История раскола у раскольников

ИСТОРИЯ РАСКОЛА У РАСКОЛЬНИКОВ

Хронологическое Ядро старообрядческой церкви, объясняющее все отличные их деяния с 1650—1819 г. Сочинение Павла Любопытного, раскольника поморской секты, рукописное.

I

В нашей истории раскол был едва ли не единственным явлением, когда русский народ не в отдельных личностях, а в целых массах, без руководства и побуждения со стороны власти или лиц, стоящих на степени высшей по образованию, показал своеобразную деятельность в области мысли и убеждения. Раскол был крупным явлением народного умственного прогресса. Такое мнение для иных может показаться странным. В расколе привыкли видеть одну тупую любовь к старине, бессмысленную привязанность к букве; его считают плодом невежества, противодействием просвещению борьбой окаменелого обычая с подвижной наукой. В этом взгляде есть доля правды, но он односторонен и, как все одностороннее, несправедлив. По сущности предмета, который служил расколу основой, раскол действительно представляется с первого раза до крайней степени явлением консервативного свойства: дело шло об удержании старых форм жизни духовной, — а по связи с ней и общественной, — притом до мельчайших подробностей и тонкостей, без всяких уступок. Но в то же время потребность удерживать то, что прежде многие века стояло твердо, не подвергаясь колебанию и никогда не нуждаясь в том, чтобы думали о его сохранении, — эта потребность, явившись на свет, вызывала вслед за собой такие духовные нужды, которые вводили русский народ в чуждую ему до того времени область мысленного труда. То, что только признавалось тупо, как дедовский обычай, то, чему слепо верили, не размышляя, то самое пришлось защищать, а следовательно, пришлось тогда думать, пришлось многому поучиться. Раскол расшевелил спавший мозг русского человека.

Этот русский человек в старину мало вдавался в религиозные думы; таким представляют его иностранцы, посещавшие его отечество; таким он выказывается и чрез изучение скудных памятников его мысли. Исключая немногих личностей, громада русских людей мало интересовалась знать, чему она верит. Православие подействовало на русского человека не в качестве учения, а в качестве обычая. Масса до известной степени берегла обычай, и пока на этот обычай никто не посягал, пока никто не заподозревал его в неправильности, до тех пор не допускалось даже мысли о том, что этот обычай почему-нибудь и когда-нибудь может подвергнуться изменению: как соблюдали его прадеды и деды, так будут соблюдать внуки и правнуки. В его неизменяемость верили, не ломая себе головы над вопросом: почему он должен и может быть неизменным, так же точно, как не ломали себе головы над тем, зачем солнце всходит и заходит, почему зиму сменяет лето, а лето зима; обычай для народа был то же, что природа, и никто не сомневался, что вперед будет так, как было прежде. Если на этот обычай нападут иноплеменники — народ будет защищать его до последней возможности наравне с отечеством; обычай, в обширнейшем смысле этого слова, для народа составлял даже главнейший признак отечества. Так и поступил русский народ в Смутную эпоху, когда на него напали поляки и угрожали посягнуть на православную веру, которая была для него обычаем. Тогда русским не приходилось спорить о вере, доказывать, например, справедливость восточного православия и лживость латинства; нужно было только отстаивать свой обычай; достаточно было прогнать иноземцев — и только. Головной работы не предстояло. Но когда внутри страны явились уже не иноземцы, а свои люди, русские люди, начавшие говорить русским же людям, что кое-что должно быть вперед не так, как прежде было, тогда, притом, и власть, издавна в своем принципе уважаемая и сильная, стала поддерживать этот голос, требующий изменения — обычай естественно нашел себе охранителей. Если бы, кроме обычая религиозного и домашнего, не был силен также другой обычай — обычай терпения и безусловного подчинения верховной силе, борьба приняла бы более материальный характер; масса своей числительной силой дружно не допустила бы изменений, так же точно, как она дружно не допустила Польше и латинству овладеть своей страной и посягнуть на веру. Но этого не могло быть. Энергические охранители обычая все-таки должны были явиться в меньшинстве, в сравнении с целой массой народа, без рассуждения покоряющегося факту, и потому-то эти охранители должны были искать иных, не материальных, средств для защиты своего обычая. Если им говорили, что они верят и поступают не так, как следует, если они сами не были настолько сильны, чтобы, не вступая ни в какие объяснения, заставить молчать тех, которые им это говорили, то естественно им пришлось давать ответ, доказывать, что противная сторона несправедлива, следовательно, пришлось рассуждать и искать знания.

У нас довольно писали и рассуждали о том, что именно привело русский народ к возможности явления в нем раскола и какая для этого явления существовала подготовительная почва. Находить эту почву было не трудно: стоило только брать отдельные явления жизни прежних веков и отыскивать в них подобие с явлениями, бывшими во время существования раскола: можно, таким образом, написать целые тома. Но можно таким путем и впадать в ошибки: это и случалось. Можно также оты -скивать и видеть подготовку к расколу там, где, наоборот, при более разностороннем взгляде окажутся условия, вовсе небла-гоприятствующие такому явлению.

Пробегая события, явления и строй духовной жизни русского народа в прежние века, вникая в его характеристические черты, оставшиеся и в настоящее время, мы готовы полагать, что едва ли в христианском мире была страна, менее подготовленная вообще к религиозным движениям, как русская, особенно великорусская. Религиозные движения несовместны с холодностью к религии, а холодность к религии много раз высказывается в нашей истории. Мы только и слышим жалобы на то, что народ отдаляется от Церкви, не хочет знать ее, не живет по-христиански. В удельно-вечевые времена христолюбцы жаловались, что в праздники храмы пусты, а толпы собираются на «утолоченные игрища». Конечно, справедливо будет при этом принимать во внимание, с одной стороны, недавность христианства, с другой — чрезвычайно большое пространство, мешавшее распространению новой веры и способствовавшее удержанию старых обычаев и приемов жизни. Но не думаем, чтоб только это и было причиной малого расположения народа к церкви. Неудивительно, если такая холодность была уделом тех, которые не успели достаточно сделаться христианами. Вполне естественно, что люди, хотя и крещеные, но плохо знакомые с верой и мало освоившиеся с богослужением, продолжали по-язычески молиться «у рощения и у воды», ставить трапезу роду и роженицам, и охотнее ходили к знахарям, чем к иереям. Но оказывается, что отличались полной холодностью к христианству те, которые, по своему положению, никак не могли не быть христианами. Мы встречаем неоднократные жалобы в подобном роде на духовных. В тринадцатом столетии митрополит Кирилл нашел, что русские духовные до того пренебрегали своими обязанностями, что часто подолгу не служили, и в особенности заметил, что от Пасхи до пятидесятницы церкви стоят без богослужения.

Наши князья, конечно, имели возможность более освоиться с христианским благочестием, чем масса народа, особенно сельского, — и что же? Сколько ни расписывают летописные риторы благочестие и христолюбие русских князей, но поступки последних идут в разрез с этой риторикой. Мы уже не говорим о тех признаках грубости века, которые только постепенно могли уступать веянию христианских понятий; мы укажем только на то, что свидетельствует о малом уважении к религии, о скудости религиозного чувства, нередко проявлявшейся у наших прежних князей. Святые отшельники не раз терпели оскорбления и поношения от князей. Вспомним, например, князя Ростислава, брата Владимира Мономаха, утопившего старца Григория в посмеяние над его прозорливостью, когда последний предрек ему смерть от воды. Вспомним того ростовского князя, который, посмеяния ради, посадил на кобылу в женской обуви преп. Авраамия. Вспомним, вольнодумца XII века, галицкого князя Владимирка, который говорил: «в наше время чудес не бывает», — как будто смеясь над тем, что ему и другим рассказывали, в тот век повсеместных чудес. Этот же князь объяснил нам своими поступками как вообще в тот век смотрели на вероломное целование креста, а этот порок, как известно, был за очень многими князьями: когда Владимирка упрекали в нарушении крестного целования и грозили ему, что крест его накажет, он с насмешкой указал на маленький крестик и сказал: «сей ли крестец малый» (неужели этот крестишка!)?? Наши междоусобия князей и Земель не бедны примерами того, как мало уважалась наружная святыня, не говоря уже о том, как мало было христианского духа. Для успехов в войне против соперников князья не считали беззаконием приводить с собой половцев-язычников, а они обыкновенно не щадили ни церквей, ни церковной святыни. Во время, знаменитого взятия Киева Андреем Боголюбским не только делали варварства над людьми, но .жгли церкви, монастыри, грабили иконы, ризы; сожгли даже монастырь Печерский. С Киевом поступили тогда мало чем лучше того, как поступили впоследствии татары. Набожность Андрея этому не препятствовала. Он взял и увез во Владимир чудотворный образ Богородицы, думая доставить этим своему городу покровительство божие: святотатственные деяния, которые он позволил себе, ясно указывают, что им руководило не христианское благочестие: образ Богородицы был для него в качестве амулета; таким была бы для него в равной степени вещь, данная волхвами. Образчиком того, как благочестивые князья поступали при взятии города не только с мирскими людьми, но и с духовными, не только с людским достоянием, но с церковной святыней, может служить описание взятия Торжка князем Михаилом Тверским в XIV ст. Некоторые, — говорит летописец, — бежали в церковь Спаса и там задохлись от дыма… Черницы, добрые жены и девицы, видя над собой «луплепие» от тверич, топились в воде… Чернецов и черниц ободрали до наготы… Иконную «круту» (оклады) ободрали, церкви пожгли. — Таким образом и здесь, на севере, православная святыня от православных русских страдала не меньше, как от поганых половцев или татар, подобно тому, как это прежде делалось на юге. Такие черты встречаются не один раз при взятии городов и позже: вот и князь Василий Васильевич Темный, взявши Галич, отдал на разграбление и сожжение монастыри и церкви. Новгородцы, покорив город Устюг, ограбили там святыню, и взяв с собой чудотворный образ Богородицы, смеялись над ним, называя Богоматерь своей пленницей. В Новгороде, как известно, пожары были обыкновенным явлением, и очень часто первым делом в таком случае был набег на церкви для расхищения церковной святыни. Такого рода обращение с святыней, по нашему мнению, показывает, что в русском народе мало было даже и того наружного благочестия, которое мы привыкли считать существовавшим в высокой степени; что же касается до благочестия внутреннего, которое более всего выражается страхом перед делами, противными божественному учению, то его признаков мы видим еще меньше: варварские опустошения целых областей, сожжение целых селений и городов, сажанис младенцев на кол, убийство пленных или безжалостная продажа их в руки неверных, обычные вероломства и клятвопреступления — были чересчур частыми явлениями. Сами летописцы замечают, что нередко христиане с христианами поступали хуже поганых.

Примеры отдельного благочестия, подвигоположничества аскетов, множество монастырей, воздвигаемых в непроходимых местах, не могут служить достаточным свидетельством общего народного благочестия. Во-первых, кто беспристрастно и критически относился к нашим житиям, тот не может усомниться, что красноречивые похвалы в этих биографиях часто следует принимать менее за историческую правду, чем за избитую риторику, даже не самостоятельную по содержанию, а рутинно повторяющую давние византийские приемы; во-вторых, эти же самые повествования, говоря о светлой стороне русского благочестия в лице святых подвижников, подчас проговариваются и о черных сторонах, указывающих на нравы того общества, из которого являлись эти подвижники. Таким образом, не раз не два на зачинающуюся обитель нападали разбойники; иногда князья, подозревая, что у святых отшельников есть деньги, тревожили их покой и оскорбляли; если какой-нибудь пожилой богач или сильный мира сего для успокоения грешной совести давал монастырю имущества и земли, то нередко его наследники и потомки не уважали благочестия своего отца или предка и насилием отнимали монастырское достояние. Укажем, для доказательства, на грамоту митрополита Феодосия в 1464 г. и на подобную же грамоту митрополита Ионы в 1467 г. Обе писаны в Новгороде: из них мы узнаем, что отцы посадников, тысяцких и бояр давали монастырям разные даяния, а дети их отнимали. Сами монастыри, основанные благочестивыми сподвижниками, обыкновенно не долго сохраняли характер благочестия и святости по образу жизни братии. Как только монастырь делался известным и около него основывалось поселение, — он наполнялся тунеядцами, бродягами и пьяницами. Вообще, при чтении наших умилительных повествований о разных явлениях подвигоположничества и благочестивой жизни не следует забывать русской пословицы: «не всякое лыко в строку». В Стоглаве, например, нам показывается обратная сторона явлений, описываемых риторами в светлых чертах: «Старец на лесу келлию поставит, или церковь срубит, да пойдет по миру с иконой просить на сооружение, и земли и руги просит, а что собрав, то пропьет».

Стоглав для нас неоцененный памятник; в нем-то, как в зеркале, отражается состояние древней русской Церкви и христианского благочестия. То, что изображается в Стоглаве, не принадлежит исключительно времени его составления, но есть совокупность признаков долгого предшествовавшего времени, накопленных условиями народного характера, политической и общественной жизни и домашнего быта. Все это не изменилось и впоследствии еще долгое время. Первое, что по отношению к вопросу о народном благочестии бросается в глаза, это — редкость богослужения, которое народ имел возможность посещать. Множество церквей стояло пустыми, и причина этому, по объяснению Стоглава, исходила оттуда, откуда надо было ожидать противного — от духовного начальства. — «У вас же убо святителие, бояре и дьяки, и тиуны, и десятники, и недельщики судят и управу чинят не прямо, и волочат и продают с ябедники с одного, и дела составливают с ябедники, и церкви Божия от их великих продаж стоят многия пусты без пения». Кроме того, много стояло пустыми церквей, построенных ханжами, — мнимыми подвижниками, или же мирскими людьми, которые под влиянием какого-нибудь суеверного страха строили церкви, а потом оставляли их без богослужения; наконец, были и такие церкви, откуда священники уходили, а на место их не было других. В тех же церквах, где совершалось богослужение, господствовало полное отсутствие благочестия: «попы и церковные причетники — говорит Стоглав (стр. 51) — в церкви всегда пьяни и без страха стоят и бранятся, и всякие речи неподобные всегда исходят из уст их, попы же в церквах бьются и дерутся промеж себя». Самое богослужение происходило чрезвычайно бесчинным образом: в одно и то же время пели разом две или три песни, в одно и то же время читали разное, ничего не понимал тот, кто читал, а еще менее тот, кто слушал. У мирян не было ни малейшего уважения к церковной службе: входили и стояли в церквах в шапках, словно «на пиру или в корчемнице, говор, ропот, всякое прекословие, беседы, срамные словеса, песни божественные не слушают в глумлении». Принимая во внимание множество монастырей и доверяя многим умильным описаниям святой жизни их обитателей, можно было бы надеяться, что монастырское благочестие выкупало беспорядок, происходивший в приходских церквах. Но Стоглав и в этом отношении нас разочаровывает. Из него видно, что во многих монастырях архимандриты и игумены, покупая себе места, не знали ни богослужения, ни братства, жили себе в свое удовольствие на счет монастырских имений, угощали приятелей, держали своих родных в монастырях, монахи подражали им и жили беззазорно; в келий к ним ходили женщины и девицы; другие же держали у себя мальчиков, и содомский грех был самое обычное дело в монастырях; нередко чернецы и черницы жили вместе в одном монастыре. Пьянство было везде безмерное. При таком состоянии благочестивой нравственности в монастыре часто долгое время не происходило никакого богослужения. Однако не должно думать, что обилие монастырских имений позволяло всем монахам жить в полном удовольствии; как бы ни был монастырь богат — этим богатством пользовались только монастырские власти, истощая его с своими родственниками, любовницами и любимцами: только те из братии, которые умели приобресть милость архимандрита или игумена, жили относительно в довольстве; остальные, но выражению Стоглава, были и «алчны и гладны и всячески непокойны и всякими нуждами одержимы». Этим ничего не оставалось, как бегать из монастыря в монастырь или же просто с места на место, и часто в самой обители оставалось не более двух-трех с настоятелями, а прочие шатались по миру: иные, называясь чернецами, не знали, но выражению Стоглава, «что словет монастырь»; множество бродяг и мужчин и женщин сновали по миру, называя себя иноками и инокинями такого-то или другого монастыря. Вся Русь была наполнена таким бродячим народом: иной носил икону, которую называл чудотворной, другие притворялись бесноватыми, третьи толковали, что им являлась святая Пятница; одни исцеляли, иные предсказывали будущее и такими путями собирали подаяние, пользуясь суеверным страхом, который нагоняли на невежественную толпу. Священники, поступая из причетников, не получавших нигде образования, часто умели читать только по складам, а иногда и вовсе не умели, выучившись кое-каким служебным приемам по памяти: святители посвящали и таких невежд, давая себе благовидную отговорку, что если их не посвятить, то церкви останутся без богослужения и люди будут лишены таинства. Попятно, что такие священники бегали от богослужения; по их безграмотности или малограмотности обедня или заутреня была для них чистым мучением.

При отсутствии благочестия религия чаще всего обращалась в орудие для земных выгод. Святители посвящали за деньги духовных; духовные, как в приходах, так и в монастырях, смотрели на свою обязанность с точки зрения доходов; священник вместе с приходом получал землю, которую сам пахал, и она-то была для него важнее церкви; в монастырь шли чаще всего для того, чтобы жить монастырскими доходами. У мирян благочестие также часто было предлогом для мелких выгод; надевавшие на себя личину благочестия имели менее религиозного страха, чем те, на которых они действовали: какой-нибудь ханжа, говоривший о видениях, знал, что он лжет и не чувствовал при этом религиозного страха. В массе народа этого страха было довольно, он происходил опять из невежества, а не из благочестивого чувства.

Несомненные факты указывают, что в русском народе, при многих проблесках превосходных душевных качеств, проявлялась черствость и грубость сердца, отсутствие сострадания к несчастию: татары брали многих русских в плен и привозили их, предлагая выкупать, по чаще всего увозили назад, потому что их не выкупали соотечественники. Правительство собирало с народа особый налог, называемый «полоняночными деньгами», для выкупа пленных, по эти деньги воровались без всякого зазрения. Существовали богадельни для нищих, калек, престарелых; страдальцев в те времена было много: войны, междоусобия, набеги иноплеменников и произвол сильных людей плодили калек; но в эти богадельни вписывались люди состоятельные, здоровые и пользовались тем, что назначено было для несчастных; последние валялись на улицах и на распутиях, не зная, где преклонить голову, и часто погибали, не находя себе сострадания. Вместе с этим в семейной жизни господствовал грубый разврат. Браков вообще не любили и везде старались избегать венчания: в XVII веке в этом отношении делалось то же, что и в XII, когда «Правило митрополита Иоанна» громило неуважение русского народа к таинству брака. Этого мало: на половые отношения русские смотрели с совершенно животной точки зрения, и потому передки были кровосмешения свекров с невестками, братьев с сестрами, даже родителей с детьми. Картину великорусских нравов ярко начертил нам патриарх Филарет в грамоте своей 1622 года (напечатана в III т. Собрания госуд. гр. и дог.): «Многие русские люди — говорится в пей — поймают за себя сестры свои родные и двоюродные и названые и кумы крестные, а иные де и на матери свои посягают блудом и женятся на дщерях и сестрах, еже ни в поганых и незнающих Бога не обретается; а иные жены свои в деньгах закладывают на сроки, и отдают те своих жен в заклад мужи их сами; и те люди, у которых они бывают в закладе, с ними до сроку, покамест которой жены муж не выкупит, блуд творят беззазорно; а как тех жен на срок не выкупят, и они их продают на воровство же и в работу всяким людям». Далее в той же грамоте говорится, что «попы не унимают от таких дел и даже молитвы говорят таким людям». Что описанное в этой грамоте может относиться вообще к жизни великорусского парода в разных местах и в разные времена, доказывается тем, что француз Ланпуа, посещавший Новгород в начале XV века, с омерзением говорит о продаже и закладе жен русскими. Близко ко времени написания Филаретовой грамоты (1636 Г;) мы встречаем другие известия, показывающие, каково было благочестие и христианская нравственность в самой столице Московского государства, имевшей, как говорилось, сорок-сороков церквей. В церквах этой столицы служили без всякого благоговения, в одно и то же время читали и пели разное пять-шесть голосов, люди, пришедшие в церковь во время богослужения громко разговаривали, смеялись, иные бранились и даже дрались, а тут юродивые ходили в пустынническом образе, растрепав волосы, кричали, дурачились и смешили других. Попы не только дозволяли такое бесчиние, но и сами пьяные бесчинствовали в церкви. Праздники торжествовались самым развратным образом; постоянно слышалась самая неприличная брань. В 1646 г. (Акты Экс. IV, 481) окружной патриарший наказ указывает, что в московских церквах во время богослужения бывает «драка до крови и лая смрадная». В 1649 году (ibidem, 485) патриарх жаловался, что в монастырях совсем оскудело иноческое житие: архимандриты, игумены и старцы вовсе не заботятся о церковной службе и всегда пьяны; а о приходских церквах замечалось, что даже там, где было по несколько попов, «в понедельник светлыя недели и во всю неделю и во владычни праздники и в богородичны праздники службы не бывает» (ibidem, 486). Если боярин, будучи благочестив, заботился о наружном благочестии крестьян в своих вотчинах — это казалось для крестьян особенно тяжело. Около 1652 г. боярин Морозов приказывал, чтобы в его вотчинах крестьяне не работали на себя по воскресеньям, и во время бездождия ходили со кресты кругом сел и по полям молебствовать. Приказчик извещал господина: по грехам стала засуха, яри все посохли, а крестьянам я говорил, чтоб к церкви идти и молебны петь о дожде, а они, государь, мне отказали, к церкви не пошли. Да твой, государев, указ ко мне, что по воскресным дням не работать, и они, государь, работают втай на себя. А у соседей в селе Алексеевском и по деревням в воскресные дни работают, а крестьяне потому мне отказывают, говорят: вот на стороне делают, нам для чего пе делать? Да на Петрово заговенье в церкви, государь, Божией ни один ни к заутрени, ни к обедне не бывал". Когда после того боярин повторил свое приказание и налагал на ослушников за два раза пеню, а за третий раз угрожал батогами, крестьяне заволновались и тот же приказчик доносил, что на сходке, где была прочитана боярская грамота, крестьяне кричали: «ты, приказчик, на нас пишешь, заставливаешь сильно молиться… И учали крестьяне ходить толпами. То у них неведомо какой умысел убить ли меня хотели». Знаменательная черта! Принуждение к благочестию могло вывести русского человека из себя, довести до остервенения, пуще всяких утеснений.

Под 1658 годом мы встречаем жалобу, что христиане, вместо жен, держат у себя наложниц и не хотят принимать церковного брака. Итак, через 100 лет слишком после Стоглава Русь по отношению к благочестию и христианской нравственности осталась с теми же качествами, какие хотел искоренить Стоглав. Подобные черты сообщают нам и более поздние известия: так, напр., в 1672 г. (Акт. Экс. IV, 241), замечалось, что по господским праздникам и воскресным дням часто в церквах не бывает богослужения, а где оно и происходит, там мало бывает народу, да и те, которые туда приходят, говорят и смеются во время богослужения; в великий пост люди не говеют и не причащаются; и самые игумены и попы упиваются допьяна и делают всякое бесчиние в пример мирянам. Несколько позже, уже в начале XVIII века, святой Димитрий Ростовский говорит: "поп служит святую литургию без служебника и только говорит одни возгласы; когда его спросили, зачем он так служит и не говорит молитв, подобающих служению, поп отвечал: «я уже прочел служебные молитвы на дому, я так научился от старых попов!» На другой день после пьянствования, не протрезвившись и не приготовившись к служению, попы совершают литургию, сквернословят в алтаре, «бранятся материю и творят дом Божий вертепом разбойников». Иные священники были такие невежды, что не умели объяснить значение святых Тайн. «Где животворящий Христовы Тайны?» — спросил одного священника святой Димитрий Ростовский. Поп не понял значения вопроса и молчал. «Где тело Христово?» спросил митрополит. Поп опять не понял. Тогда один из бывших с митрополитом священников спросил попа: «где запас?» Тогда поп понял и нашел «сосудец зело гнусный»: там хранились у него святые Тайны. «Удивися о сем небо и земли ужаснитеся концы!» — восклицает по этому поводу святой Димитрий.

Казалось бы, в таком пароде, у которого религиозный индифферентизм составлял долгое время отличительное свойство, трудно было появляться ересям и расколам, а главное, распространяться в массах. Действительно, прежде если они и появлялись, то не проникали настолько в народную жизнь, чтобы производить важный умственный и общественный переворот. Стригольники, жидовствующие, Башкины, Косые, — при всей относительной важности их явления в свое время, все-таки обращались в довольно малом кругу действия сравнительно с массой русского народа. Там, где господствует индифферентизм вместе с невежеством — для религиозных брожений, по-видимому, нет никаких элементов. И однако в половине XVII века явилось такое религиозное движение, которое постепенно охватило Великую Русь и до сих пор далеко не прекратилось.

Нам важно собственно не столько влияние раскола, сколько его распространение. Как скоро принимались за переправку книг, как скоро явилась какая бы то ни была новизна в области религии — необходимо должны были этому воспротивиться люди старины, люди рутины, люди буквы: это неизбежно по закону человеческих действий, иначе быть не могло, иначе человек русский не был бы вообще человеком. Каким бы хладнокровием ни отличалась масса, невозможно было, чтобы из нее не выдавались люди более горячие, с большим участием к общему делу, наклонные идти в ту или другую сторону, вперед или назад, домогаясь нововведений или упорно защищая старину. Аввакумы, Лазари, Капитоны были явления вполне законные, неизбежные во всяком обществе, во всяких его формах. Но отчего их проповедь возымела такое влияние, отчего народные массы долгое время шли за их проповедью и развивали ее в многоразличных видах? Отчего их упорство, имевшее целью поддерживать ветхое, сделалось сигналом совершенно новых явлений в народной жизни?

Тот ошибется, кто подумает, что вслед за исправлением богослужебных книг большинство русского народа воспротивилось «новшеству»; пет, это сопротивление шло и развивалось медленно. Мы видим в начале, что, за исключением таких упрямцев, как Аввакум, Павел Коломенский, Лазарь, Логгин, даже самые антагонисты нововведения не оказали энергического сопротивления и сами легко подчинялись реформе. Так сразу поступали два сильные противника, Вонифатьев и Неронов. Вначале как реформа, так и сопротивление реформе были достоянием почти одного духовенства. Большинство русского народа отнеслось к этому делу с обычным предковским равнодушием и хладнокровием, как и следовало ожидать. Знаменитый писатель и историк староверства, Андрей Денисов, которого интерес состоял в том, чтобы представлять дело реформы как можно более противным пароду, сознается однако, что «Никоновым повоисправленным книгам, повсюду рассылаемым, никто ни обретеся противостоящ, никто же оныя новшества возражают,, страху царского указу, вся колеблющу, кроме Павла добляго епископа коломенского и великоревностного протопопа Аввакума, новыя книги повопечат-пые и не хотяще прияша». Сопротивление оказал один Соловецкий монастырь, потому что туда стеклись из разных мест, в сущности тогда немногочисленные, горячие приверженцы старых форм, но и то первое обращение их к царю было чрезвычайно мягкое и покорное: "Милостивый и благочестивый царь! — писали монахи, — «молим твою великого государя благочестивую державу, с плачем и со слезами и милости просим: помилуй нас нищих богомольцев своих и отвори до нас сирот великую любовь, не вели, государь, у нас тем новым учителем и вселенским патриархам истинную пашу христианскую веру, самим Господом нашим Исусом Христом и святыми его Апостолы преданную и седьми вселенскими соборы утвержденную, изменити и порудити… Повели нам государь быти в том же благочестии и предании, в каком чудотворцы наши Зосима и Савватий и Герман и Филипп, митрополит московский и вси святии угодили Богу и пр.». Соловецкие упрямцы не осмеливались даже и впоследствии обвинять в неправославии царя и русских архиереев: они просили только позволения самим оставаться при прежних формах. Если бы им уступили, то уже тогда образовалось бы то единоверие, которое явилось в конце XVIII века. Но тогда ни им, ни другим подобным не оказывали этого снисхождения. Вслед за собором 1656 года правительство настоятельно требовало, чтобы все без рассуждения приняли все нововведения, и то, к чему привыкли целые сотни лет, должно было сразу все забыть и сразу усвоить новое. Масса народа и тут легко могла покориться, потому что эта масса ничего не знала, что было прежде и долго бы не распознала, что сделалось вновь, оставаясь в своей обычной темноте. Духовные, отличавшиеся, как мы видели, равнодушием к области своих занятий, также, по-видимому, должны были покориться. Но вышло иное вот отчего: во-первых, в духовенстве существовало раздражение против тогдашней же духовной власти; во-вторых, в пароде существовало недовольство управлением и вообще тогдашним порядком вещей, недовольство, которое перед тем не раз уже проявлялось открытыми возмущениями. Между духовными легко нашлись личности, сделавшиеся распространителями противодействия реформе, исходившей от ненавистных им властей, а в народе нашлась значительная масса таких, которые готовы были пристать ко всему, что увеличивало, а тем более освящало их прежнее раздражение против власти вообще.

Патриарх Никои не был один из тех, которые внушают к себе любовь подчиненных; напротив, его не терпели за суровость, гордость и за корыстолюбие его Приказа. Мысль о том, что этот ненавистный человек явился неправославным, преступником против церковной правды, была по сердцу многим духовным. С вопросом реформы Никон поступал так, как военачальник с военным делом: приказано и надо исполнять, а за непослушание следовала тяжелая кара. Попов, которые приходили в сомнительство и не решались сразу служить по новоисправленным книгам, вместо того, чтобы убеждать лаской, смиряли жестокостью, били батогами, томили голодом, держали при монастырях, погребах и поварнях, с цепями на шее. Само собой разумеется, что приводить таким образом к изменению убеждений и обычаев значило творить упорных защитников того, что хотели вывести; таково свойство человеческой природы; если бы даже те, которые терпят муки за известные убеждения, наконец, отказались от них, то непременно нашлись бы другие, которые, узнав о том, что делалось, стали под то же знамя. Тут скоро произошла размолвка Никона с царем. Никон оставил свой патриарший престол и удалился в Новый Иерусалим. В продолжение восьми лет, когда Никон находился там, оппозиция против нововведения возрастала; об этом говорится и в грамоте, объявлявшей народу о низложении патриарха: «в неже между-патриаршества время соблазнишася его ради мнози и явишася раскольницы и мятежницы православные российские церкве» (Русск. Виф. III, 407). Никон, явившись нововводителем, своими крутыми мерами взмутил, так сказать, стоячую воду старинного русского индифферентизма; те, которые прежде ни о чем не думали или очень мало думали, предались думам; священники и монахи, до сих пор кое-как исполнявшие служебные обряды, стали рассуждать об этих обрядах, стали привязываться к ним именно потому, что их принуждали делать иначе, а не так, как прежде они привыкли делать, никогда не считая своих дел неправильными; пришлось им заглянуть в одну, другую книгу; пришлось учиться, потому что им приходилось поспорить и защищать старину словом. К этому возбудились в начале личности талантливые, выдававшиеся из массы по наклонности, к предметам духовной сферы; они первые, как всегда бывает в истории умственных движений, отрясли от себя вековой сон, лежавший на всем современном им обществе. Личности эти были из духовных: на это указывают современные жалобы, называя первыми распространителями раскола священников и монахов, которые «ови от многаго неведения божественных писаний и разума, ови во образе благоговения и жития мнимаго добродетельного, являющеся быти постни и добродетельни, полни же всякого несмыслства и самонадеянного мудрования, иже мнящеся быти мудри объюродеша, ови же мнящеся и от ревности, и таковии, имуще ревность не по разуму, возмутиша многих души неутвержденных». Вообще участие мирян в оппозиции было малозначительно до самого собора 1666-67 годов. Этот собор не только утвердил все постановления собора 1656 г., не только оправдал все сделанные Никоном изменения в обрядах и исправления в богослужебных книгах, но предал анафеме всех тех, которые вперед будут держаться старины. «Аще ли же кто не послушает повелеваемых от нас и не покорится святей Восточней церкви и сему освященному собору, или начнет прекословити и противлятися нам: и мы такового противника, данной нам властию от всесвятого и животворящего Духа, аще будет от священного чипа, извергаем и обнажаем его всякого священнодействия и благодати и проклятию предаем, аще же от мирского чина, отлучаем и чужда сотворяем от Отца и Сына и Святаго Духа и проклятию и анафеме предаем, яко еретика и непокорника, и от православного всесочления и стада и от церкве Божия отсекаем яко гнил и непотребен уд, дондеже вразумится и вразумится в правду покаянием. Аще ли кто не вразумится и не возвратится в правду покаянием, и пребудет в упрямстве своем до окончания своего: да будет и по смерти отлучен и непрощен, и часть его и душа со Иудой предателем, и с распеншими Христа жидовы, и со Арием и с прочими проклятыми еретиками; железо, камение и древеса да разрушатся и да растлятся, а той да будет неразрешен и неразрушан и яко тумпан, во веки веков аминь». Но так как прежде вся восточная Русь держалась осужденной старины, то естественно возникло мнение, что анафема падала на все прошлое страны. Последовал совершенный разрыв с прошлым и со всеми теми, которые не могли скоро расстаться с прошлым. До сих пор было одно только недоумение; теперь же должно было образоваться два лагеря: один правительственный, другой враждебный. Начались жестокие, свирепые преследования упорных. Их ссылали, иных жгли, иным резали языки. Всякие споры против реформы, уже порешенной собором, толковались, как хула на Господа Бога: отсюда вытекало, что православные, на стороне которых были не только сила духовная, но и материальная, мирская, легко могли давать доводам и речам своих противников смысл богохульства; первая же глава Уложения осуждала за богохульство на сожжение. По известию предисловия к «Увету Духовному», уже благодушный и тишайший Алексей Михайлович «многих во оземствование послав и в темницы заточи, а иных хульников повеле огню предати».