В нижнем течении (Крюков) — ДО

I. Обслѣдованіе.

Въ концѣ іюля, возвращаясь послѣ своихъ скитаній по югу Россіи въ свой родной уголъ, я сидѣлъ на вокзалѣ въ Царицынѣ, ждалъ поѣзда. Когда приходится ждать съ шести утра до двухъ пополудни, при температурѣ въ 28 градусовъ по Реомюру, среди груды узловъ, чемодановъ, картонокъ и мѣшковъ, сваленныхъ на диваны, стулья и на полъ, когда сквозь мутную дремоту слушаешь непрерывный грохотъ ломовыхъ телѣгъ по мощеному двору вокзала, вдыхаешь смѣшанный, густой запахъ дезинфекціонныхъ жидкостей — дегтю, карболки, — и ароматъ конскихъ стойлъ, плывущій въ открытыя окна станціонной залы, видишь лишь вереницы буромалиновыхъ вагоновъ и цистернъ, медленно проползающихъ передъ глазами, — невольно заражаешься отрицаніемъ и враждой къ существующему строю…

Я замѣтилъ это не на одномъ себѣ. Томится томится проѣзжій человѣкъ, — просто дѣловой человѣкъ, чуждый политики, всецѣло погруженный въ разсчеты касательно какого-нибудь «подтоварника» или цѣнъ на быковъ. Встанетъ, походитъ… Сядетъ, посидитъ… Спроситъ пива. Выпьетъ… А время какъ-будто остановило свое теченіе… И начинаетъ такой человѣкъ съ раздраженіемъ размышлять: будь наша «великая и обильная» страна не столь дика, будь она упорядочена по примѣру культурныхъ странъ, развѣ она такъ пренебрегала бы столь драгоцѣнной вещью, какъ время? развѣ мыслимы были бы эти безконечныя и безсмысленныя желѣзнодорожныя паузы, эти безропотно-покорныя, распаренныя, лоснящіяся, клюющія носами физіономіи, склоненныя надъ пустыми пивными бутылками, это мучительное напряженіе мысли надъ вопросомъ: чего бы еще съѣсть или выпить, чтобы убить остающіеся до поѣзда четыре часа?..

Въ десятый разъ я развернулъ газетный листъ, просмотрѣлъ его съ начала до конца и съ конца до начала. Еще разъ порадовался тому, что, по свѣдѣніямъ министерства торговли, нынѣшній урожай по Россіи — выше средняго, что на моей родинѣ — въ Донской области — онъ просто удовлетворительный (и то хлѣбъ!), но — главное — для русскаго хлѣбнаго рынка особенно благопріятно складывается Международная конъюнктура… Вздумалъ было прикинуть, что попадетъ изъ благопріятной конъюнктуры на долю россійскаго мужичка, но мнѣ помѣшалъ сидѣвшій неподалеку отъ меня за столомъ казачій офицеръ, съ которымъ мы обмѣнялись нѣсколько разъ испытующе вопросительными взглядами. Бываетъ такъ, что, очевидно, незнакомъ человѣкъ, а все кажется, гдѣ-то видѣлъ его, но не можешь лишь вспомнить.

Офицеръ всталъ и неожиданно для меня подошелъ ко мнѣ.

— А вѣдь это ты, Ѳедоръ?

Съ минуту мы, улыбаясь, молча стояли другъ передъ другомъ, зсматриваясь, припоминая и соображая.

— Не узнаешь?.. Или я… вклепался? — сказалъ офицеръ.

Слышалось что-то какъ будто очень знакомое въ интонаціяхъ голоса, но затерявшееся гдѣ-то далеко-далеко въ памяти, — можетъ быть, среди звуковъ и лицъ дѣтства или первой юности. Иной разъ подойдетъ близко, вотъ-вотъ ухватишь, но… то, что дѣйствительно близко: короткая, шарообразная фигурка безъ шеи, сѣрая, съ просѣдью, густая щетина на головѣ, нафабренные усы, эспаньолка, штабъ-офицерскіе погоны — сбиваютъ съ толку…

— Нѣтъ, не угадаю.

— Васильевъ… Такъ называемый «Кашалотъ»…

Такъ оно и есть: эпоха еще восьмидесятыхъ годовъ, времена гимназическихъ мытарствъ всплыли вмѣстѣ съ этимъ милымъ дружескимъ прозвищемъ. Не только товарищъ, но и какой-то отдаленный родственникъ или свойственникъ…

— Ну… ты какимъ родомъ здѣсь? Какъ живешь? Уже войсковой старшина? Молодецъ! И потолстѣлъ же ты, братъ!

— Да оно и ты ничего… Куда ѣдешь?…

Выяснилось, что мой прежній «Кашалотъ», а нынѣ войсковой старшина Васильевъ 4-й командуетъ какимъ-то второочереднымъ «звеномъ» и въ данный моментъ состоитъ льготнымъ штабъ-офицеромъ въ распоряженіи окружного атамана N—скаго отдѣла. А я катался по Руси безъ опредѣленной цѣли, просто такъ… Узнавъ объ этомъ послѣднемъ обстоятельствѣ, мой неожиданный собесѣдникъ радостно воскликнулъ:

— Въ такомъ случаѣ — поѣдемъ со мной!

— Куда?

— На обслѣдованіе. Да вѣдь это, ей-богу, само небо мнѣ тебя посылаетъ!.. Бывалъ когда въ Н—скомъ округѣ?

— Не приходилось.

Моя родная станица принадлежитъ къ другому округу. Земля же наша и велика, и первобытна, — пути сообщенія въ ней таковы, что навѣстить родство, живущее въ трехстахъ верстъ разстоянія, въ другомъ округѣ, труднѣе, чѣмъ побывать въ Петербургѣ или даже въ Берлинѣ.

— А тоже писатель! — воскликнулъ мой старый товарищъ и тотчасъ же прибавилъ: — но ей-богу, само небо тебя посылаетъ! Разъ ты — человѣкъ любопытствующій, то для тебя это будетъ интересно, а для меня — громадное облегченіе!.. Видишь, въ чемъ дѣло…

Онъ извлекъ изъ бокового кармана записную книжку почтенныхъ размѣровъ и, перебирая заложенныя въ ней бумаги, досталъ свернутый вчетверо листъ, унизанный строками, отбитыми на пишущей машинѣ.

— Дѣло въ томъ, что… Для меня ты, прямо сказать, кладъ, — продолжалъ онъ торопливымъ, дѣловымъ тономъ, пробѣгая глазами широкія строчки, пестрившія листъ: — вотъ я сейчасъ объясню тебѣ, почему… Ты, конечно, знаешь, что такое льготный офицеръ?

— Знаю, — сказалъ я.

«Льготные» офицеры, — имѣются они лишь въ казачьихъ войскахъ, — на мой взглядъ, — взглядъ штатскаго человѣка, чуждаго иныхъ государственныхъ соображеній, — люди очень пріятной синекуры, лежащіе напраснымъ бременемъ на злосчастномъ казачьемъ бюджетѣ. Какъ извѣстно, казаки отбываютъ воинскую повинность въ теченіе трехъ сроковъ, или очередей. Въ мирное время подъ ружьемъ находится лишь первая очередь, а вторая и третья живутъ дома Второочередные казаки становятся обыкновенными землеробами, плодятся, наполняютъ и поливаютъ потомъ родную землю, надъ ихъ же готовностью на случай мобилизаціи, надъ сохранностью и неущербленностью ихъ воинскаго духа бдитъ военное начальство. Комплектъ этого многочисленнаго и чрезвычайно развѣтвленнаго воинскаго начальства постоянно пополняется приливомъ льготныхъ офицеровъ. Количество казачьихъ офицеровъ, нормальное въ военное время, при трехъ очередяхъ, въ мирное время, когда подъ ружьемъ лишь первая очередь, втрое превышаетъ надобность въ командномъ составѣ, и потому между наличнымъ офицерскимъ составомъ устанавливается очередь: три года службы въ первоочередныхъ полкахъ и три года въ запасѣ, или на льготѣ, съ сохраненіемъ содержанія, получаемаго не изъ общегосударственныхъ, а изъ мѣстныхъ — казачьихъ — средствъ.

Праздное, хоть и вынужденное, состояніе на льготѣ, съ сохраненіемъ полностью жалованья, не можетъ почитаться особенно обременительнымъ. Но льготные офицеры, наравнѣ съ прочимъ собратьями, все-таки жалуются на офицерскую свою судьбу. Таково ужъ требованіе приличнаго тона…

— Ты думаешь: льготный офицеръ это — архіерей на покоѣ? хочу — хожу, хочу — сижу? — говорилъ войсковой старшина Васильевъ 4-й: — ошибаешься, братъ! Нами теперь всякую дыру затыкаютъ… всякую! — Два рубля суточныхъ, прогоны на пару лошадей… получай и мчись, куда укажутъ! Холера проявилась — изволь на холеру! Сусликъ — гоняй за сусликомъ! Саранча — истреби саранчу! Теперь вотъ неурожай, хлѣбъ у насъ залегло, — катай по голодающимъ, обслѣдуй, опредѣляй, вычисляй и — немедленно дай подробныя свѣдѣнія… Вынь да положь! Вотъ!.. Ты думаешь: передъ тобой — офицеръ русской арміи? Ошибаешься: передъ тобой — человѣкъ на всѣ руки, энциклопедистъ, такъ сказать, статистикъ, земская ярыжка истребитель сусликовъ и прочее, и тому подобное…

Онъ подалъ мнѣ свой листъ.

— Вотъ прочти да разжуй эту штуку…

Я бѣгло просмотрѣлъ написанное. Это была инструкція областного правленія для обслѣдованія неурожайныхъ районовъ. Несмотря на увѣреніе министерства торговли и промышленности, оказалось, что по крайней мѣрѣ половина моего родного края была поражена недородомъ. Для выясненія нужды на мѣстахъ войсковой наказный атаманъ распорядился командировать льготныхъ офицеровъ, а въ руководство имъ была составлена бывшая у меня въ рукахъ инструкція. Моему войсковому старшинѣ назначены были для обслѣдованія одна станица съ причисленными къ ней хуторами и двѣ волости, — въ общемъ около двадцати поселеній. Предписывалось лично посѣтить всѣ эти поселенія, «осмотрѣть хлѣбныя поля, а равно травы и вообще полевую растительность»…

— Замѣть: травы!.. — сказалъ Васильевъ обличительнымъ тономъ: — журналъ областного правленія отъ 13-го іюля, до меня дошелъ лишь 24-го, а я долженъ осмотрѣть… травы!.. Какъ будто это гдѣ-нибудь въ Вологодской или… вообще на сѣверѣ…

Инструкція и кромѣ этого требованія осмотра уже не существовавшихъ въ нашихъ степяхъ травъ заключала въ себѣ неодолимыя трудности. Она предписывала осмотромъ полей установить предполагаемый сборъ хлѣбовъ всѣхъ вмѣстѣ и каждаго въ отдѣльности. При этомъ указанъ былъ и методъ для такого опредѣленія: скосить опредѣленную — небольшую — площадь, тутъ же обмолотить, взвѣсить и уже по пропорціи, въ которой три члена извѣстны: скошенная небольшая площадь, умолотъ съ нея и общая площадь, засѣянная хлѣбами, — вычислить предполагаемый для всего района сборъ хлѣбовъ.

На случай, если бы ко времени обслѣдованія какой-нибудь хлѣбъ былъ уже скошенъ, — что и оказалось въ дѣйствительности — инструкція приказывала собрать точныя свѣдѣнія осмотромъ его на гумнахъ.

Въ главной части руководства отъ обслѣдователя требовалось выяснить, совмѣстно съ станичной и сельской администраціей, семейное положеніе нуждающихся въ ссудѣ, количество имѣющагося у нихъ крупнаго и мелкаго скота, лошадей, верблюдовъ, овецъ, свиней, птицы. Точно дознать, не имѣется ли у кого-либо изъ претендующихъ на ссуду торгово-промышленнаго заведенія, ремесла, оплачиваемой службы? Нельзя ли продать что-либо изъ домашняго инвентаря? Не окажется ли лишняго скота или птицы? Не извернутся ли сами нуждающіеся заработкомъ на сторонѣ, позаимствованіемъ изъ сельскаго общественнаго магазина?…

Можно сказать, что инструкція почти все предусмотрѣла, дабы голодающій не впалъ, въ грѣхъ объяденія при посредствѣ будущей ссуды, — обслѣдовался онъ со всѣхъ сторонъ и даже слегка выворачивалось и нутро его. На илота обслѣдователя изъ льготныхъ офицеровъ возлагалось бремя, дѣйствительно; тяжкое и неудобоносимое. Кромѣ всего прочаго, очевидно, предполагалось, что такому обслѣдователю непремѣнно свойственны суворовскіе навыки: глазомѣръ, быстрота и натискъ, — почему и срокъ для представленій свѣдѣнія о недородѣ данъ былъ очень-короткій — полторы недѣли.

— Что скажешь? а? — спросилъ войсковой старшина, съ видимымъ нетерпѣніемъ ожидавшій, когда я просмотрю инструкцію. Я могъ только пожать плечами исказать, что дѣло не легкое.

— А это какъ тебѣ показалось?

Онъ ткнулъ пальцемъ въ заключительную часть инструкціи, гдѣ говорилось: «Помимо сего, обслѣдователь въ особой докладной запискѣ долженъ нарисовать общую картину положенія населенія, каково настроеніе его: замѣчается ли упадокъ духа или же спокойно относится къ неурожаю и т. п.»…

— Дай имъ, кромѣ того, настроеніе! Чорта лысаго!.. — негодующимъ голосомъ говорилъ мой старый однокашникъ: — я не писатель… гоняться за настроеніемъ. Я знаю, что такое ихъ настроеніе: куплю четверть водки — будутъ пѣсни играть, соберу сходъ. — «Какъ, станичники, дѣла?» — всѣ до единаго будутъ просить ссуду… Въ Усть-Медвѣдицкомъ окрутѣ, въ какой-то станицѣ станичный атаманъ при 900 рубляхъ жалованья бралъ ссуду, а его жена тутъ же продавала ее въ другія руки… чуть-ли не этой самой комиссіи, которая для голодныхъ покупала зерно… А они: настроеніе…

Онъ сердито свернулъ листъ и сунулъ его въ записную книжку. Я понималъ затруднительность его положенія! Задача, возложенная на него, совсѣмъ не соотвѣтствовала, ни его подготовкѣ, ни наклонностямъ, а самые размѣры и подробности ея положительнобы ли неодолимы, при маломъ срокѣ, для одного человѣка.

Мы помолчали. Потомъ мой войсковой старшина сказалъ:

— Самъ Господь, видно, оглянулся на меня: ты, вѣроятно, эти дѣла знаешь?

— Нѣтъ, не знаю.

— Да ты же человѣкъ писучій?

— Не очень. Да и въ другой области…

— Но все-таки поѣдемъ, пожалуйста! Уважь! Братъ ты мой милый.. Сколько лѣтъ не видались… хоть поговорили бы о томъ, о семъ… Пьешь что-нибудь? Ну, нарзанцу!.. Я не показалъ: у меня тутъ и формочка есть…

Онъ опять порылся въ записной книжкѣ и нашелъ еще листъ съ печатными графами и рубриками. Изъ него явствовало, что заполненію подлежатъ графы о числѣ домохозяевъ, числѣ «паевыхъ», т. е. получающихъ надѣлъ въ каждомъ семействѣ, число душъ, не достигшихъ 5-лѣтняго возраста, на которыхъ выдавался половинный размѣръ ссуды. Была рубрика уходящихъ на заработки. Затѣмъ надо было установить число засѣянныхъ десятинъ, причемъ имѣлась графа для каждаго хлѣба въ отдѣльности, также для картофеля и «разныхъ фруктовъ». Потомъ требовались свѣдѣнія о сѣнѣ и соломѣ въ пудахъ. При переписи скота надлежало выдѣлить все, что не является необходимымъ для обработки полей и можетъ быть продано…

— Неужели все это можно заполнить въ недѣлю? — спрашиваю я.

Васильевъ пожалъ плечами.

— Я и самъ говорю: немыслимо, — укоризненно-грустнымъ тономъ сказалъ онъ; — но что подѣлаешь? Мы, — люди военные. Разсуждать намъ не полагается: наше дѣло — исполнять. И… исполнимъ!..

II.

На другой день ѣхали мы — войсковой старшина Васильевъ 4-й и я — на парѣ земскихъ лошадей въ станицу, подлежащую нашему обслѣдованію.

Глинистая степь, бурая, истрескавшаяся по всѣмъ направленіямъ отъ засухи, истомленная долгой жаждой, встрѣтила насъ у самой станціи и провожала до станицы. И всегда въ іюлѣ мѣсяцѣ она обыкновенно выгораетъ, теряетъ краски и звуки, наводитъ уныніе. Но въ хорошіе, урожайные годы ее оживляютъ въ это время разбросанныя стада копенъ и скирдъ, непрерывный скрипъ возовъ, далекая мягкая трель молотильнаго камня катка, дремотно-задумчивая пѣсня, запахъ новой соломы и мякины, — картина бодраго, радостнаго труда, завершающаго рабочую кампанію года, вѣнчающаго думы и заботы степного человѣка. И среди этихъ веселящихъ звуковъ и запаховъ труда нагота и тусклыя краски утомленной земли не огорчаютъ взора, не удручаютъ сердца, не погружаютъ душу въ безрадостныя мысли… «Утомилась, кормилица наша»… Но есть вѣра, что оживетъ она и снова расцвѣтетъ, одѣнется въ яркій нарядъ, огласится трелями, свистами, радостными голосами жизни.

Нынѣ же не то…

Тощіе жнивья тянулись по бокамъ дороги. Маленькія, приникщія къ землѣ копешки изрѣдка золотились на солнцѣ, но не оживляли пейзажа. Зноенъ былъ воздухъ, зноемъ дышала твердая, какъ желѣзо, земля. Жгло лицо, руки, плечи, кожу тарантаса. Марево переливалось вдали, и казалось, дымится степь серебристымъ, прозрачнымъ дымомъ, дрожатъ и качаются въ немъ кусты молоканки, странно выростающіе вдали, похожіе на далекія деревья…

Молчитъ пустынный просторъ, охваченный тоской безсилія, истомой жажды предсмертной… Плоскій курганъ, жалкія жнивья, бурая трава, бѣлый полынокъ, символъ доли горькой… Сухая балка съ понурымъ стадомъ. Чашкой опрокинулось безбрежное небо, голубое-голубое выше бѣлыхъ облаковъ… Широко, далеко, пусто, нѣмо… Тоска умиранія…

Такой просторъ, и странная тѣснота и нужда среди него… И ясное до отчаянія сознаніе безсилія человѣка въ этой пустынѣ. Не только того темнаго и безпомощнаго, который доѣдаетъ послѣднія крохи прежде обильной, а нынѣ скудной трапезы, но даже и вооруженнаго знаніемъ: гигантскія сила и средства нужны, чтобы бороться здѣсь съ безводьемъ и знойнымъ дыханіемъ пустыни, съѣдающимъ все живое… И знаніе сюда не заглядываетъ. Копошится здѣсь кое-какъ человѣкъ слѣпой, фатально-покорный ниспосылаемымъ бѣдствіямъ, живущій странной увѣренностью: дастъ Богъ день, дастъ Богъ и пищу…

Живетъ…

Передъ нимъ вдали космато всползаетъ темно-сѣдой вихрь… Качается, кружится, издѣвается надъ жалкой судьбой его. Убѣгаетъ вдаль, таинственный и загадочный… И, медленно тая, стоитъ долго-долго, и печальное изумленіе чудится въ этой неподвижности… Глядитъ темный человѣкъ и долго, безильно, тревожно напрягаетъ мысль, стараясь угадать, что хочетъ сказать ему ограбленная кормилица-земля этимъ знаменіемъ?.. Не ту ли годину лютую предвѣщаетъ, о которой въ книгѣ «Цвѣтникъ» говорится: «Много посѣютъ, а мало пожнутъ, земля не дастъ плода своего… И грады многіе погибнутъ, села лядиною заростутъ и запустѣютъ… И возстанетъ господинъ на раба, рабъ на господина своего, старецъ на старца и сосѣдъ на сосѣда. И не будетъ тогда, кто бы добро творилъ»…

III.

Въ станицу пріѣхали мы часа въ три пополудни. Войсковой старшина потребовалъ станичнаго атамана. Атамана не оказалось дома: былъ вызванъ въ окружное управленіе вмѣстѣ съ двумя стариками и четырьмя подростками, наряженными къ командированію на предстоявшія тогда торжества въ память Бородинскаго боя. Этотъ вопросъ о командированіи считался посерьезнѣе вопроса о недородѣ, и съ стариками, которыхъ почему-то нашли нужнымъ обучать джигитовкѣ и прочимъ основательно забытымъ ими воинскимъ познаніямъ, было не мало хлопотъ мѣстнымъ властямъ. Вмѣсто атамана, явился на «взъѣзжую» его помощникъ, высокій, бородатый урядникъ въ голубой фуражкѣ. Переступивъ порогъ, онъ сдѣлалъ ту щеголеватую военную стойку, которой до конца жизни не забываютъ люди, — служившіе въ гвардейскихъ частяхъ, и браво отвѣтилъ на привѣтствіе офицера:

— Здравія желаю, вашескобродіе! Изъ-чего изволили требовать?

— Да вотъ, братецъ, не знаю, какъ мы съ тобой теперь это дѣло обварганимъ… Хлѣбъ-то вѣдь скосили у васъ весь? съ оттѣнкомъ упрека сказалъ войсковой старшина.

— Такъ точно.

— То-то вотъ! Какъ же я теперь долженъ опредѣлять урожайность? Тутъ вотъ, видишь, — офицеръ помахалъ передъ собой инструкціей, — указано, какъ это дѣлать, вотъ въ предписаніи областного правленія… Надо, чтобы хлѣбъ на корню былъ… Выкосивъ извѣстную площадь, тутъ же обмолотить и согласно этому провесть по всѣмъ статьямъ… т.-е. на всю площадь хлѣбовъ…

Войсковой старшина запнулся, помахалъ листомъ передо своимъ ухомъ и остановился. Бравый помощникъ, вышколенный въ смыслѣ исполнительности и отгадыванія начальнической мысли, тотчасъ же сказалъ:

— Слушаю, вашескобродіе…

— Чего тамъ слушаю! — разсердился вдругъ офицеръ: — слушаю… Ни чорта не понимаешь, а — слушаю! Вѣдь хлѣба-то на корнѣ не осталось?

Помощникъ еще тщательнѣе взялъ стойку и, чуть шевеля пальцами правой руки, прижатой къ шву, — ему трудно было разсуждать вслухъ безъ жестикуляціи, почтительно и резонно доложилъ:

— Проса есть позднія, вашескобродіе… Загончиковъ нѣсколько можно найтить… А прочіе хлѣба, дѣйствительно, свезли… Возка нонѣ легкая была, вашескобродіе… такъ что почесть что порожнякомъ катались.

Войсковой старшина, втянувъ подбородокъ въ воротникъ кителя, стоялъ минуты двѣ молча, въ позѣ напряженно соображающаго человѣка. Помощникъ атамана не моргая глядѣлъ на него, застывши въ почтительной стойкѣ подчиненнаго человѣка, искушеннаго въ правилахъ фронта: шапка «на молитву», у лѣвой стороны груди, правая рука — по шву широкихъ синихъ шароваръ. И было тихо въ чистенькой горенкѣ, пахнущей мятой и новыми сапогами. Лишь большая, безпокойная муха билась отчаянно на окнѣ, металась по стеклу, жужжала, стучала, порываясь на волю, гдѣ висѣлъ еще неподвижный зной.

Я принялся разсматривать фотографіи въ черныхъ, тоненькихъ рамочкахъ, висѣвшія надъ столомъ, покрытымъ вязаною скатертью, похвальные листы и выпускное свидѣтельство, выданное изъ приходскаго училища Ефросиніи Чумаковой. На фотографіяхъ были все больше группы бравыхъ воиновъ въ фуражкахъ набекрень, съ чубами, взбитыми кверху. Позы были то очень воинственныя и лихія — обнаженныя шашки, угрожающее выраженіе въ липѣ, — то очень трогательныя, до умилительности: сохраняя грозящее выраженіе въ лицахъ, участники группы пожимали другъ другу руки, что, очевидно, должно было намекать на тѣсную товарищескую связь и братскій союзъ «по гробъ жизни»…

Было прохладно и уютно въ полутемной горенкѣ, — отъ жары ставни были закрыты, и лишь одно окно открыли по случаю нашего пріѣзда. Тянуло полежать и отдохнуть отъ дороги на жесткомъ диванчикѣ, обитомъ краснымъ ситцемъ. Но нерѣшенный способъ обслѣдованія безпокоилъ все-таки и меня, — не одного моего оффиціальнаго обслѣдователя.

— Что будемъ дѣлать? — спросилъ войсковой старшина, выходя изъ созерцательнаго настроенія.

Я тоже не зналъ, что дѣлать, и сказалъ просто:

— Обслѣдовать.

— Но какъ? какъ? — голосомъ отчаянія воскликнулъ мой старый товарищъ: — вѣдь они все скосили, черти полосатые! А тутъ опредѣленно указано: скосить, обмолотить, взвѣсить и вычислить… Нарушить инструкцію? Чортъ ихъ знаетъ, какъ тамъ посмотрятъ на это дѣло! Мы, люди военные, разсуждать не имѣемъ права. Повиноваться, а не разсуждать — вотъ наша альфа и омега…

Я и самъ немножко зналъ, что повиновеніе и исполнительность безъ разсужденія стоятъ во главѣ воинскихъ добродѣтелей. Но намъ предстояло дѣло въ значительной степени мирное. Кромѣ того, и инструкція, хотя и требовала точныхъ свѣдѣній, но допускала нѣкоторымъ образомъ и глазомѣръ, давала выходъ изъ нашего затруднительнаго положенія. Просмотрѣли ее еще разъ. Зацѣпка нашлась.

«Въ случаѣ, если бы ко времени обслѣдованія, — гласила она. — Какой-нибудь хлѣбъ уже былъ скошенъ, о таковомъ хлѣбѣ должны быть собраны точныя осмотромъ свезеннаго хлѣба на гумнахъ, а также на основаніи имѣющагося или пробнаго умолота'»…

— Осмотримъ, значитъ? — помолчавъ и взвѣсивъ прочитанное, сказалъ мой обслѣдователь.

— Конечно. Сказано ясно.

— Какъ думаешь, урядникъ, — обратился войсковой старшина къ помощнику атамана: сумѣемъ мы осмотромъ опредѣлитъ, сколько чего есть?

Помощникъ осторожно кашлянулъ и, будучи увѣренъ, что самый пріятный отвѣтъ для начальника есть и самый правильный, сказалъ, нимало не сомнѣваясь:

— Очень слободно, вашескобродіе… Такъ что онъ — весь на виду. Откель ни зайди, — вотъ онъ весь…

— Да намъ не одинъ видъ, намъ цифры нужны…

— Можно и цыфру, вашескобродіе. Словомъ сказать, количество совсѣмъ малое хлѣбовъ нынче…

— Ну, такъ сведешь насъ на гумна… Надо бы понятыхъ, но это и послѣ можно… чтобы не отрывать отъ работы народъ.

— Слушаю, вашескобродь.

— А сейчасъ будь свободенъ пока. Вотъ чайку попьемъ, тогда пришлю за тобой.

— Пріятнаго апетиту, вашескобродь, — почтительно сказалъ помощникъ и сдѣлалъ «налѣво кругомъ».

IV.

Мы распредѣлили между собой роли: войсковой старшина взялъ на себя устное обслѣдованіе, я — долженъ былъ записывать и приводить въ систему добытыя свѣдѣнія.

Черезъ часъ мы вышли за станицу въ сопровожденіи помощника станичнаго атамана, миновали огороды, кладбище, пустую вѣтряную мельницу и свернули съ дороги, усыпанной навозомъ и золой; къ гумнамъ.

По внѣшнему виду станицы почти нельзя было судить о пережитой и снова угрожающей ей нуждѣ, — неурожай посѣщалъ ее уже третій годъ. Домики съ бѣлыми, оштукатуренными глиной стѣнами, крытые желѣзомъ, имѣли щеголеватый, веселый видъ. Новыя постройки всѣ были подъ желѣзной крышей, — старый кровельный матеріалъ — солома — сталъ рѣдокъ и дорогъ. Съ внѣшней стороны деревенскія поселенія нынче стали вообще наряднѣе и ближе къ городскому типу, чѣмъ въ прежнее время. Деревенскій человѣкъ въ нашихъ мѣстахъ, принявшись строиться въ хорошій годъ, увлекается, какъ и въ одеждѣ, тщеславнымъ желаніемъ не отстать отъ людей, — «чѣмъ мы хуже другихъ?..» И иногда на постройку уходятъ цѣликомъ какія-нибудь стариковскія сбереженія прежнихъ лѣтъ. Расплатой за увлеченіе бываетъ тогда серьезное потрясеніе всего хозяйственнаго бюджета.

— Залѣзъ подъ желѣзо, а самъ въ долгахъ какъ въ орѣпьяхъ, — то и дѣло говорилъ помощникъ атамана, дававшій намъ объясненія о новыхъ домахъ.

И выходило, что за этой щеголеватостью жилищъ, какъ и за модной одеждой, кроется безразсчетность, совершенное забвеніе о черномъ днѣ, отсутствіе сбереженій и безпомощность въ голодную годину. Встарину, говорятъ, деревенскіе люди жили покрѣпче, были предусмотрительнѣе. А, можетъ быть, это и поклепъ на старину: нужды, темноты, безпомощности было и тогда достаточно…

На первомъ гумнѣ, куда мы зашли, гонялъ на току пару тощихъ лошадокъ небольшой казакъ отощалаго вида съ запыленнымъ лицомъ, заросшимъ мѣдно-красной бородой, въ шароварахъ съ красными лампасами, забранныхъ въ спустившіеся. шерстяные, пожелтѣвшіе отъ старости, чулки. Шаровары были испещрены заплатами и все-таки сзади сверкала живописная прорѣха.

Казакъ испугано сдернулъ съ головы форменную фуражку, съ замусленнымъ, почернѣвшимъ снизу отъ сала околышемъ, и остановилъ свою пару остроспинныхъ, съ побитыми плечами, лошадокъ, — буланую кобылу и гнѣдого, тонконогаго двухлѣтка, — таскавшихъ молотильный камень по посаду.

— Здорово, братецъ! — тѣмъ ласково-отечественнымъ тономъ, которымъ думаютъ осчастливить подчиненнаго добрые начальники, сказалъ войсковой старшина.

— Здравія желаю, вашескобродіе! — старательно-лихимъ голосомъ отвѣчалъ казакъ.

Два мальчика въ старыхъ, продранныхъ на локтяхъ, розовыхъ рубашкахъ, груди которыхъ были накрахмалены сладкимъ арбузнымъ сокомъ и заватланы пылью, съ граблями въ рукахъ, придвинулись къ намъ. Въ ихъ перепачканныхъ лицахъ, въ живыхъ, лукаво-веселыхъ глазахъ было удивленіе и любопытство. На одномъ штанишки съ лампасами были разорваны по шву снизу и имѣли видъ модныхъ теперь брюкъ фасона cloche. Около арбы, въ сторонѣ отъ тока, стояла на колѣняхъ баба, наклонившись надъ люлькой.

Небольшое гумно съ старымъ, похиливщимся и почернѣвшимъ прясломъ казалось слишкомъ просторнымъ для наличнаго количества хлѣба. Въ одномъ углу была складена побурѣвшая копна крупнаго, «овечьяго» сѣна — съ татарникомъ и бурьяномъ. Около тока стоялъ начатый приметокъ ржи и рядомъ съ нимъ низенькій прикладокъ пшеницы. Все краснорѣчиво, безъ словъ, говорило, что дѣло плохо.

— Ну что, братецъ, какъ? — ласково и — мнѣ показалось — нѣсколько смущенно началъ войсковой старшина и. остановился.

— Ничего, слава Богу, вашескобродіе! — бодрымъ, какимъ полагается по-военному, голосомъ отвѣтилъ казакъ, не надѣвая фуражки.

— Накройся, пожалуйста… Д-да… Это и весь хлѣбъ твой? Все скосилъ?

— Такъ точно, вашескобродіе. Просца еще будетъ съ возокъ… на бахчѣ. Скосилъ все… покосъ не чижолый…

— Мм… да… Жаль… Намъ бы вотъ, если бы не кошенъ, удобнѣе… Опредѣлить урожайность… А то вотъ какъ же ее тутъ, на току, опредѣлишь точно?..

— Не могу знать, вашескобродіе… Какъ же ее опредѣлишь, ежели ей нѣтъ?.. Званіе одно, что хлѣбъ, а чего тутъ?.. И сѣмена, и ѣмена — все тутъ…

Казакъ накрылся, т. е. надѣлъ фуражку и отстранилъ рукой мальчугановъ, которые, погромыхивая косами, съ безцеремоннымъ любопытствомъ обозрѣвали насъ. Войсковой старшина досталъ инструкцію и бланкъ, который предстояло заполнить мнѣ. посмотрѣлъ въ нихъ, помычалъ слегка и вздохнулъ.

— Опредѣлить урожайность осмотромъ… А какъ ее тутъ опредѣлишь? — пробормоталъ онъ сердито.

— Не могу знать, вашескобродіе, — сочувственно отозвался на это казакъ.

— Я, братецъ, и самъ не могу знать. Если бы на корню, это такъ! Тамъ скосилъ сажень, сейчасъ обмолотилъ ее, взвѣсилъ, помножилъ и — вся недолга… А тутъ вотъ — на глазъ… Вѣдь, за день ты его не обмолотишь?

— Ды-ть, ваше высокоблагородіе, обмолотить бы ни штука, кабы лошади… А то вотъ извольте видѣть, какія звѣрья! Кобыла стара, а стрыжакъ — чего съ него спросишь?.. Въ Англіи, говорятъ, мыши и то больше ростомъ, чѣмъ мои шкапы, — прибавилъ казакъ, пренебрежительно ткнувъ кнутовищемъ въ своихъ лошадокъ, понуро стоявшихъ въ своей потрепанной сбруѣ.

Въ этомъ упоминаніи о необычайномъ ростѣ англійскихъ мышей чувствовалось глубокое убѣжденіе въ культурномъ превосходствѣ Запада и сознаніе собственной отсталости и убожества. Мы всѣ трое окинули лошадокъ внимательнымъ взглядомъ: «звѣрья» были заморены и вымотаны до послѣдней степени, буквально — кожа да кости. Войсковой старшина опытнымъ взглядомъ кавалериста осмотрѣлъ двухлѣтка съ подстриженной гривой и сказалъ:

— Д-да… Мыши больше или нѣтъ, а собаки въ Англіи есть навѣрняка больше этихъ шкапъ…

— Собаки-то есть и у насъ агромадныя, — уныло возразилъ казакъ, и въ этомъ возраженіи прозвучала не нота національной гордости, а сожалѣніе, что для собакъ условія процвѣтанія у насъ слишкомъ благопріятны.

Помощникъ атамана почтительнымъ тономъ добавилъ:

— Вотъ сейчасъ у цыгана кобель… не шутейно, вашескобродіе, съ этого стрыжака ростомъ будетъ!

Повидимому, это уклоненіе отъ нашей непосредственной, чисто практической задачи въ сторону академическихъ вопросовъ было предлогомъ, за который не прочь былъ зацѣпиться и войсковой старшина, лишь бы на время оттянуть вдаль предстоящую досадную работу обслѣдованія. Онъ какъ-то особенно охотно вступилъ въ обмѣнъ мыслей о ростѣ и размѣрахъ собакъ, даже — на мой взглядъ — собачьимъ вопросомъ занялся болѣе серьезно, чѣмъ человѣческимъ.

— Бываютъ и больше! — сказалъ онъ: — я въ Петербургѣ на собачьей выставкѣ одного сенбернара видѣлъ… Безъ преувеличенія — лошадь! Не то что вотъ этакая, — офицеръ качнулъ головой на чалую кобылу, — а форменная лошадь, хоть кавалергарду подъ строй!..

— Неужли кобель такой, вашескобродіе? — почтительно изумился казакъ.

— Да. Сенбернаръ называется. Породы такой. Золотую медаль получилъ.

— Кобель?!

— Да.

— За какія же заслуги?

— А вотъ за породу…

— За этотъ самый гвардейскій ростъ?

— За породу. Понимаешь — кровь цѣнится, порода. Даже иной щенокъ получаетъ медаль или похвальный отзывъ.

Недовѣрчиво переглянулись не только казакъ и помощникъ атамана, но даже мальцы, торчавшіе тутъ же. Тотъ, который поменьше, не выдержалъ общаго напряженнаго состоянія и фыркнулъ въ плечо. Помощникъ атамана, — можетъ быть, желая замять это невѣжество, — подавленно вздохнулъ и сказалъ:

— Боже мой! Что дѣлаетъ образованность!.. Въ городѣ всякій щенокъ опредѣленъ къ своему мѣсту, а у насъ какой-нибудь кобель брешетъ-брешетъ и никто объ немъ не понимаетъ…

Войсковой старшина проговорилъ въ раздумья:

— Д-да!

Помолчали. Словно въ недоумѣніе и грустное раздумье повергла всѣхъ брошенная помощникомъ атамана мысль о странномъ распредѣленіи соціальнаго порядка, при которомъ на одномъ полюсѣ даже всякій щенокъ имѣетъ право разсчитывать на признаніе своихъ заслугъ въ сей еще жизни, а не въ будущей, на другомъ — безнадежная обреченность на непониманіе и оброшенность…

И печально молчала сѣрая степь, обступившая станицу и голые лиловые холмы съ зіяющими сухими оврагами, нѣмое кладбище и тощія гумна. Низкое солнце бросило на нихъ красную позолоту, длинныя тѣни потянули отъ вѣтряковъ и стожковъ, родились новые цвѣта и краски, переплелись въ загадочный узоръ, но и въ этомъ новомъ нарядѣ печаль полей, сожженныхъ и голодныхъ, звучала въ душѣ, какъ дальній похоронный звонъ…

И словно всѣ прислушались: молчали долго и печально…

V.

Но передъ нами все-таки оставалась неотвязная задача — обслѣдованіе неурожая и заполненіе точнѣйшими свѣдѣніями многочисленныхъ рубрикъ…

Я рѣшился первый напомнить объ этомъ всѣмъ и прежде всего своему старому другу, офиціальному обслѣдователю.

— Да… дѣло дѣлать все-таки надо! — стряхивая раздумье, сказалъ войсковой старшина: — разъ назначены обслѣдовать, будемъ обслѣдовать. Заполняй опись… Ты чей, братецъ? — сухимъ, дѣловымъ тономъ бросилъ онъ казаку.

— Рябоконевъ, вашескобродіе. Сигней Филипповъ Рябоконевъ.

— Число паевъ въ семействѣ?

— Чего изволите?

— Сколько паевъ имѣешь?

— На одномъ паю, вашескобродіе… Какъ кобель на обрывкѣ верчусь… Рабочихъ рукъ — вотъ она пара собственныхъ, только… А ѣдаковъ, вашескобродіе, жена съ дитемъ малымъ да вотъ этихъ варваровъ пара. Одной одежи на нихъ, на сукиныхъ дѣтей, не наготовишься: такъ и горитъ… Ежели не дерутся, то лазіють… не лазіють, такъ джигитуютъ… Словомъ сказать, казачество… Какъ — царство небесное! — Ермакъ Тимоѳеевичъ жилъ, разбой держалъ, такъ и они по той же стежкѣ…

— Постой-постой-постой! — замахалъ рукой войсковой старшина: — ты, братъ, слишкомъ много говоришь… Этого намъ не требуется. Требуется вписать: сколько у тебя душъ, не достигшихъ пяти лѣтъ? сколько свыше пяти?.. Число лицъ, уходящихъ на заработокъ… вотъ что требуется. А варваровъ ты прибереги для себя…

— Куда же отъ нихъ дѣнешься, вашескобродье…

Заполнить рубрики о количествѣ засѣянной земли и о видахъ хлѣбовъ не представило большого затрудненія. Сигней Рябоконевъ толково и подробно разсказалъ, какъ онъ распорядился съ собственными четырьмя съ половиной десятинами и съ тремя, арендованными у дьякона. Но опредѣлить на глазъ количество собраннаго хлѣба было уже много труднѣй. Мы ходили около этихъ тощихъ кучекъ по току, по посаду, вокругъ жалкаго, еще не вѣяннаго вороха, думали, гадали… Войсковой старшина болѣе всего боялся исчислить неурожай преувеличенно, — на этотъ счетъ имѣлись строгія предупрежденія, — я же возражалъ противъ излишняго оптимизма въ глазомѣрѣ. Помощникъ атамана и Сигней, повидимому, относились съ полнымъ безразличіемъ къ нашимъ спорамъ и охотно соглашались съ любымъ предположеніемъ. Если войсковой старшина говорилъ, что мѣръ по восьми съ десятины будетъ, то оба они въ одинъ голосъ отвѣчали:

— А кто-жъ ее знаетъ… Надо бы быть… По восемь надо бы… Все-таки за ней труда было сколько, — обидно, ежели по восемь не будетъ…

А когда я возражалъ, что восемь мѣръ — это десять пудовъ, а едва ли изъ этой кучки можно набрать сорокъ пудовъ совсѣмъ съ мякиной, — обслѣдуемый Сигней Рябоконевъ съ покорной грустью говорилъ:

— Идѣ-жъ тутъ! Тутъ всего — ничего…

— Да, можетъ, у тебя не кошенный гдѣ найдется? — спрашивалъ не разъ въ отчаяніи войсковой старшина.

— Нѣтъ, вашескобродіе, все тутъ.

— Эхъ, братецъ ты мой!.. Вотъ и изволь тутъ опредѣлять. — По какому методу, — неизвѣстно… Ну, если мы — грѣхъ пополамъ? По семи мѣръ? Какъ? довольно будетъ?..

— Воля наша, вашескобродье, — покорно отвѣчалъ Сигней.

Расчислили по семи мѣръ, иначе — по девяти пудовъ съ десятины пшеницы. Въ такомъ же приблизительно размѣрѣ опредѣлили урожай и другихъ хлѣбовъ. Вычислили потребность продовольственную и сѣменную. Получился итогъ, испугавшій войскового старшину. Взялись за графы, назначеніе которыхъ клонилось къ выясненію возможности замѣны хлѣба другими продуктами питанія. На первомъ планѣ стоялъ картофель. Въ инструкціи касательно него было особо подчеркнутое указаніе: «Наряду съ обслѣдованіемъ состоянія хлѣбныхъ посѣвовъ должно быть обращено серьезное вниманіе на площадь посѣва картофеля и на предполагаемый урожай его. При исчисленіи недостатка хлѣба предполагаемый сборъ картофеля обязательно слѣдуетъ учитывать»…

— Ну какъ, братецъ, картофель? какую площадь сѣялъ? — спросилъ войсковой старшина, и голосъ его звучалъ той тревожной, шатающейся надеждой, которая овладѣваетъ игрокомъ, извлекающимъ изъ кармана послѣдніе ресурсы.

Сигней не сразу понялъ и сказалъ:

— Такъ точно, картофь садили…

— А какъ, много-ли?

— Да такъ сажня два… на огородѣ. Извѣстно, вашескобродье, для ради своего оправданья. Все-таки — кусокъ… Въ забранномъ краѣ одной картошкой и дуются… хлѣбъ лишь по праздникамъ. Да оно и у насъ скоро дойдетъ до этой точки…

Опредѣлили опять-таки по вдохновенію количество предполагаемаго сбора картофеля, потомъ «разныхъ фруктовъ», къ числу которыхъ отнесли огурцы, капусту, калину и арбузы.

— Арбузенки есть… ѣдимъ, — простодушно докладывалъ Рябоконевъ: — ну только прихватило ихъ нонѣ… не сахарные…

А войсковой старшина уже отмѣтилъ ихъ количество — полторы сотни пудовъ. Заполнили графу живого инвентаря: двѣ лошади, корова съ теленкомъ, поросенокъ, восемь куръ.

— Не густо, братъ, — сказалъ офицеръ.

— Чего-жъ подѣлаешь, вашескобродье! И то ужъ нынче на Петровъ день мясцомъ не разговлялись. Никакъ никакой кровинки не пущали… Яичко какое заведется — норовишь продать: на шило — на мыло, все требуется…

— А вотъ тутъ графа: количество рабочаго скота, крайне необходимаго для обработки полей. Какъ мы съ ней будемъ?