Вильгельм Гумбольдт

Front matter

Вильгельм Гумбольдт

Сочинение студента Дмитрия Писарева

Барон Карл Вильгельм фон Гумбольдт личность замечательная, достойная внимательного изучения. Как ученый, как мыслитель и ценитель изящного, как государственный деятель, наконец, как человек, он принадлежит к лучшим людям великой эпохи, обнимающей конец прошлого столетия и начало нынешнего. Рядом с братом своим, Александром, он занимает почетное место в истории развития человечества.

I

Родители Вильгельма. — Его воспитание. — Университетский курс. — Якоби. — Дружба с Форстером. — Поездка в Париж и Швейцарию. — Лафатер. — Переворот в Берлине. — Служебная деятельность В.Г. — Его отставка и женитьба. — Далберг. — Первое политическое сочинение В.Г. — Занятия древней филологиею. — Знакомство с Шиллером. — Деятельность В. Г. во время пребывания в Иене. — Отъезд в Берлин. — Вторичное пребывание В.Г. в Иене. — Сближение с Гете. — Рецензия «Германа и Доротеи». — Смерть матери В.Г. — Путешествие по Европе. — Пребывание в Париже. — Поездка в Испанию. — Возвращение В. Г. в Берлин и назначение его посланником в Рим.

Во второй половине XVIII столетия начинает преобладать в германской науке критический элемент, внесенный Кантом и Лессингом; впрочем, подавляя суеверие и предрассудки средних веков, критика ума не исключает еще веры, не доводит до скептицизма и безверия. Литература того времени имеет реальное, практическое направление; интересы науки тесно связываются с современными государственными интересами. Ученые не ограничиваются отвлеченными, кабинетными занятиями, но распространяют деятельность свою на решение общественных и политических вопросов. Словом, еще не установлено резких границ между наукою и практическою жизнию. Центром умственного движения, представителем германской цивилизации является в это время Берлин.

В эту замечательную эпоху, 1767 года, 22 июня, родился в Потсдаме Карл Вильгельм фон Гумбольдт. Отец его, майор и камергер Александр Георг фон Гумбольдт, был родом из старинной и богатой померанской фамилии, служил в военной службе во время Семилетней войны и пользовался расположением прусского наследного принца, будущего короля Фридриха Вильгельма II. Майор Гумбольдт был женат на вдове барона фон Гольведе, урожденной фон Коломб. Родители Вильгельма жили большею частию в Берлине и в поместье своем Тегеле, расположенном в трех милях от столицы, в прекрасной и живописной местности на берегу реки Гавеля. Здесь провели свои младенческие годы два знаменитые брата Карл Вильгельм и Фридрих Гейнрих Александр фон Гумбольдты.

Первым наставником их был Иоаким Кампе, имевший, впрочем, мало влияния и оставивший дом их около 1775 года.

В 1779 году умер старый майор, и все заботы воспитания пали на мать, женщину слабую и болезненную; впрочем, она нашла себе достойного помощника в молодом педагоге Кунте, заменившем Кампе. Дети жили с ним в Берлине, пользуясь уроками лучших профессоров, слушали лекции политической экономии Дома и естественного права Клейна и только по воскресеньям ездили к матери в Тегель. Дальнейшее образование молодых людей и приготовление к университетскому курсу принадлежит известному ученому Энгелю, который имел решительное влияние на характер молодого Вильгельма; он сообщил ему терпимость, скромность и кротость, качества, которыми сам отличался в высшей степени; под его влиянием Гумбольдт написал первое свое сочинение «Socrates und Plato über die Gottheit, die Vorsehung und die Unsterblichkeit» («Сократ и Платон о Божестве, промысле и бессмертии»), в котором он мирит взгляд древних философов на Божество, провидение и бессмертие со взглядом современной ему науки.

Энгель ввел Гумбольдта в круг своих ученых друзей, которые приняли его благосклонно. Но это общество реалистов, людей серьезных, сухих мыслителей, как Бистер, Фридлендер, Мориц, Метлер, Герц и другие, не могло удовлетворить молодого человека с пламенной, чувствительной душою. Юношу привлек к себе другой, более сентиментальный, идеалистический кружок, душою которого была Генриэтта Герц. Вильгельм влюбился в нее; впрочем, любовь была самая платоническая, достойная девятнадцатилетнего юноши и восторженного направления того общества, которое его окружало.

Осенью 1787 года Гумбольдт отправился в университет в Франкфурте на Одере, но пробыл там недолго. На другой год к Пасхе он переехал в Геттинген, и здесь в первый раз ему пришлось жить одному, самостоятельно. Он поступил на юридический факультет, но слушал и по философскому факультету лекции Михаэлиса, Лихтенберга, Блуменберга и Гейне. С профессором филологии Гейне он особенно сблизился, бывал у него в доме и познакомился с дочерью его, Терезою, бывшею тогда замужем за писателем Форстером; Тереза была предметом второй его страсти, столь же невинной, как и первая. С Генриэттой он поддерживал деятельную переписку, в которой постоянно говорил о Терезе.

В 1788 году во время осенних каникул он отправился путешествовать по Рейну и по дороге посетил Мюллера, Гейнзе и Якоби.

Гумбольдт всегда с жадностью ловил случай знакомиться с замечательными современниками. «У меня, — пишет он сорок лет спустя, — была страсть сближаться с интересными личностями, часто и внимательно всматриваться в них и составлять себе в душе картину их образа действий и мыслей. Главное дело для меня заключалось в знании. Я пользовался им для общих идей, классифицировал людей по-своему, сравнивал их, изучал их физиогномию, словом, делал из этого особую науку». Гумбольдт особенно сблизился с Якоби, несмотря на то, что Якоби вел жаркую полемику с берлинскими друзьями Вильгельма, расходясь с ними во взгляде на религию и науку. Они провели вместе около двух недель, постоянно рассуждали о философских предметах и часто спорили; Гумбольдт, несмотря на свою молодость, не подчинился взгляду Якоби и, при всей привязанности к нему, ясно видел его личные недостатки и односторонность его философской системы.

От Якоби он поехал в Майнц и сблизился здесь с Форстером, к которому привязался сильно, безгранично. Форстер сделался для него теперь идеалом поэта, тем, чем впоследствии был для него Шиллер. Тесная дружба между Гумбольдтом и Форстером объясняется одинаковым взглядом на вещи, добытым ими, впрочем, при совершенно различных обстоятельствах. Что Гумбольдт почерпнул из лекций и наставлений профессоров, то у Форстера выработалось долговременным, тяжким жизненным опытом. Главная сходная черта их — стремление к свободе мысли, выразившаяся в терпимости веры и убеждений; эта общая черта служит основною идеею статьи «Ueber Proselytenmacherei» («О прозелитизме»), написанной, при содействии Гумбольдта, Форстером и Земмерингом, против нетерпимого направления ежемесячной «Берлинской газеты». Впрочем, слепая, безграничная привязанность Гумбольдта к Форстеру была только увлечением молодости. Гумбольдт объясняет это в одном из своих позднейших писем, в котором с строгостию и беспристрастием историка разоблачает слабости и недостатки покойного друга.

Осенью 1789 года, окончив курс в университете, Гумбольдт вместе с бывшим наставником своим Кампе отправился в Париж, где разгоралась в то время революция. Французские паспорты и трехцветные кокарды очистили дороги нашим путешественникам. Третьего августа они были в Париже. Восторженный Кампе, как ребенок радовался картине беспорядка и хаоса, в которой видел применение к делу слов: свобода, прогресс, цивилизация, которых наслушался в Германии.

Гумбольдт смотрел на возникающее движение серьезнее, что видно из писем его к Форстеру. Он вообще более занимался изучением замечательных личностей, например Мирабо, Бартелеми, астронома Лаланда, Мармонтеля, филолога Вальуазона. Его более интересовало, по его словам, видеть то, что из французов сделала революция, нежели то, что французы сделали из своего государства. Народ интересовал его больше государства, человечество и человек — больше народа. Посетив могилу Ж. Ж. Руссо в Эрменонвиле, Гумбольдт из Парижа 27 августа поехал в Майнц и, пробыв там с Форстером около трех недель, в конце сентября отправился в Швейцарию. Путешествие по Швейцарии произвело глубокое впечатление на Гумбольдта, который живо сочувствовал красотам природы. Он обошел половину Швейцарии пешком и познакомился с швейцарскими знаменитостями, между прочим с Абелем и Лафатером. Цюрихский пророк не удивил его замысловатою, таинственною обстановкою своих занятий; Гумбольдт думал найти в нем человека гениального и совершенно разочаровался; Лафатер в его глазах явился самолюбивым, напыщенным шарлатаном, преклоняющимся пред собственными, фиктивными, достоинствами и тратящим время и способности на мелочные внешности. Наконец Гумбольдт возвратился в Майнц, где пробыл несколько дней у Форстера. 8 декабря он расстался с ним, и расстался навсегда.

Между тем произошел переворот в духе и направлении прусского правительства. На престол Фридриха Великого вступил Фридрих Вильгельм II; место первого министра Зедлица занял Веллнёр; религиозный эдикт стеснил свободу вероисповедания; указ о цензуре уничтожил свободу мыслей. Все направление правительства совершенно изменилось; от терпимости, приближавшейся к индифферентизму, оно переходит к фанатизму, вдается в суеверие. То же стеснительное влияние обнаруживается во всех отраслях государственного управления; этому влиянию, которого главным виновником был Веллнёр, всеми силами противился Гумбольдт, занявший должность референдария в Каммергерихте. Не раз, решая с бывшим профессором своим, Клейном, разные тяжебные дела, он решением своим шел прямо наперекор принципу и намерениям нового правительства. Но служба скоро ему надоела: расположение к умственным занятиям, к самоизучению отвлекало его от служебных обязанностей. Углубляясь в самого себя, трудясь над собственным внутренним развитием и совершенствованием, он надеялся принести большую пользу человечеству. Вообще в людях того времени слаба была любовь к отечеству; связь между государством и отдельными личностями еще более ослабела от системы управления, которая не пользовалась популярностью и не могла возбудить сочувствия. Гумбольдт подчинился общему настроению века; любовь к отечеству приняла в нем более широкие размеры и перешла в любовь к человечеству; человека он ставил выше гражданина; интересы общечеловеческие у него всегда являются на первом плане. Этот взгляд, составлявший основу всех его сочинений и ученых занятий, побудил его оставить службу, посвятить себя изучению человечества в отдельных его проявлениях и начать это изучение с самого себя. В исследованиях своих Гумбольдт держится средины между сухим, безжизненным методом чисто умозрительной философии, представителем которой является Бистер, и необузданными, нелогическими порывами фантазии, преобладающими у Лафатера и его последователей. Он не исключает элемента чувства и фантазии, придающей мысли жизнь, силу и яркость красок, но самую фантазию подчиняет законам разума, требуя от нее разумной правды и последовательности. В этом сходится он с другом своим Форстером. Вот почему он восхищается его «Ansichten über den Niederrhein» («Виды Нижнего Рейна»), в которых, по его словам, господствует строгая правильность идей в самом пылу вдохновения.

Вскоре после выхода Вильгельма из службы последовал переворот в его судьбе. В декабре 1789 года он по делам приехал в Эрфурт. Здесь он был представлен в дом президента фон Дахереден и познакомился с его дочерью Каролиной. Каролина, которая произвела сильное впечатление на Шиллера в бытность его в Эрфурте, очаровала и молодого Гумбольдта.

В июле 1791 года состоялся их брак; а вскоре после того молодые уехали в деревню Каролины, лежащую близ Мансфельда, чтобы в уединении провести первые месяцы супружества. Каролина не была красавица, но Вильгельма прельстила ее хорошенькая головка, выразительные, полные жизни и энергии глаза. В особенности же привлекли его ее душевные качества; его благородный образ мыслей, стремление к свободе, любовь к прекрасному и возвышенному находили себе отголосок в прекрасной душе Каролины и, сливаясь с врожденною мечтательностью, отражались в ней в более нежных, женственных формах. Живой природный ум, развитый прекрасным воспитанием, обогащенный многосторонними, основательными знаниями, давал ей средства сочувствовать благородным стремлениям Вильгельма, принимать участие в его научных занятиях, помогать ему и, облегчая труд, тесней и искренней сближаться с мужем. Гумбольдт безгранично привязался к Каролине, полюбил ее так, как любил не многих, жертвуя собою, не примешивая к этому чувству никакого эгоистического оттенка. Это чувство пустило глубокие корни в его душу, срослось с его существованием и продолжалось до самой смерти. Гумбольдт поставил себе задачей жизни составить счастие любимой женщины и благородно, честно исполнил долг свой.

Бывши еще женихом, Гумбольдт познакомился с коадьютором епископа Майнцского, Далбергом, родственником Дахередена, и довольно коротко с ним сошелся. Это знакомство должно быть отмечено в его биографии, потому что Далберг подал повод к одному из замечательных юношеских сочинений Гумбольдта, всего резче очерчивающих его нравственную физиогномию. Высказанные в нем задушевные убеждения Гумбольдта, смягченные жизненным опытом и летами, перешли и в период зрелости. Далберг был человек добрый и благонамеренный, покровительствовал литераторам и ученым, сам любил науку и сочувствовал ее интересам. При своем положении в свете он мог принести много пользы; к несчастию, шаткость убеждений и слабость характера мешали ему приводить в исполнение его планы. Намерение было и хорошо, и дельно, но большею частию оставалось мечтою. Готовя себя к епископскому престолу в Майнце, Далберг мечтал о великих обязанностях правителя, составлял себе систему администрации, не применимые к делу и замечательные только по своему гуманному направлению, системы, которыми он думал осчастливить подданных даже против собственной их воли. В это время ему случилось прочесть новое сочинение В. Гумбольдта «Ideen über Staatsverfassung durch die neue französische Constitution veranlasst» («Идеи о государственном устройстве по поводу новой французской конституции»). В этом сочинении Гумбольдт представляет непрочность французской конституции, составленной a priori, по отвлеченным законам ума, независимо от «индивидуальных сил и стремлений», которым Гумбольдт придает особенную важность. Уму предоставляется только право возбуждать к деятельности сумму существующих в человеке индивидуальных сил и давать им известное направление. Прочным может быть только такое государственное устройство, которое выходит из борьбы могучей случайности с сопротивляющимся ей умом. Из этой «случайности», т. е. из непознанных нами сил и индивидуальных свойств настоящего, выходит окончательный результат. Идеи ума, прививаясь к жизни, получают определенную форму от самого предмета, к которому они прилагаются. Только при этих условиях они могут окрепнуть и принести пользу. В человеке может процветать только то, что выходит из глубины его духа, а не то, что прилагается к нему извне. Государство — не что иное, как сумма человеческих сил, действительных и страдательных. Каждое действие требует соответствующего ему обратного действия; каждое творчество требует одинаково деятельного восприятия. Вот в чем заключается сила «случайности» и вот почему настоящее уже должно быть приготовлено к будущему, которое оно влечет за собою; где будущее чуждо настоящему, там все мертво и холодно. Так бывает там, где хочет творить заранее обдуманное намерение; в уме заключается, конечно, способность давать известную форму существующему материалу, но нет в нем силы создавать новый материал. Чего не подготовили предварительно время и природа, то будут цветы, привязанные нитками к растению: их засушит первое полуденное солнце. Гумбольдт подтверждает эту основную мысль ходом исторических событий и наконец выводит заключение, что «ни одно единичное положение человека и окружающих предметов не заслуживает внимания само по себе; оно важно только в связи с предыдущим и последующим порядком вещей; важны не результаты сами по себе, но силы, их породившие и в свою очередь из них вытекающие».

Это сочинение, называвшее заботливость правительства о физическом и моральном благосостоянии подданных самым тяжелым деспотизмом, смутило Далберга, расстроив его прекрасные планы. Он обратился к Гумбольдту с просьбою объяснить, чем, по его мнению, должен ограничиться круг действий правительства, у которого будет отнято право заботиться о нуждах и благосостоянии подданных.

Ответом Гумбольдта было замечательное сочинение «Ideen zu einem Versuche die Grenzen der Wirksamkeit des Staats zu bestimmen» («Опыт определить границы деятельности правительства»).

В этом сочинении, как и вообще у Гумбольдта, на первом плане стоит человек и его интересы; государственное устройство представляется элементом, враждебным индивидуальности человека, вредящим свободному развитию умственных и нравственных сил его. Гумбольдт ищет идеал человека и сперва обращается к древности; но ни спартанец, ни афинянин не удовлетворяют его. Его увлекает прелесть и свежесть греческой жизни, в особенности же развитие индивидуальности, составлявшее один из первых, основных ее принципов. Но излишняя чувственность греческого мира мешает ему вполне принять за истину развития человека греческий идеал. Гумбольдт рисует свой идеал, смешивая краски древнего мира с новыми, сливая чувственность, пластичность древних с духовностию современного ему человека в одно гармонически прекрасное целое. В этом идеале человека особенно замечательны две стороны — элемент религии и элемент эстетический, начало прекрасного.

Религия, по определению Гумбольдта, — потребность души. Он берет силу отдельно от проявления и во всем исследовании имеет в виду одну эту силу, идею, потребность души. На этом основании для него не существуют наружные формы, в которых эта идея проявляется у различных народов; на этом основании он уважает всякую религию, во всякой умеет найти и оценить общую идею — то, что он собственно и называет религиею. Мало того: он считает за религию не только всякое поклонение Высшему Существу, в какой бы форме оно ни выразилось, но и всякое стремление к идеалу совершенства, хотя бы при этом не было даже мысли о Боге и бессмертии души. В этом-то взгляде на религию должно искать причины совершенной, вполне гуманной веротерпимости Гумбольдта. То был не индифферентизм, не холодное равнодушие в деле веры, но высшее, более глубокое воззрение на предмет и значение религии.

Эстетическое чувство, по которому «чувственность должна быть оболочкою духовного и духовное должно быть принципом, оживляющим чувственный мир», составляет, по мнению Гумбольдта, истинную сущность человеческой природы. Природа человека заключается в эстетическом соединении стремления к невидимому с сознанием приятной необходимости видимого мира. Из этого соединения выходит идея высокого и идея прекрасного. Идея высокого дает человеку средства повиноваться сознательно повелительному голосу нравственного закона. Чувство прекрасного служит посредником между отвлеченным законом и конкретным применением, отыскивая разнообразные способы приложения. Гумбольдт придает чувственности более глубокое значение, нежели Шиллер и Кант. «Вся сила человеческой природы, — говорит Гумбольдт, — происходит от чувственности и, хотя очень удаляется от своего корня, все-таки, ежели можно так выразиться, покоится на нем. Кто беспрерывно старается возвысить и обновить свои силы частым наслаждением, кто часто употребляет силу своего характера, чтобы поддерживать независимость свою против чувственности, кто старается таким образом соединить эту независимость с величайшею восприимчивостию, чей прямой и глубокий ум неутомимо ищет истины, чье правильное и тонкое чувство к прекрасному не оставляет незамеченным ни одного привлекательного образа, в ком есть влеченье принимать в себя прочувствованное в внешнем мире, оплодотворять принятое в себя для новых созданий, превращать каждую красоту в свою индивидуальность и, соединяя с каждой из них все свое существо, производить новые красоты, — тот может питать успокоительное сознание, что он находится на истинном пути к идеалу, какой только может представить самая смелая фантазия человека».

Народ, составленный из неделимых, соответствующих этому идеалу, может пользоваться безграничною свободою. Все, что при обыкновенных условиях производит сила закона, меры правительства, явилось бы у идеального народа результатом нравственного чувства долга и чести, которое было бы особенно развито.

Для умственного и нравственного развития Гумбольдт считает необходимыми три условия: во-первых, свободу, которую ограничивает самое либеральное правительство. Эпиграфом к его сочинению служат слова Мирабо, в которых он советует правительствам защищаться «contre la fureur de gouverner, la plus funeste maladie des gouvernements modernes». Поэтому он находит, что правительству всего лучше ничего не делать, не употреблять никаких положительных мер для благосостояния граждан, советует уничтожить всякие законы нравственности, законы против роскоши, законы воспитания. Вообще закон он старается заменить нравственным чувством, хочет, чтобы все добрые влечения граждан развивались самостоятельно, без внешнего гнета и принуждения. Вторым необходимым условиям развития он считает безопасность внешнюю и внутреннюю. Для этого необходимо вмешательство правительства; но вмешательство это Гумбольдт допускает только тогда, когда происходит явное нарушение чужого права; при наказаниях даже он умеет уважать человека в преступнике, требует, чтобы никогда наказание не превышало вины и никогда не доходило до лишения чести. Необходимостию безопасности обусловливается необходимость правительства. Третье условие развития — разнообразие общественного положения. Человек не должен быть изолирован, потому что в таком случае развитие его всегда будет одностороннее. Ослабляя узы правительства, Гумбольдт скрепляет узы народности, узы естественные, основанные на взаимном, свободном сочувствии; кроме того, для развития общественности он находит нужным свободное составление обществ, ассоциаций, имеющих какую-нибудь благородную, общеполезную цель, тем более, что такие общества могут заменить собою различные распоряжения правительства, которое таким образом у Гумбольдта низводится на степень охранительного учреждения.

Несмотря на многие достоинства, теория Гумбольдта не применима; Гумбольдт противопоставляет друг другу человека и правительство как два взаимно враждебные элемента; ставя на первом плане человека, он старается не примирить его с государственным устройством, а только по возможности стеснить круг действий правительства, и как бы сделать его безвредным. Он не соединяет законной свободы с государственным устройством, но ставит их друг возле друга, стараясь расширить пределы первой в ущерб второму.

В этом же сочинении встречаются некоторые мысли о философии истории, которую Гумбольдт понимает как самоопределение одного «общего человеческого духа во времени». Исторические перевороты объясняются периодическими революциями человеческого духа. «Все, что происходит на земле, — говорит Гумбольдт, — хорошо и полезно, потому что внутренняя сила человека овладевает всем, какова бы ни была его природа, а эта внутренняя сила, во всех своих проявлениях, может действовать только благодетельно». Таким образом, у Гумбольдта везде на первом месте стоит человек и его индивидуальность.

В этом сочинении, хотя оно написано с энтузиазмом и увлечением молодости, находятся зародыши всех его великих творений. Выразившееся в нем сочувствие Гумбольдта к древним развивалось более и более; ему нужно было только получить побудительный толчок, чтоб войти в новую сферу занятий, в область древней филологии, таким толчком было для Гумбольдта знакомство и сближение с Фридрихом Августом Вольфом, профессором филологии в Галле. Чтоб определить заслуги Вольфа на поприще науки, скажем несколько слов о том, что было до него. Бывший профессор Гумбольдта Гейне оживил классическую филологию, подчинив древних писателей общим законам эстетической критики, рассматривая их творения не как мертвую древность, но как произведения, писанные на языке, некогда живом, оценивая их литературное значение и достоинство. Он был эстетический критик среди филологов и филолог среди эстетических критиков. Вместо мертвой буквы явилось перед ним живое слово, выражение живой мысли. Но Гейне, отделившись от схоластиков, вдался в другую крайность; вместо педантизма у его последователей явилась поверхностность, дилетантизм. Вольф умел соединить эстетическую оценку произведений древности с строгим, точным исследованием; механическая сторона труда соединялась с определением общей идеи и значения науки; Вольф понимал высшее, философское, значение филологии, понимал, что она должна представлять нам картину развития человечества в период древности, но не пренебрегал низшей, грамматической, части, исследований над буквою, необходимых для более обширных, высших результатов. Он снова обратился к критике, возвратил филологию в область истории и, проникшись духом древности, постигши все оттенки и изгибы жизни древних греков и римлян, соединил в изображении ее увлечение поэта с положительною основательностию ученого специалиста.

С этим человеком познакомился Гумбольдт еще в доме Дахередена, в 1790 г., но тогда его занимали другие интересы, и знакомство это сначала не имело важных последствий. Но теперь, удалившись от дел, занявшись исследованиями над человечеством, Гумбольдт не мог не обратить внимание на мир греков, на развитие человека в древнем мире. Прежние занятия его греческим языком были довольно поверхностны; он читал, правда, Платона, Аристотеля, но читал, заботясь более о содержании, о смысле, нежели о форме; теперь он начал занятия более серьезные и специальные с Пиндара и перевел из него вторую «Олимпийскую оду». Бывши в Галле, он посетил Вольфа и сообщил ему о своем намерении заняться греческим языком и литературою.

Страстно любя свою науку, Вольф не мог не обрадоваться, видя, что ей хочет посвятить себя человек богатый, высоко стоящий в общественном мнении, для которого наука будет целью, не средством, не ремеслом. Отдаться науке, посвятить себя ей, изучать науку для науки, вот как понимал Вольф призвание ученого, и он нашел в Гумбольдте сочувствие, нашел тоже благородное бескорыстие и самоотвержение. Они поняли, оценили друг друга и сблизились скоро, несмотря на различие характеров.

Гумбольдт был скромен, почти застенчив; его натура, спокойная, более восприимчивая, нежели сообщительная, составляла совершенную противоположность с пылким, несколько самоуверенным характером Вольфа; но самое различие это только ускорило их сближение и скрепило их дружбу.

Вольф сообщил Гумбольдту несколько советов, дал ему прочесть «Федра» и просил отметить места, особенно затруднявшие его. Гумбольдт исполнил это, как заданный урок. С этих пор он вступил в новую сферу занятий, которых, однако, высший предмет и конечную цель составляло все-таки изучение человека. Гейне обратил его внимание на поэтическую сторону в жизни древних, показав эстетическую, отчасти эстетико-моральную цель изучения древности, влияние его на развитие вкуса, чувства изящного. Вольф доказал Гумбольдту необходимость классических занятий для целостного, гармонического развития человека, развития, которого прекрасный образец представляется нам в греческом мире. «Только в древней Греции, — говорит он, — находится то, чего мы напрасно ищем везде в других местах, — народы и государства, обладавшие большею частию таких качеств, которые составляют основание характера, развитого до совершенной человечественности. Народ до такой степени восприимчив, что не оставляет без внимания ничего такого, к чему находит побуждение на естественном пути своего развития. Он идет по этому пути независимо от влияния разномыслящих варваров и продолжает свое развитие далее, нежели было бы возможно в последующее время, при измененных обстоятельствах. Среди стесненных и гнетущих забот гражданина грек не забывал человека до такой степени, что самые государственные учреждения, ко вреду многих и со всеобщими пожертвованиями, поощряли свободное развитие человеческих сил вообще; с необыкновенно нежным чувством к благородному и прекрасному в искусстве он мало-помалу соединил такой объем и такую глубину научных исследований, что в оставшихся отрывках мы видим, вместе с живым отпечатком этого редкого качества, замечательные образцы идеального умозрения». Таково было воззрение Вольфа и Гумбольдта на древность.

Гумбольдта занимали древние народы в неразвитом, даже первобытном состоянии; вообще занимали его народы юга, в которых жизнь природы проявилась с большею силою и энергиею, нежели в северных народах новейших времен. Придавая, как мы видели, особенное значение чувственности, Гумбольдт находил следы влияния классической древности, пластической красоты, первобытной близости к природе в новейших изящных произведениях по всем отраслям искусства, и в этом влиянии видел силу их, полноту и чувственную прелесть, которая должна служить оболочкой идее, живительному духовному принципу. Средоточие этой сильной самородной жизни природы, этого согласия, гармонии человека с окружающим его миром видел он в древних греках. «Наше теперешнее образование, — говорит он, — покоится в существенных своих основаниях на принципе древности — искусство и наука на Греции, законы и учреждения на Риме; многие предметы, окружающие нас во вседневной жизни, на том и другом».

Гумбольдт переехал в другую деревню своей жены, Аулебен, близ Нордгаузена и здесь совершенно предался своим новым занятиям, которые имели для него тем более прелести, что в занятиях его помогала ему Каролина; с нею переводил он Пиндара, с нею читал Овидия. На Святках приехал к ним Вольф; много планов составляли они с Гумбольдтом; они задумали издавать журнал в духе греческой образованности, под заглавием «Эллада», который должен был состоять из переводов, статей о греческом быте, филологических пояснений и пр., и вообще имел целью расположить публику к изучению классической древности. Но предположение это осталось невыполненным: Гумбольдт вообще более заботился о самообразовании и собственном развитии, нежели о литературной известности.

Оживленные филологические беседы с Вольфом продолжались после его отъезда деятельною перепискою, предметом которой были разные филологические вопросы и заметки, перемешанные с дружеским рассказом о домашних обстоятельствах и ежедневных происшествиях. Эти филологические занятия продолжались до марта 1793 года. Тут Гумбольдт переехал в Эрфурт к тестю; городская жизнь, сношения с знакомыми отвлекли его от изучения греков; не было деревенской тишины, не было уединения, необходимого для ученых занятий. Но в мае того же года он опять уехал в деревню, в Тегель, и занятия мало-помалу пошли по-прежнему: все утро до обеда посвящал он изучению древних. Так прошло лето; осенью он через Дрезден проехал в Аулебен, из Аулебена в Бургэрнер. На Святки он отправился к Вольфу в Галле; опять возобновились те же дружеские, ученые беседы; перевод Пиндара шел вперед; по возвращении Гумбольдта занятия пошли обыкновенным порядком. Гумбольдт до такой степени погрузился в созерцание и изучение древности, что совершенно отрешился от всех современных вопросов и интересов. Политические события 1793 года прошли мимо него, не производя сильного впечатления. В нем замерло всякое желание политической деятельности. «Не то время, — пишет он из Тегеля, — чтобы спокойному писателю-теоретику надеяться быть понятым».

Филологические занятия его отличались основательностию; его никак нельзя было назвать дилетантом, человеком, занявшимся наукою от нечего делать; ударения, придыхания, метрика, все мелочи языка обращали на себя его внимание; особенного труда стоила ему метрика Пиндара; чтобы вполне вникнуть в ритм его, он занялся музыкою, прошел с одним органистом основные правила генерал-баса и перечитал несколько сочинений о древней музыке. Одного этого примера достаточно, чтобы убедиться в добросовестности его ученых занятий, чтоб убедиться в том, что все выводы его основаны на совершенном знании фактов, изучение которых он, как мы видим, не считал маловажным и излишним. «Трудно определить, — писал он к Вольфу, — что собственно должно называть мелочами. Для того, кто привык изучать с философским духом какую-нибудь отрасль наук, никакая отдельная часть не представляет особенной важности, но каждая получает свое значение только по отношению к целому».

Вообще любимыми древними поэтами Гумбольдта были Пиндар и Эсхил, отличающиеся возвышенностию, глубиною мысли, вполне выражающие могучую простоту древних греков, представляющие прекрасное, гармоническое слияние пластического элемента с музыкальным, слияние полноты содержания и внешней красоты формы.

В первых числах апреля 1793 года Гумбольдт из Эрфурта поехал в Иену и виделся там с Шиллером, с которым познакомился еще прежде женитьбы своей в доме Каролины фон Ленгефельд, сестры жены Шиллера. Шиллер оживленным разговором своим об изящном, о значении эстетики, об идеале прекрасного увлек, пленил Гумбольдта и снова направил к философии его силы и способности, отвлеченные на время изучением древней литературы. С этого времени Шиллер сделался для него идеалом поэта и развитого человека, тем, чем был для него Форстер, с тою разницею, что тут не было разочарования, что Форстер увлек юношу, а Шиллер — человека, хотя молодого, но уже вполне образовавшего свое суждение и взгляд свой на людей и на вещи. Шиллеру Гумбольдт представлял на суд свои первые попытки переводить Пиндара, вполне доверяясь его приговору; с Шиллером советовался он о средствах издать в свет свое политическое рассуждение, которого не хотела пропустить прусская цензура. По возвращении домой он начал с Шиллером деятельную, откровенную переписку и только и думал о том, чтобы снова увидеться с знаменитым поэтом.

В феврале 1794 года Гумбольдт с женою переехал в Иену и поселился там, намереваясь жить тихо, уединенно, принимая только избранный круг друзей, ученых и литераторов и продолжая начатое дело саморазвития. Шиллера, однако, еще не было в городе; он еще не возвращался из поездки своей в Швабию, где жил уже седьмой месяц; его ожидали со дня на день, но он приехал не раньше половины мая. Тут только Гумбольдт вполне сблизился с ним; тут только была достигнута цель переезда в Иену. Семейства Шиллера и Гумбольдта виделись непременно каждый день, а иногда и по два раза в день. Шиллер тогда не был уже юношей. Он по-прежнему был идеалистом, пламенным мыслителем и поэтом, но первый пыл молодости уже прошел, пламень этот умерялся и как бы смягчался внутренним спокойствием, следствием более зрелых лет, придававшем ему особенную прелесть, особенное кроткое величие. «Мысль, — говорит Гумбольдт, — была собственно элементом его жизни; он жил не иначе, как окруженный высшими идеями и самыми блестящими картинами фантазии. При неутомимом движении духа вперед он постоянно смотрел на жизнь и стремление свое, как на нечто бесконечное. С глубокой любовью, с истинною, постоянною страстию он был погружен в свое творчество и в предметы, избранные им для воссоздания; все низкое отвергал он, а обыкновенное облагораживал величием своего взгляда и своей разработки».

При сравнении с Шиллером Гумбольдт много потерял в глазах поверхностного наблюдателя. Во всем существе Гумбольдта господствовало равновесие; ни одна сторона не выдавалась резко вперед, не поражала превосходством над остальными. Это равновесие, это равномерное развитие, эта целостность могли с первого взгляда показаться в нем посредственностию.

Шиллер стремился выводить из себя, создавать и олицетворять свои идеалы; Гумбольдт — воспринимать в себя, обращать в свою собственность все, что приходило с ним в соприкосновение; природа первого была природа производительная, сообщительная; природа второго — восприимчивая — была сосредоточенная, углубленная в самого себя.

Шиллер стремился облечь в художественные формы, перенести в область искусства идеи, добытые путем научного исследования и самоуглубления, могучее вдохновение поэта поглощает в нем стремление к отвлеченному размышлению.

В Гумбольдте, напротив, дух поэтического творчества проявляется редкими, мимолетными проблесками, которые он тщательно скрывает; в нем преобладает научное исследование, мыслительная и критическая деятельность, которая в крайнем своем развитии подавляет самостоятельную производительность. «Я уверен, — пишет Шиллер к Гумбольдту, — что вашим авторским успехам мешает единственно перевес силы суждения над свободным творчеством, влияние критики, предшествующее изобретению, на которое оно всегда действует разрушительно. Субъект вашей мысли слишком скоро обращается в объект, между тем как в самой науке все должно совершаться субъективною деятельностию. В этом смысле я, конечно, отказал бы вам в истинной гениальности, которой у вас в другом отношении так много».