуй, улыбнувшись, отвѣтилъ Облапошинъ, — чай пить не дрова рубить.

— Такъ я сейчасъ поставлю самоваръ; только вы ужь извините, я васъ оставлю на минутку однихъ, сказала Сарра и вышла въ кухню.

— Ничего, ничего.

Оставшись одинъ, Облапошинъ вздохнулъ свободно. Въ немъ опять пробудилась оставившая было его самоувѣренность. Онъ повеселѣлъ и, поглаживая бороду, началъ раздумывать: «какая хорошенькая Сарра и какая бы славная жена вышла изъ нея».

— Что это она, примѣрно, куфарка что ли, самоваръ-то ставить будетъ? подумалъ онъ наконецъ и вышелъ къ Саррѣ въ кухню.

Сарра старалась расколоть на лучины полѣно; она раскраснѣлась, но работа ей не удавалась.

— Да чего ты, Сарринька? не надоть, сказалъ, подходя къ ней, Тарасъ Абрамычъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, ничего, говорила Сарра, хлопоча около полѣна.

— Да не надоть, что тамъ за чай, — не хочу я, уговаривалъ ее Облапошинъ.

— Я сама хочу чаю! нетерпѣливо сказала Сарра, не оставляя своего занятія.

Тарасъ Абрамычъ смотрѣлъ на нее нѣсколько времени, никогда не казалась она ему такъ хороша, какъ въ это время.

— Постой-ка, подошелъ онъ къ ней, — ну, гдѣ тебѣ этакое дѣло дѣлать, — дако-ся я наколю.

— Нѣтъ, я сама, я сама!

— Давай, давай, я чай поздоровѣе тебя, говорилъ Облапошинъ, взявъ у ней полѣно и ножикъ.

Сарра весело смѣялась надъ ихъ обоюдными усиліями., Тарасъ Абрамычъ, покрякивая, кололъ лучину и балагурилъ съ Саррой. Онъ развеселился и усердно помогалъ Саррѣ. Скоро самоваръ былъ готовъ и собесѣдники усѣлись за чай.

— Вотъ мы и запируемъ съ вами, сказала Сарра, дѣлая чай.

— Еще бы намъ съ тобой не запировать.

Усѣвшись за чай, Тарасъ Абрамычъ опять задумался. Мечты одна другой радужнѣй быстро смѣнялись въ головѣ его. Каждый взглядъ на Сарру какъ будто подталкивалъ его сдѣлать ей предложеніе. «Сказать ей, ай нѣтъ?» думалъ онъ. — "Э, да чего тамъ еще раздумывать-то! ужь либо сѣна клокъ, либо вилы въ бокъ.! Ужь коли не захочетъ если, примѣрно, такъ вѣдь никакая сила не возѣметъ; а ужь если значитъ захочетъ,, такъ стало быть того…

— Тарасъ Абрамычъ, что это вы такой скучный сегодня? прервала его размышленія Сарра.

Облапошина словно варомъ обдало. Его поразило, что Сарра замѣтила его раздумье; онъ боялся, не догадывается ли она, не смѣется ли надъ нимъ. Онъ взглянулъ на Сарру, и ея кроткій, сочувственный взглядъ успокоилъ его.

— Да такъ, душенька, вздохнувъ, проговорилъ онъ, стараясь увернуться, — вѣдь дѣловъ-то разя мало у меня? Ты не смотри, что богато живу, а на душѣ-то ино мѣсто просто ровно кошки скребутъ. Чтобы, значитъ, поговорить, аль посовѣтываться, душу, примѣрно, отвести мнѣ не съ кѣмъ, потому я одинъ. Вотъ ты хоть, примѣрно, и молода, а съ тобой не то чтобы то-ись, а прямо надоть сказать — по душѣ поговорить можно; потому вижу, что ты таперича кажную вещь понимать можешь… Вотъ, примѣрно, разстроился, ну и пріѣхалъ, то-ись прямо говорю тебѣ, съ тобой завсегда душу отвесть можно. И таперь, примѣрно, какъ бы ты знала, я тебѣ по совѣсти скажу, не по себѣ мнѣ.

Тарасъ Абрамычъ дѣйствительно говорилъ отъ души. Началъ онъ свой монологъ, желая какъ нибудь иначе истолковать свою задумчивость, но вдругъ круто свернулъ къ своимъ чувствамъ и, увлекшись, закончилъ признаніемъ, что ему «не но себѣ».

Сарра слушала его съ участіемъ; она дѣйствительно понимала, что Тарасъ Абрамычъ одинъ, что ему несъ кѣмъ поговорить, посовѣтоваться. Будучи добра отъ природы, она кромѣ того была признательна Тарасу Абрамычу за его расположеніе; она видѣла въ немъ теперь не благодѣтеля, даже не гостя, а человѣка, который въ трудную минуту пришелъ къ ней, надѣясь услышать отъ нея слово утѣшенія, и считала своею обязанностію помочь ему забыться, разсѣять свое горе, насколько это будетъ въ ея силахъ. Она видѣла, что Тарасъ Абрамычъ чѣмъ-то сильно разстроенъ и понимала, что шутками не только невозможно помочь ему, но можно еще болѣе разстроить его. Веселость ея мгновенно исчезла, она стала сдержанна и серьезна.

— У всякаго, Тарасъ Абрамычъ, бываютъ въ жизни трудныя минуты, въ которыя приходится передумать и перечувствовать много. Эти минуты бываютъ еще труднѣе, горе бываетъ еще тяжеле, если не видишь около себя человѣка, къ которому бы можно было обратиться съ увѣренностію, что онъ можетъ поддержать упадающія силы, что онъ скажетъ слово утѣшенія. Когда нѣтъ близко такого человѣка, чувствуешь, что не хватаетъ силъ… и еще больше упадаешь духомъ. Я поняла, что вы чѣмъ-то разстроены, что вамъ грустно, и отъ васъ же самихъ узнала, что вы отличили меня отъ всѣхъ окружающихъ васъ и, желая утѣшиться, прибѣгли именно ко мнѣ. Я благодарна вамъ за это и понимаю, что не въ правѣ отказать вамъ; но я не знаю, буду ли я въ состояніи оправдать ваши надежды на меня. Помните, что вы мужчина, что вы должны имѣть твердость. Помните, что грусть усиливается, если человѣкъ отказывается отъ данной ему возможности противодѣйствовать ей; если онъ не хочетъ сознать свою силу и безусловно подчинится охватившему его чувству, а отъ этого не далеко до отчаянія…

Сарра замолчала. Слова, которыя, по ея мнѣнію, должны были нѣсколько успокоить Тараса Абрамыча, — къ великому ея изумленію произвели обратное дѣйствіе. Онъ какъ-то осунулся, потерялъ свою гордую осанку и сидѣлъ передъ ней, судорожно поглаживая бороду и смотря на нее влажными отъ слезъ глазами. Да, этотъ гордый и почти неприступный Тарасъ Абрамычъ плакалъ передъ дѣвочкой. Этотъ Тарасъ Абрамычъ, принимавшій слабительное и катавшійся на брюхѣ у знахарки, чтобъ только избавиться отъ мысли о Саррѣ, почти боготворилъ ее. До сихъ поръ онъ видѣлъ въ Саррѣ хорошенькую, веселенькую дѣвочку, которая своимъ бойкимъ и живымъ характеромъ и хорошенькимъ личикомъ произвела на него благотворное впечатлѣніе, которая своимъ смѣхомъ разсѣявала его иногда серьезныя, дѣловыя думы, которую онъ пожалуй и полюбилъ по своему и если и оробѣлъ передъ ней въ рѣшительную минуту, то все-таки смотрѣлъ на нее не иначе, какъ на ребенка. Теперь же онъ видѣлъ передъ собою не забавляющаго его ребенка, а утѣшающую его женщину. Въ ея немногихъ, задушевныхъ словахъ онъ услыхалъ что-то новое, не слышанное имъ до сихъ поръ. Въ самомъ дѣлѣ, его отношенія и къ домашнимъ, и къ чужимъ никогда во всю его жизнь не позволили ему сойтись съ кѣмъ нибудь настолько, чтобъ кому нибудь повѣрить свое горе. Все, что онъ говорилъ съ близкими ему, было или приказаніе, или выраженіе неудовольствія, или въ минуты «фантазіи» плоскія шутки. Слышалъ онъ или безпрекословное соглашеніе съ своимъ иногда дикимъ и для него самого мнѣніемъ, или грубый отвѣтъ на незаслуженное оскорбленіе, нанесенное имъ въ минуты душевнаго разстройства. Понять его, оцѣнить, дать ему прямой и безпристрастный отвѣтъ никто не могъ, да и не смѣлъ. Онъ никогда и ни у кого не просилъ сочувствія, тайники его души никогда не открывались ни для кого, его гордое сердце одно переносило постигающія его невзгоды и только пинки да брань, сыпавшіеся на окружающихъ, давали имъ понять, что «самъ» не въ «фантазіи». Болѣе человѣчныя отношенія къ окружающимъ казались ему оскорбленіемъ собственнаго достоинства. Человѣкъ въ немъ былъ скрытъ богатствомъ, а отецъ и мужъ главенствомъ, передъ которымъ все склонялось, не смѣя поднять головы и смѣло взглянуть на него. Инаго порядка вещей онъ не зналъ и потому не признавалъ его. Но вѣдь онъ былъ человѣкъ. Изъ словъ Сарры онъ понялъ, что есть иныя отношенія; понялъ, что есть возможность не срыванья своего горя, а возможность утѣшенія съ сочувствующимъ человѣкомъ; есть бесѣда, въ которой гордости и преобладанію нѣтъ мѣста, въ которой остается только человѣкъ какъ онъ есть, безъ различія положеній, данныхъ жизнію. Онъ понялъ, что есть минуты, въ которыя человѣкъ способенъ отрѣшиться отъ своей замкнутости, сознаться, что и онъ человѣкъ какъ другіе и открыть другому свою душу…

Облапошинъ чувствовалъ, что онъ переживаетъ именно такую минуту. Въ немъ проснулись дремавшія до этой минуты человѣческія чувства, — это сдѣлала Сарра и онъ оцѣнилъ это. Онъ забылъ и разницу лѣтъ, и разницу матеріальнаго положенія, и свое богатство, онъ видѣлъ въ Саррѣ не дѣвочку, отъ которой имѣлъ право требовать уваженія, а женщину, передъ которой самъ преклонялся. Онъ даже забылъ красоту Сарры и чувствовалъ только эту минуту, которую переживалъ, этотъ моментъ, въ который онъ былъ счастливъ какъ никогда, въ который онъ былъ человѣкомъ. Всѣ возстававшія у него въ головѣ возраженія противъ женитьбы на Саррѣ исчезли, вся робость его пропала передъ сознаніемъ, что онъ способенъ и ее сдѣлать счастливой. Онъ даже не далъ себѣ времени обдумать, обсудить, собраться съ мыслями и, положивъ на ея руку свою, глухо проговорилъ:

— Сарринька, выходи за меня замужъ…

Сарра была поражена такимъ оборотомъ разговора; она съ удивленіемъ и даже съ испугомъ взглянула на Тараса Абрамыча и не знала, какъ понять его предложеніе. Сдѣлано ли оно подъ вліяніемъ минуты, или было обдуманно? Такъ или иначе, но предложеніе Облапошина, выраженное въ такой странной формѣ и сказанное такимъ надорваннымъ голосомъ и почти умоляющимъ голосомъ, поразило ее. Она какъ будто не поняла, что онъ сказалъ ей, не сообразила, сочувствуетъ она этому предложенію, или нѣтъ.

— Замужъ? тихо переспросила она.

— Да, твердо отвѣчалъ Тарасъ Абрамычъ. — Я тебѣ вотъ что скажу, вдругъ началъ онъ послѣ минутнаго молчанія, — я тебѣ вотъ что скажу, Сарринька: я тебѣ не пара, знаю. Ну, допрежь я увидалъ тебя, ты такая веселая да хорошенькая, я все смотрѣлъ да любовался на тебя. Ну, дальше да больше, дальше да больше и привязался къ тебѣ. Задумалъ жениться. Затѣмъ и пріѣхалъ, чтобы, примѣрно, поговорить съ тобой, да раздумье взяло, думалъ все: что, молъ, она скажетъ на это. А потолковалъ какъ съ тобой, послушалъ тебя, вижу, что если я, примѣрно, женюсь на тебѣ, то ты для меня стало быть самая подходящая жена будешь. Что вотъ ты эти минуты-то толковала, — Тарасъ Абрамычъ тыкалъ въ столъ указательнымъ пальцемъ, — эти вотъ минуты-то… Э, Сарринька! взявъ ее за руку, заключилъ онъ, — выходи, не отказывайся, не брезгай, выходи… Ужь какъ я тебя лелѣять бы сталъ, то-ись дороже ты мнѣ всего въ свѣтѣ бы стала. А?

Сарра молча открывала и закрывала крышку у чайника. Теперь только она нѣсколько яснѣе поняла свое положеніе и не знала, что отвѣтить.

— Сарринька… тихо сказалъ Тарасъ Абрамычъ.

Сарра молчала, онъ тоже молча смотрѣлъ на нее. Оба они чувствовали, что нужно на время оставить этотъ разговоръ. Обоимъ было нужно вздохнуть свободнѣй, и ни тотъ, ни другой не знали, какъ лучше сдѣлать это.

— Вотъ что, Сарринька, наконецъ тихо, наклонившись почти къ самому ея уху, сказалъ Тарасъ Абрамычъ, — я уѣду, поговори-ка ты съ мамашей; а завтра я пришлю лошадь, пущай-ка она пріѣдетъ ко мнѣ.