Братья Кривцовы (Гершензон) — ДО

Братья Кривцовы.

Дворянская хроника по неизданнымъ матеріаламъ.

I.

Николай Кривцовъ, 21 года, офицеръ лейбъ-гвардіи Егерскаго полка, раненный подъ Бородиномъ въ лѣвую руку пулею на вылетъ «взятый въ плѣнъ, былъ привезенъ французами въ Москву, и празднымъ зрителемъ, какъ военноплѣнный, прожилъ здѣсь все время, пока Наполеонъ владѣлъ Москвою. Онъ еще до войны, въ Петербургѣ, былъ знакомъ съ Коленкуромъ, тогда французскимъ посломъ при русскомъ дворѣ, и бывалъ на его вечерахъ; тутъ, въ горящей Москвѣ, они встрѣтились, Коленкуръ доложилъ о немъ Наполеону, и по требованію послѣдняго представилъ ему Кривцова. Въ тѣ дни Наполеонъ искалъ разговора съ образованными русскими людьми; оставленіе Москвы русской арміей и потомъ сожженіе ея поставили его въ тупикъ: онъ не понималъ.этой пассивной неподатливости своихъ враговъ и тщетно силился разгадать тревожившую его загадку. Кривцовъ оказался столь же вѣжливо-непроницаемымъ, какъ и другіе/ и Наполеонъ отпустилъ его послѣ короткаго разговора. Дальнѣйшая судьба Кривцова зависѣла отъ того, оставятъ ли его французы въ Москвѣ, или уведутъ съ собою. Его выручилъ случай. Дня За два до выступленія французовъ, въ пріемной „префекта Москвы“ Лессепса онъ встрѣтилъ знакомую ему по Петербургу жену итальянскаго гравера Вендрамини, которая жила съ мужёмъ въ Москвѣ и теперь была крайне встревожена слухами о предстоящей послѣ ухода французовъ расправѣ простонародья съ иностранцами. Кривцовъ успокоилъ ее, обѣщавъ исходатайствовать ей съ мужемъ квартиру въ Воспитательномъ домѣ и защищать ихъ, если останется-въ Москвѣ. Послѣ этого г-жа Вендрамини, по совѣту одного французскаго полковника, отправилась къ герцогу Тревизскому, чтобы освѣдомиться, будетъ ли Кривцовъ оставленъ. Маршалъ спросилъ ее, хорошо ли она знаетъ Кривцова, добръ ли онъ и человѣколюбивъ, и когда она отвѣтила утвердительно, онъ, немного подумавъ, объявилъ ей, что Кривцовъ останется. Дѣло въ томъ, что французскій штабъ тревожился за участь своихъ многочисленныхъ раненныхъ и больныхъ, остававшихся въ Москвѣ, и такъ какъ одинъ изъ главныхъ лазаретовъ находился какъ-разъ въ Воспитательномъ домѣ, гдѣ жилъ, лечась отъ раны, и Кривцовъ, то благоразуміе совѣтовало оставить его для возможнаго заступничества за раненыхъ. Въ запискѣ, данной Лессепсомъ г-жѣ Вендраминй, было сказано: „Прощайте, любезный Кривцовъ, поручаю вамъ въ особенности семейство Вендрамини, а также и всѣхъ бѣдныхъ французовъ, которыхъ вы будете въ состояніи спасти“. Кривцовъ, съ разрѣшенія начальника Воспитательнаго дома, генерала Тутолмина, дѣйствительно очень хорошо устроилъ Вендромини. Въ страшную ночь послѣ выступленія французской арміи, когда заложенныя ею мины взрывали арсеналъ и Кремлевскія башни, онъ нѣсколько разъ приходилъ къ нимъ и успокаивалъ ихъ, несмотря на боль, которую причиняла ему рана въ рукѣ. На другой день случилось то, что предвидѣли французскіе начальники. Два больныхъ изъ французскаго лазарета прогуливались по набережной Москвы-рѣки противъ Воспитательнаго дома. Только-что вступившіе въ Москву казаки напали на нихъ, взяли въ пики и сбросили, еще живыхъ, въ рѣку. Увидѣвъ это, товарищи убитыхъ изъ Воспитательнаго дома сдѣлали нѣсколько выстрѣловъ по казакамъ; тогда казаки ворвались въ Воспитательный домъ, и нѣсколько сотъ больныхъ французовъ, наполнявшихъ лазаретъ, несомнѣнно были перебиты, если бы не подоспѣлъ Кривцовъ. Онъ, не безъ труда, убѣдилъ французовъ признать себя его плѣнными (они уже вооружались, чтобы дать отпоръ казакамъ), затѣмъ бросился навстрѣчу казакамъ и объявилъ ихъ офицеру, что всѣ здѣсь находящіеся французы — военноплѣнные, за которыхъ онъ, Кривцовъ, отвѣчаетъ. Раздраженные выстрѣлами казаки повидимому не желали уступить, но въ концѣ концовъ Кривцову удалось ихъ выпроводить. Этотъ небольшой подвигъ сослужилъ Кривцову впослѣдствіи хорошую службу. Французскія газеты протрубили о великодушномъ поступкѣ благороднаго русскаго офицера, потомъ исторія эта вошла и въ многочисленные французскіе мемуары о походѣ Наполеона въ Россію, разумѣется изукрашенная и драматизированная: le généreux М. Krivtsov, съ рукой на перевязи, въ дверяхъ загораживаетъ дорогу казакамъ, которые врываются по лѣстницѣ eu poussant des hurlements sanguinaires; ихъ угрозы его не устрашаютъ, онъ торжественно приказываетъ имъ удалиться и его слова, prononcées avec l’enthousiasme et la fermeté d’une sublime inspiration, оказываютъ желаемое дѣйствіе. Какъ бы то ни было, этотъ эпизодъ или эти разсказы сдѣлали имя Кривцова извѣстнымъ. Когда вскорѣ послѣ реставраціи Бурбоновъ онъ пріѣхалъ въ Парижъ, Людовикъ XVIII принялъ его, благодарилъ, и пожаловалъ ему орденъ Почетнаго легіона, (который, впрочемъ, дошелъ до Кривцова только десять лѣтъ спустя); говорятъ, что и Александръ I лично благодарилъ его за спасеніе французовъ.

Кривцовъ былъ сынъ зажиточнаго орловскаго помѣщика; онъ родился въ 1791 году въ родовомъ имѣніи отца Тимоѳеевскомъ, Волховскаго уѣзда, первоначальное образованіе получилъ дома и все дѣтство провелъ въ деревнѣ. Учили его слегка, а баловали сильно: онъ былъ въ малолѣтствѣ слабаго здоровья; позднѣе онъ окрѣпъ, сталъ рослымъ и сильнымъ, и даже славился способностью переносить всякую стужу, чѣмъ въ Петербургѣ заслужилъ расположеніе вел. кн. Константина Павловича. Въ Петербургъ для опредѣленія въ службу его привезъ въ 1807 г. родственникъ его отца С. Н. Тургеневъ, отецъ Ивана Сергѣевича, писателя. Кривцовъ вступилъ юнкеромъ въ Егерскій гвардейскій полкъ. Ставъ на рельсы, онъ покатился ровно и быстро: мелькнули въ короткихъ промежуткахъ первые верстовые столбы военной карьеры — портупей-юнкеръ, прапорщикъ, подпоручикъ, и французское нашествіе застало его уже поручикомъ. Аккуратность, исполнительность, правильныя привычки были въ его натурѣ. Въ эти годы онъ кажется копіей молодаго Чаадаева: та же врожденная трезвость и корректность, то же до ригоризма скромное и строгое поведеніе, тотъ же гордый и независимый характеръ, пока еще смягчаемый молодостью, но уже внушающій уваженіе, наконецъ то же влеченіе къ аристократическому обществу. Повидимому, это были типичныя черты эпохи. Не удивительно, что Кривцовъ былъ на хорошемъ счету, былъ извѣстенъ великимъ князьямъ и даже государю. Я. И. Сабуровъ разсказываетъ, что однажды государь, гуляя по набережной, увидѣлъ Кривцова, входящаго въ домъ французскаго посла въ тонкомъ мундирѣ на распашку и щегольской жилеткѣ, что было тяжкимъ нарушеніемъ формы. Кривцовъ самъ поспѣшилъ заявить полковому командиру о своемъ проступкѣ и былъ посаженъ на гауптвахту. На слѣдующій день великій князь Константинъ Павловичъ потребовалъ его къ себѣ и спросилъ: гдѣ онъ былъ вчера, когда встрѣтилъ государя? Кривцовъ отвѣчалъ, что у Коленкура. «Хорошо, сказалъ великій князь; братъ велѣлъ тебя похвалить; посѣщай хорошее общество».

Кривцовъ участвовалъ въ сраженіи подъ Смоленскомъ, подъ Бородиномъ одинъ уцѣлѣлъ изъ всѣхъ офицеровъ своей роты, но раненный въ руку, какъ сказано, былъ взятъ въ плѣнъ и привезенъ французами въ Москву, гдѣ мы и встрѣтили его въ первый разъ. Послѣ освобожденія Москвы онъ вмѣстѣ съ другими больными былъ отправленъ для излеченія въ Петербургъ; здѣсь-то государь, обходя госпиталь, вѣроятно и благодарилъ его за спасеніе французскихъ плѣнныхъ и пожаловалъ ему на леченіе 5000 рублей. Это было первое изъ многочисленныхъ денежныхъ «пособій», которыя онъ сперва удачно получалъ, а послѣ научился искусно выпрашивать. Вылечивъ руку, онъ вернулся въ армію, въ маѣ (181-3 года) участвовалъ въ сраженіи при Бауценѣ, въ іюлѣ получилъ штабсъ-капитана, а 18-го августа, при Кульмѣ, французское ядро, оторвало ему лѣвую ногу выше колѣна. Это произошло, говорятъ, на глазахъ государей, участвовавшихъ въ битвѣ, и они осыпали его наградами. При операціи сдѣлался антоновъ огонь, который вырѣзывали, и обнажили кость, отъ чего онъ впослѣдствіи очень страдалъ. Еще разсказываютъ, что въ Прагѣ, гдѣ онъ лежалъ первое время, за нимъ ходила какая-то знатная дама — сестра милосердія, которая познакомила его со многими нѣмецкими и англійскими аристократическими семействами. Крѣпкій организмъ выдержалъ увѣчье; позднѣе, въ Лондонѣ, Кривцову сдѣлали искусственную ногу, съ которой онъ могъ не только ходить, но даже танцовать. Военная карьера конечно была ему закрыта.

Онъ осталая за границей надолго — до половины 1817 г. Въ эти три года онъ объѣхалъ большую часть Европы: Австрію, Швейцарію, Францію, Германію, побывалъ въ Англіи, по нѣсколько мѣсяцевъ прожилъ въ Вѣнѣ и Женевѣ, полтора года въ Парижѣ. Онъ путешествовалъ такъ, какъ вообще путешествовали тогда просвѣщенные русскіе туристы, — не на спѣхъ, не лихорадочно, а съ толкомъ, съ чувствомъ, съ разстановкой, всюду заводя знакомства съ выдающимися людьми, слушая лекціи, изучая устройство школъ, судовъ, тюремъ, богадѣленъ, и все занося въ дневникъ съ мыслью о Россіи. Такъ до него путешествовалъ по Европѣ Карамзинъ, и лѣтъ десять послѣ него, въ 1820-хъ годахъ, А. И. Тургеневъ....

Этотъ заграничный дневникъ Кривцова сохранился. Онъ писанъ по-французски и очень великъ: четыре тѣсно-исписанныхъ записныхъ книги составили бы въ печати большой томъ. Б. Н. Чичеринъ, которому онъ принадлежалъ, собирался издать его цѣликомъ, и даже написалъ предисловіе къ нему — ту статью О Кривцовѣ, которая въ 1890 году была напечатана въ «Русскомъ Архивѣ»; но изданіе почему-то не состоялось. Этотъ дневникъ теперь передо мною. Было бы безцѣльно излагать его въ подробности, разсказывать о мѣстахъ, посѣщенныхъ Кривцовымъ, о. достопримѣчательностяхъ, имъ видѣнныхъ, о людяхъ, съ которыми онъ вступалъ въ общеніе; это дало бы намъ лишь мертвый инвентарь путешествія. Но изъ-за строкъ дневника глядитъ на насъ лицо писавшаго, а если кристально всмотрѣться въ него, и на мигъ забыться въ созерцаніи, оно оживетъ само и освѣтитъ предъ нами ту общую жизнь, которой оно было причастно, — Кривцовъ — не «типъ», да отдѣльное лицо и не можетъ быть типомъ; но у него одно изъ тѣхъ характерныхъ лицъ, которыя драгоцѣнны для историка. Нелегко сквозь индивидуальное выраженіе разглядѣть черты эпохи, еще труднѣе въ разборѣ временныхъ чувствъ и мыслей открыть далекія перспективы исторіи, но если это хоть въ малой мѣрѣ удается, задача стоила усилій. Такому анализу подлежитъ въ сущности каждое человѣческое лицо, потому что на каждомъ для умѣющаго читать начертаны письмена времени и прошлаго; но есть въ.людской толпѣ лица особенно выразительныя и таковъ, какъ кажется, Кривцовъ. Онъ не слишкомъ отдѣленъ отъ насъ по времени; быть можетъ удастся сквозь его личныя особенности и сквозь наносные отпечатки эпохи разглядѣть и нѣчто болѣе важное для насъ: его родство съ нами, тѣ общія черты мышленія и чувства, которыя, зародившись незадолго до него и еще элементарныя въ немъ, унаслѣдованы и нами, но уже въ формѣ очень сложной и потому труднѣе различимой. Это сплошь и рядомъ бываетъ въ исторіи; и надо дорожить такими начальными, примитивными формами, потому что въ нихъ часто можно подмѣтить нити основы, которыя за позднѣйшимъ пестрымъ узоромъ или едва замѣтны, или даже вовсе становятся не видны.

Далекій, отжившій вѣкъ, давно улегшіяся волненія, нѣкогда громкія имена, звучащія теперь глухо и призрачно!

6 ноября 1814 года, въ воскресенье, Бенжаменъ Констанъ даетъ обѣдъ въ честь Кривцова; дѣло происходитъ въ Женевѣ. Приглашены: Сисмонди, знаменитый естествоиспытатель Пиктэ, президентъ женевской академіи, и не менѣе извѣстный переводчикъ Бентама, Дюмонъ. Кривцовъ видимо польщенъ, но сохраняетъ полное самообладаніе. Вечеромъ онъ заноситъ въ свой дневникъ характеристики обѣдавшихъ: у Сисмонди тривіальныя и неизящныя манеры, хорошій въ его лицѣ только глаза; у него больше геніальности, чѣмъ здраваго смысла, воображеніе властвуетъ надъ нимъ, и вообще его сочиненія лучше его бесѣдъ; Дюмонъ только-что вернулся изъ Англіи и увлеченъ ею даже чрезмѣрно; подъ рѣзкой внѣшностью въ немъ таится неизсякаемый запасъ любезности, познаній и остроумія; Констанъ — маленькій, чернявый, подвижный человѣкъ, чрезвычайно пріятный въ обхожденіи; его жена — холодная натура, вѣроятно выигрывающая при болѣе близкомъ знакомствѣ.

3 марта 1815 г., въ Парижѣ, онъ вечеромъ, вѣроятно снабженный рекомендательнымъ письмомъ, дѣлаетъ первый визитъ къ г-жѣ Сталь. Ея жилище похоже на ярмарку; никто не сидитъ на мѣстѣ, нѣтъ никакого средоточія, — всѣ ходятъ, выходятъ, возвращаются и опять выходятъ, безъ конца, наполняя домъ такимъ безпокойствомъ, которое донельзя утомительно. Нѣсколько дней спустя онъ посѣщаетъ г-жу Жанлисъ. Прославленная романистка даритъ ему экземпляръ своего послѣдняго произведенія, говоритъ о своихъ литературныхъ занятіяхъ и о Наполеонѣ, и попутно высказываетъ истину, которая кажется ему необыкновенно прекрасной и глубокой: только сердцемъ-можно стяжать любовь людей, — научиться этому нельзя. — Вотъ, за обѣдомъ у него самого, идетъ оживленная бесѣда между публицистомъ Контомъ, Жюльеномъ и другими знаменитостями, любезно принявшими его приглашеніе. Онъ съ удовольствіемъ отмѣчаетъ, что разговоръ не умолкалъ ни на минуту; обсуждались вопросы политическіе, моральные, религіозные, и лучше всѣхъ говорилъ Контъ. Онъ опредѣлилъ цивилизацію, какъ развитіе человѣческихъ способностей; Жюльенъ поправилъ его: цивилизація, сказалъ онъ, есть усовершенствованіе природы человѣка и улучшеніе его.положенія на землѣ. Контъ и запросто заходитъ къ нему посидѣть, и просидѣлъ однажды цѣлыхъ три часа. Захаживаетъ къ нему и Жюльенъ, и Сэ. Въ воскресенье 2 апрѣля 1815 года онъ видитъ Наполеона на торжественномъ богослуженіи (это было во время ста дней). Онъ не сводитъ глазъ съ императора: видъ этого человѣка, говоритъ онъ, возвышаетъ душу и внушаетъ высокія мысли; на его лицѣ печать генія. Наполеонъ казался разсѣяннымъ, перелистывалъ молитвенникъ, сморкался, смотрѣлъ направо и налѣво. Видѣлъ онъ и Гёте: проѣздомъ чрезъ Веймаръ онъ посѣтилъ нѣмецкаго поэта, но былъ имъ принятъ холодно. Кривцовъ не отнесъ эту холодность на свой счетъ: другого пріема, пишетъ онъ, и нельзя было ждать отъ царедворца-ученаго, — т. е. тѣмъ хуже для Гёте.

Вотъ одинъ изъ его обычныхъ дней въ Парижѣ — 5 ноября 1815 года. онъ только полгода въ Парижѣ, но у него уже обширный кругъ знакомства въ высшемъ свѣтѣ и среди людей науки и пера. Утромъ онъ сдѣлалъ визитъ m-r Пиктэ, брату женевскаго ученаго, женевскому полномочному министру въ Парижѣ, днемъ побывалъ у жены англійскаго, посла, г-жи Крауфордъ, вечеръ распредѣлилъ между двумя салонами: княгини Водемонъ и m-r Делессера, одного Изъ первыхъ банкировъ Парижа, сахарозаводчика и члена палаты депутатовъ, иниціатора сберегательныхъ кассъ, прозваннаго за свою филантропическую дѣятельность Père des ouvriers, и собственника знаменитой ботанической коллекціи, описанной Де-Кандолемъ. Въ салонѣ княгини Водемонъ онъ бываетъ особенно часто; здѣсь собирается цвѣтъ парижскаго общества: герцогъ Шуазель, Бени. Констанъ, князь Камиллъ де Роганъ и другіе. Въ этотъ вечеръ Кривцову везло: у Делессера онъ встрѣтилъ Александра Гумбольдта, у кн. Водемонъ Noпервые увидѣлъ Талейрана: отталкивающее лицо, противный гнусавый голосъ, но его реплики тонки, остроумны и пріятны. Поздно вернувшись домой, онъ еще пробѣгаетъ предисловіе Б. Констана къ 4-му изданію его трактата о невозможности установленія конституціоннаго строя; эту книгу онъ утромъ получилъ отъ самого автора, что льстить его самолюбію; потомъ онъ записываетъ въ дневникъ событія дня и съ полнымъ удовлетвореніемъ ложится спать, чтобы завтра съ утра начать то же.

Такъ свободно движется среди избраннаго парижскаго общества, въ началѣ на костыляхъ, потомъ, съѣздивъ не надолго въ Лондонъ, на пробковой ногѣ, этотъ 24-лѣтній отставной русскій офицеръ, не знатный, не богатый, ничѣмъ не прославленный. Конечно, онъ уменъ и образованъ, онъ чрезвычайно легко, почти не замѣчая того, усвоилъ себѣ въ короткій срокъ весь внѣшній лоскъ и блескъ европейской образованности, ея послѣдніе -интересы, ея способы мышленія и спокойныя, солидныя, увѣренныя, любезныя манеры лучшаго французскаго круга. Какъ это случилось — другой вопросъ. Кажется чудомъ эта быстрая ассимиляція небогатаго дворянскаго юноши изъ Волховской глуши культурѣ столь утонченной и отличной; но здѣсь была далекая подготовка Петровскихъ, Елисаветинскихъ, Екатерининскихъ, временъ; какъ холстъ грунтуется для принятія красокъ, такъ извѣстная часть дворянской молодежи ко времени заграничныхъ походовъ 1812—1815 годовъ была психически загрунтована для принятія западныхъ идей и манеръ, и полъ-пути по этой дорогѣ Кривцовъ прошелъ еще въ Петербургѣ. Онъ чувствуетъ себя въ Женевѣ и Парижѣ вполнѣ «своимъ», не сознаетъ въ себѣ ни малѣйшей отчужденности отъ мѣстной атмосферы; только поэтому онъ и можетъ быть такъ увѣренъ и спокоенъ: Этимъ спокойствіемъ онъ необычайно импонируетъ европейцамъ; онъ подходитъ къ нимъ, какъ ранный, не заискивая и не смущаясь, въ немъ нѣтъ и тѣни неувѣренности или провинціальной жадности, — напротивъ, онъ въ совершенствѣ владѣетъ той солидной любезностью, которая принимаетъ лестныя знакомства и вниманіе, какъ должное, какъ разумѣющееся само собою. Притомъ солидность была у него въ крови; онъ принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, которые, по французской пословицѣ, даютъ себя за-дорого; иной человѣкъ и сильнаго духа, но малъ ростомъ, подвиженъ и говоритъ скоро, — его берутъ дешево, по крайней мѣрѣ при первомъ знакомствѣ, и любая ничтожность при второй встрѣчѣ амикошонски треплетъ его по плечу: Кривцовъ былъ крупенъ, представителенъ, навѣрное и говорилъ съ вѣсомъ, и такъ какъ онъ къ тому же былъ по-европейски comme-il-faut, и уменъ, и въ курсѣ европейскихъ интересовъ, то лучшіе салоны Парижа гостепріимно раскрылись предъ нимъ, и Грегуаръ, и Сэ, и старикъ Лагарпъ охотно заглядываютъ въ его холостую квартиру. Мы увидимъ дальше, что онъ былъ солиденъ не только во-внѣ, но и самъ съ собою; онъ сознавалъ и сознательно культивировалъ въ себѣ солидность, какъ ограду противъ внѣшней и внутренней распущенности. Онъ вообще очень любилъ порядокъ.

У него есть запасъ положительныхъ идей или сознанныхъ чувствованій, который онъ держитъ въ чистотѣ и порядкѣ, точно аккуратно-распланированный садъ съ клумбами и песочкомъ посыпанными дорожками. Имѣть такой запасъ идей онъ считаетъ долгомъ и первымъ достоинствомъ всякаго человѣка, уважающаго себя, и онъ весьма доволенъ, что у него есть такой запасъ. Красота этого сада и идеальный порядокъ, въ которомъ онъ содержится, немало значатъ во впечатлѣніи, которое Кривцовъ производитъ на людей. Всякаго достойнаго собесѣдника онъ проведетъ немного по своему саду, — нигдѣ не оступиться, все ласкаетъ глазъ, строго и пышно красуются три главныхъ цвѣтника — réligion, vertu и patriotisme — и тотъ естественно очарованъ. Они не спрашивали, почему въ этомъ русскомъ саду — все только европейскіе цвѣты, и нѣтъ ни одного, русскаго; напротивъ, знакомыя формы и краски имъ нравились: оно и легче для воспріятія, да притомъ они были убѣждены, что европейскіе цвѣты — самые лучшіе и самые красивые, послѣднее слово культуры. Почвы безъ сѣмянъ не бываетъ, и въ Кривцовѣ было много русскихъ сѣмянъ; но русскій чертополохъ и буйныя травы едва только сада, а Грегуаръ, Лагарпъ и Сэ не присматривались слишкомъ внимательно, а довольствовались пріятнымъ созерцаніемъ общей картины.

Войдемъ и мы. Мы встрѣтимъ здѣсь, разумѣется, всѣ тѣ цвѣты, которые тогда — въ 1814—16 гг. — наиболѣе культивировались въ Европѣ; потому что каждая эпоха имѣетъ свои любимые цвѣты, и по гербарію ея любимыхъ цвѣтовъ можно датировать эпоху.

Вотъ первая большая клумба — simplicité des moeurs. Ее Кривцовъ взрастилъ въ себѣ еще до начала дневника, до Женевы и Парижа; на первыхъ страницахъ дневника она въ полномъ цвѣту. Извѣстно имя садовника, который за полвѣка предъ тѣмъ первый вывелъ этотъ цвѣтокъ на удивленіе міра: его вывелъ въ роскошной махровой формѣ Жанъ-Жакъ Руссо изъ простого полевого цвѣтка, который отъ вѣка произрастаетъ въ каждой незасореи ной душѣ. Да: Кривцовъ обожаетъ простоту нравовъ, патріархальный бытъ, наивныя, непосредственныя чувства, словомъ — близость къ природѣ.

La belle Lise — перевозчица на Бріенскомъ озерѣ. Она молода, хороша собой и по общему свидѣтельству добродѣтельна. Перевозя Кривцова изъ Бріенца въ Унтерзей, она разсказала ему свою біографію. Она изъ бѣдной семьи; проживъ годъ въ Бернѣ для обученія мастерству, она добродѣтельно вернулась домой, чтобы своимъ трудомъ кормить своихъ старыхъ родителей. Князь Любоммрскій употребилъ всѣ усилія, чтобы добиться ея расположенія и увезти ее съ собою въ Вѣну, но она поблагодарила его за доброе чувство и не захотѣла покинуть отца и мать и родную страну. — Кривцовъ тронутъ и умиленъ; рѣдко онъ такъ жалѣлъ о скудости своихъ средствъ, какъ въ этотъ разъ. Прощаясь съ Лизой, онъ отъ души пожелалъ ей счастья, а въ дневникѣ, записавъ эту встрѣчу, онъ прибавляетъ такія строки: «Безвѣстное происхожденіе, или по крайней мѣрѣ простыя и чистыя потребности, хижина на берегу одного изъ этихъ прелестныхъ озеръ, и Лиза, были одну минуту предметомъ моихъ желаній. Но увы!..»

Онъ приближался къ Кларану, скромной деревушкѣ, съ величайшимъ нетерпѣніемъ; волнуемый нѣжнымъ и сладостнымъ чувствомъ, онъ вошелъ въ знаменитую рощу, гдѣ страстный Сенъ-Пре въ тѣни деревъ сорвалъ первый поцѣлуй съ устъ прелестной Юліи. Кто изъ насъ хоть разъ въ жизни не испыталъ сердечной привязанности, вліяющей на всю судьбу человѣка? Кто не пылалъ болѣе или менѣе огнемъ, который Руссо такъ краснорѣчиво изобразилъ въ своей Новой Элоизѣ? и потому можно ли оставаться равнодушнымъ при видѣ этихъ мѣстъ, прославленныхъ пламеннымъ перомъ знаменитаго писателя и пожирающими страстями этихъ двухъ любовниковъ, столь чувствительныхъ, столь добрыхъ и интересныхъ? Увы! отъ рощи осталось не много деревьевъ; крестьяне, цѣня барышъ выше романическихъ красотъ природы, воздѣлываютъ теперь виноградъ на томъ мѣстѣ, гдѣ самый страстный изъ любовниковъ вкусилъ наивысшее блаженство.

Но умиленіе надъ Юліей — только дань сантиментальному элементу природы, сфера интимныхъ, личныхъ чувствъ, гдѣ предписывалась безусловная свобода. Въ цѣломъ идеалъ естественной жизни былъ несравненно шире, — онъ обнималъ всѣ формы людскихъ отношеній — семью, общество, государственный строй, даже религію, — и опредѣлялся онъ признаками какъ-разъ противоположными свободѣ: простотой и незыблемостью закона. При той отвлеченности, съ какою мыслился тогда патріархальный идеалъ, люди не замѣчали этого противорѣчія, — не замѣчалъ его и Кривцовъ; они вовсе не спрашивали себя, какъ могутъ умѣщаться буйная свобода и сложность чувства въ крѣпкомъ укладѣ патріархальнаго быта. Тутъ въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ рѣшалъ произволъ собственнаго чувства: если страсть была красива, героична, она оправдывалась безусловно, хотя въ принципѣ ее нельзя было оправдать, ибо что сталось бы съ простотою нравовъ, если дать волю личнымъ страстямъ? Патріархальность быта, какъ ее представляли себѣ тѣ люди, аккуратно-распланированная, налаженная какъ механизмъ, имѣла для нихъ невыразимое обаяніе: она глубоко удовлетворяла ихъ раціоналистическое мышленіе прямотою и правильностью своихъ линій; ата узаконяемая беззаконность героическихъ страстей была только небольшимъ коррективомъ къ ихъ геометрическому міросозерцанію, потому что въ тайнѣ предполагалось, что подобные случаи беззаконія вообще сравнительно рѣдки.

Кривцовъ еще больше, чѣмъ средній человѣкъ его времени, былъ подвластенъ этому идеалу геометричности. Все своевольное, сложное, хаотическое причиняло ему умственную боль и заранѣе осуждалось имъ, какъ ненормальность и уродство; напротивъ, видя правильное и закономѣрное, онъ испытывалъ полное удовлетвореніе, такъ что существенный смыслъ явленія игралъ въ его оцѣнкѣ только второстепенную роль: его симпатіи и антипатіи опредѣлялись преимущественно тѣмъ, къ какой категоріи, хаоса или космоса, относились представшія ему явленія. Этой разсудочной склонностью къ порядку и питалась въ Кривцовѣ его мечтательная любовь къ «естественному» состоянію человѣка; вѣрнѣе, самый образъ естественнаго состоянія создавался у него, какъ и у его современниковъ, по отвлеченному плану простоты и ясности, какъ схема идеальнаго порядка. И такъ какъ житейскаго опыта было мало, а интересъ и способность къ наблюденію конкретныхъ мелочей были слабо развиты, то при первомъ взглядѣ подходящія части дѣйствительности легко принимались за осуществленный идеалъ и свободно истолковывались въ его смыслѣ.

Такъ, Тироль показался Кривцову подлинной Аркадіей. Онъ не устаетъ умиляться. Съ какой любовью говорятъ тирольцы о своемъ государѣ, какъ трогательно они рады тому, что смогли наконецъ вернуться подъ власть своего государя, столько выстрадавъ за него! Какъ отрадно видѣть уваженіе, которое здѣшнія дѣти оказываютъ старикамъ! Стоитъ старику сказать слово, ребенокъ тотчасъ возвращается на путь долга (rentre dans le devoir, говоритъ Кривцовъ): «счастлива страна, гдѣ такъ почитаютъ старость!» Избы въ тирольскихъ деревняхъ большею частью раскрашены снаружи; это лишній разъ доказываетъ добродушіе и гостепріимство жителей: очевидно, они желаютъ этимъ внѣшнимъ украшеніемъ доставить хоть минутное удовольствіе прохожему, когда не могутъ принять его какъ гостя. Въ самой малой тирольской деревушкѣ есть церковь; что можетъ быть болѣе трогательно, болѣе утѣшительно для людей, какъ собираться въ святомъ мѣстѣ, чтобы совокупно возносить къ великому Раздавателю благъ свою радость и свое горе? а христіанское благочестіе нигдѣ не являетъ столь умилительнаго зрѣлища, какъ въ сельской церкви. — На третій день своего путешествія по Тиролю, Кривцовъ былъ окончательно побѣжденъ, «Прибывъ въ Ланденъ, — пишетъ онъ, — я нашелъ хорошее Помѣщеніе, хорошій ужинъ и славныя лица. Милые тирольцы! Еще нигдѣ я не встрѣтилъ такого простодушія, чистосердечія и гостепріимства, нигдѣ не нашелъ людей столь образованныхъ, столь близкихъ къ природѣ; они храбры, преданы, веселы, проворны, словомъ всѣ добродѣтели соединились въ нихъ. Чего только не сдѣлали они изъ любви къ своему государю, какія жертвы вынесли, чтобы освободить его отъ чужеземной власти! Счастливый и достойный счастія народъ! вкушай теперь плоды твоей великой преданности и твоего героизма! Да оградятъ тебя твои горы и твоя бѣдность отъ враговъ и разврата; довольствуясь тѣмъ, что у тебя есть, ты долго будешь счастливъ, и каждый чувствительный человѣкъ, проѣзжая чрезъ твою прекрасную страну, благословитъ твою долю и прольетъ слезу радости при видѣ народа, состоящаго изъ братьевъ!».

Но очарованіе, длилось недолго. Легко было, мчась на почтовыхъ чрезъ Тироль, поддаться столь желанному самообману; въѣхавъ затѣмъ въ Швейцарію, Кривцовъ еще на первыхъ порахъ былъ полонъ умиленія и восторга, особенно въ Швицѣ, гдѣ предъ нимъ витали тѣни Вильгельма Телля и его доблестныхъ сподвижниковъ. Но поколесивъ по разнымъ кантонамъ, поживъ въ Бернѣ, онъ съ грустью сталъ замѣчать, что обаятельный миражъ Аркадіи разсѣевается. Черезъ три недѣли послѣ той тирольской записи, въ сентябрѣ 1814 года, онъ предается печальнымъ размышленіямъ. Онъ спрашиваетъ себя, почему такая грусть сжимаетъ его сердце? почему ни ясность неба, ни величіе ледяныхъ твердынь, ни красота озеръ, ни разнообразіе видовъ не могутъ ея разсѣять? Обманула ли Швейцарія его ожиданія? Нѣтъ, онъ видѣлъ природу въ ея ослѣпительной красотѣ, онъ всюду нашелъ благоденствіе, — и тѣмъ не менѣе онъ печаленъ. «Если я не встрѣтилъ абсолютнаго блаженства въ этихъ уединенныхъ долинахъ, если видѣлъ людей, достойныхъ лучшей доли, если не нашелъ той невинности, которою чаруетъ насъ золотой вѣкъ, то вѣдь я заранѣе зналъ, что все это — химеры; и все-таки, можетъ-быть именно въ этомъ — одна изъ причинъ моей меланхоліи; потому что, хотя и сознавая всю фантастичность этихъ сладкихъ иллюзій, я безсознательно надѣялся увидѣть ихъ воплощенными въ этихъ удаленныхъ мѣстахъ, въ этихъ бѣдныхъ убѣжищахъ альпійскихъ поселянъ, и дѣйствительность, обманувъ мои мечтательныя надежды, повергла меня въ мрачное раздумье. Эти мѣста, казалось бы созданныя для счастія, эти люди, казалось бы предназначенные благоденствовать, не пользуются всѣми благами, которыя расточаетъ имъ природа; такъ-же, какъ въ городахъ, корысть — ихъ главный двигатель, и она не только не насыщаетъ ихъ желаній, но еще увеличиваетъ ихъ потребности и тѣмъ — ихъ страданія. Вмѣсто того, чтобы наслаждаться благами, которыя природа разсыпала вокругъ нихъ, они жаждутъ искусственныхъ благъ, не только не дающихъ, но губящихъ счастіе; честолюбіе, корыстолюбіе и страсти проникли и въ этотъ край».

Но и меланхолія была не серьезна. Эти мечты и разочарованія о патріархальномъ бытѣ рождались въ головѣ и, погостивъ, исчезали какъ дымъ, не оставляя сердечныхъ ранъ; съ подлиннымъ чувствомъ онѣ имѣли такъ же мало общаго, какъ и съ внѣшней дѣйствительностью. Кривцовъ, разумѣется, и трехъ дней не могъ бы прожить въ идиллической хижинѣ среди сыновъ природы, — и очень скоро онъ освоивается въ Парижѣ, какъ рыба, пущенная въ прудъ. Годъ спустя, на вопросъ г-жи Лагарпъ, — отчего такъ любятъ Парижъ, у него есть готовый отвѣтъ: что ни говорите, Парижъ — очагъ просвѣщенія и цивилизаціи, центръ ума человѣческаго; здѣсь, какъ нигдѣ, умѣютъ цѣнить прелести общежитія, и т. д. Платонически Кривцовъ и впослѣдствіи будетъ ставить непосредственность выше условностей свѣта; и въ Парижѣ, и позднѣе въ Петербургѣ онъ не разъ ополчается противъ скуки, разсчетливости, жеманства и холода, царящихъ въ свѣтскомъ обществѣ, изрѣдка онъ любитъ даже на часъ-другой погрузиться въ скромный бытъ, украшенный присутствіемъ миловидной женственности, и тогда онъ не упускаетъ случая константировать себѣ самому наличность въ себѣ вкуса къ естественному, потому что это — ничто иное, какъ вкусъ къ добродѣтели, vertu, а чувствовать въ себѣ любовь къ добродѣтели ему очень пріятно. Но жизнь свою онъ располагаетъ внѣ всякой связи съ простотой, внимательно соображаетъ шансы житейскаго успѣха, живетъ и хочетъ жить въ свѣтскомъ обществѣ, даже, по возможности въ высшемъ.

Къ числу добродѣтелей, которыя онъ вмѣнялъ въ долгъ всякому уважающему себя человѣку, относилась и религіозность, тоже категорія, спаянная изъ чувствительности и идеи порядка. Религія — это глубоко и поэтично; погружаясь мыслью и воображеніемъ въ тайны Провидѣнія, чувствуешь себя самъ столь возвышеннымъ, столь серьезно мыслящимъ! Кривцовъ очень любитъ въ подходящихъ случаяхъ останавливаться предъ своей религіозностью, обозрѣть ее съ самодовольствомъ и ощутить въ себѣ сознаніе, что онъ обладаетъ ею. Проѣздомъ въ Зальцбургѣ онъ сдѣлалъ визитъ баварскому наслѣдному принцу и былъ приглашенъ къ обѣду; послѣ обѣда, откланявшись, онъ отправился посмотрѣть кладбище, гдѣ похороненъ Парацельсъ. Видъ кладбища, гдѣ стерты всѣ различія между великими и малыми, богатыми и бѣдными, натурально повергъ его въ глубокомысленное раздумье. Дворецъ и кладбище! тамъ — обманчивый блескъ земного величія, здѣсь, у подножья креста, предъ ликомъ Спасителя, сколь ничтожными кажутся эти тлѣнныя блага, которыхъ мы добиваемся на землѣ часто цѣною вѣчной жизни! Застигнутый однажды ночной грозою въ горахъ, подъ ревъ вѣтра, сверканіе молній и громъ, онъ идетъ безмолвно, вознося свои мысли къ Верховному существу и славославя его непреложныя судьбы (en adorant ses destinés immuables; эти слова почти нельзя и перевести).

Притомъ, религія утѣшительна и успокоительна. Богъ — это высшій, послѣдній авторитетъ, вѣнчающій всю іерархію порядка; безъ него міръ, т. е. порядокъ, оставался бы незавершеннымъ, а подобное сознаніе было нестерпимо для Кривцова. Безсмертіе души, говоритъ онъ, — какъ бы ни отрицали это философы, — не химера. Есть иная, вѣчная жизнь, — земная жизнь — только подготовительная ступень, только чистилище для вступленія въ ту. Не можетъ быть, чтобы Богъ создалъ насъ для того, чтобы короткій мигъ прозябать здѣсь, суетиться по-пустому и затѣмъ исчезнуть, не исполнивъ никакой предуставленной задачи; нѣтъ, безъ сомнѣнія, — и разумъ данъ намъ затѣмъ, чтобы, руководясь имъ, мы на землѣ сдѣлались достойными блаженства, уготованнаго намъ въ той, истинной жизни. Кривцовъ былъ, конечно, далекъ отъ мысли принаровлять свою жизнь къ этимъ принципамъ; они оставались совершенно отвлеченными, — формальная дань эстетикѣ. порядка.

Онъ не прожилъ въ Парижѣ еще и года, какъ отъ этой воздушной религіи не осталось и слѣда. Вначалѣ, почувствовавъ убыль своей вѣры, онъ встревожился; онъ обвинялъ руководителей общественнаго мнѣнія во Франціи: это они подрываютъ вѣру въ людяхъ, и если не будутъ приняты мѣры предосторожности, зло можетъ сдѣлаться всеобщимъ. Онъ старался укрѣпить свою колеблющуюся вѣру въ бесѣдахъ съ религіозными людьми и утѣшалъ себя: надѣюсь, что какъ только, уѣду изъ Парижа, вся моя прежняя вѣра вернется ко мнѣ, — («публично, прибавляетъ онъ, я во всякомъ случаѣ буду исповѣдовать ее, ибо всякій человѣкъ обязанъ исповѣдовать какую-нибудь религію, какъ всякій обязанъ подчиняться гражданскимъ законамъ». Онъ даже принимаетъ мѣры предосторожности противъ самого себя: букинистъ прислалъ ему собраніе сочиненій Гольбаха; вспомнивъ недавно слышанную проповѣдь о вредѣ несчастныхъ книгъ, онъ отсылаетъ назадъ Гольбаха, и этотъ поступокъ чрезвычайно успокаиваетъ его: онъ снова, чувствуетъ себя укрѣпленнымъ и возноситъ въ своемъ дневникѣ краснорѣчивыя хвалы Богу, въ чьемъ лонѣ единственно человѣкъ можетъ найти ненарушимый покой. А мѣсяцъ спустя онъ уже такъ основательно покончилъ со своей réligion, что съ легкимъ сердцемъ продѣлываетъ слѣдующее кощунство. Онъ высмотрѣлъ себѣ новую квартиру, у трехъ сестеръ, изъ которыхъ одна, Генріета, хорошенькая и живетъ отдѣльно, отъ мужа; задумавъ интрижку съ нею, онъ составляетъ планъ атаки: «Былъ у этихъ дамъ, моихъ будущихъ хозяекъ, — пишетъ онъ. — Генріетта очень мила. Хочу пріударить за нею. Онѣ, видимо, очень набожны; тѣмъ лучше: сдѣлаю видъ, что я невѣрующій, и постепенно разыграю комедію обращенія въ вѣру; это будетъ имъ льстить, а я съ Божьей-помощью воспользуюсь этимъ для покоренія Генріетты, увѣривъ ее, что эта перемѣна произведена во мнѣ ею. Притомъ, такъ какъ очень вѣроятно, что вѣра никогда не вернется въ мое сердце, то мнѣ не мѣшаетъ поупражняться въ разыгрываніи религіозной комедіи на предметъ будущей моей жизни съ моими добрыми христіанами».

Вплоть до Парижа Кривцовъ былъ убѣжденнымъ монархистомъ. Любовь къ государю — это такъ идиллично, такъ непосредственно! И при томъ это — порядокъ. Революція внушаетъ ему непреодолимое отвращеніе, потому что она — нарушеніе порядка и забвеніе долга, она подрываетъ нравственность. Онъ не находитъ достаточно сильныхъ словъ, чтобы заклеймить революціонеровъ, hommes ennemis de tout ordre et de tout devoir. Еще въ Женевѣ, въ концѣ 1814 года, радикализмъ Сисмонди глубоко претитъ ему; «мы слишкомъ разно смотримъ на вещи, пишетъ онъ, и это не удивительно: онъ республиканецъ, я подданный. Но и консерватизмъ его — только разсудочный; стоитъ ему встрѣтить гдѣ-нибудь эстетически-увлекательное явленіе, или, какъ теперь говорится, „героическій жестъ“, — противоположнаго свойства, т. е. изъ категоріи свободы, — онъ восхищенъ; при этомъ, разумѣется, объ анализѣ понятій нѣтъ и рѣчи: національный смыслъ слова „свобода“ онъ смѣшиваетъ съ политическимъ, и т..д. Такъ случилось съ Кривцовымъ при въѣздѣ въ кантонъ Швицъ. Шиллеровскіе Телль, Мельхталь, Штауфахеръ воскресли въ его воображеніи, и изъ подъ его пера полился вдохновенный гимнъ „свободѣ“. „Я вступилъ въ тотъ кантонъ, гдѣ было положено основаніе швейцарской свободѣ. Священная почва! привѣтствую тебя! Рожденный и воспитанный подъ деспотической властью, я могу только удивляться тебѣ и возсылать пожеланія о твоемъ благоденствіи. Смутно-блаженное чувство наполняетъ мою душу религіознымъ почтеніемъ къ твоимъ учрежденіямъ и твоимъ доблестнымъ обитателямъ. Здѣсь, больше чѣмъ гдѣ-либо, я чувствую благородство человѣка. Я горжусь принадлежностью къ семьѣ твоихъ сыновъ. Да, среди столь величественной природы человѣкъ долженъ быть такимъ же, и не можетъ быть рабомъ; да, у подошвы этихъ первозданныхъ исполиновъ, на берегу этихъ очаровательныхъ озеръ, въ тѣни этихъ вѣковѣчныхъ дубравъ онъ можетъ питать только великія идеи, только возвышенное чувство своего божественнаго назначенія“ и т. д., — двѣ убористыхъ страницы во славу паладиновъ свободы и ихъ свободной страны. Противорѣчія въ своихъ оцѣнкахъ онъ не чувствуетъ: нѣсколько дней назадъ онъ умилялся патріархальной вѣрностью тирольцевъ австрійскому дому, теперь восторгается борьбою швейцарцевъ противъ того же австрійскаго дома, — это ничего: въ обоихъ случаяхъ былъ героизмъ, „близость къ природѣ“, тамъ — подъ знакомъ порядка, здѣсь, правда, съ полнымъ нарушеніемъ порядка, но столь же красивый, какъ и въ томъ случаѣ. — Но въ своемъ сознаніи, повторяю, онъ былъ объ эту пору убѣжденнымъ консерваторомъ, — граціозныя увлеченія не въ счетъ.