Злая сила

Ф. Ф. Тютчев Злая сила

Роман из жизни на русской окраине

I

Фёдор Фёдорович Денисьев, молодой подпоручик N-го пехотного полка, возвращался к себе домой, весь охваченный каким-то особенным, восторженным настроением. Всего только недель шесть, как он переведён в город К…, и до сих пор переживает свой медовый месяц влюблённости в новый край, кажущийся ему таким поэтичным и прекрасным. Чувство это свойственно очень многим коренным русским и овладевает ими, когда они прямо с севера неожиданно переселяются на одну из южных окраин России. Под влиянием его, всё, что встречается им на пути, в их новой обстановке, кажется совершенством. Они искренне приходят в восторг и от климата, и от природы, и от новых людей с их обычаями. Жадно прислушиваются к чужому языку, всматриваются в незнакомые черты нового для них типа туземцев, наделяют их всевозможными достоинствами, о которых тем и не снилось и, что уже хуже всего, охотно готовы признать их превосходство над угрюмым, забитым (так они часто думают) коренным русским населением.

В большинстве случаев этой влюбленности хватает ненадолго и скоро наступает реакция, тем сильнейшая, чем сильнее было первоначальное увлечение. Краски, созданные воображением, блекнут, появляется разочарование, на розовом фоне выступают сначала серые, а затем и совсем чёрные пятна. Климат и природа уже не кажутся такими прекрасными, какими казались ещё недавно, а люди и подавно. И вот начинается другой период того же настроения, но в обратную сторону. Теперь всё туземное начинает представляться несносным, нелепым, неудобным, и чем дальше, тем больше. Появляется тоска по северу, по его величавой в своей унылости природе, пробуждается желание снова увидеть чисто русские лица, услышать чисто русскую речь. От черномазых физиономий и мягкого южного говора начинает претить. Какая-то душевная изжога овладевает русским человеком, и он тоскует, тоскует крепко, невыносимо, пока к великой его радости не наступает день, когда он, наконец, может покинуть благодатный юг и снова вернуться на свою родину, представляющуюся ему теперь издали волшебной царицей, ласково печальной и величественно нежной.

Для Фёдора Фёдоровича этот период был, однако, ещё далёк и в эту минуту, казалось, он ни за какие богатства добровольно не расстался бы с Бессарабией, показавшейся ему раем, после сырого, болотистого, мрачного Петербурга, с его вечно плачущим небом и пронизывающими ветрами.

— Ах, что за ночь, что за дивная, чудная ночь, — вслух восклицал Фёдор Фёдорович, жадно вдыхая тёплый, южный воздух, напоённый благоуханием свежераспустившихся лип, возвышавшихся двумя стройными рядами по обеим сторонам пустынной улицы, погружённой в глубокий сон.

Время от времени из-за высоких заборов, за которыми темнели кущи садов, на Фёдора Фёдоровича набегали ароматные волны распускавшейся сирени, абрикосов и белой акации. В недосягаемой глубине тёмно-голубого безоблачного неба ослепительно горел яркий месяц, изливая целые потоки сверкающих лучей на белые стены небольших домиков в один, редко-редко в два этажа, мирно дремавших, с наглухо захлопнутыми веками ставнями. Ни звука. Тишина мёртвая. Словно в сказке о таинственном городе, погружённом в волшебный сон.

— Ах, что за ночь, что за ночь! — в сотый раз повторял Фёдор Фёдорович и как бы в изнеможении остановился, жадно любуясь переливами света и теней, красивым узором ложившихся на дороге и на ярко освещенных стенах, казавшихся издали мраморными.

Постояв с минуту, Фёдор Фёдорович глубоко вздохнул от избытка чувств и медленно двинулся вперёд, но не успел он пройти десятка шагов, как услыхал громкие звуки рояля и сильный женский голос, наполнявший собою тишину ночи. Денисьев остановился и внимательно прислушался. Пение и музыка неслись из открытого окна небольшого домика на противоположной стороне. Поражённый мелодичностью голоса, Фёдор Фёдорович торопливо перешёл улицу и остановился у стены, жадно ловя чарующие звуки. Он тотчас же узнал мотив песни. В том доме, где он только что был, эту самую песню пела известная певица Димитреску, оперная актриса румынского королевского театра. Димитреску пела очаровательно, и Фёдору Фёдоровичу, в первый раз слышавшему румынские романсы в хорошем исполнении, чрезвычайно понравилось её пение, но теперь, слушая невидимую певицу, он почувствовал нечто более, чем восторг… Как очарованный стоял он, вбирая в себя незнакомые и непонятные ему слова романса, изливавшие на чуждом языке чувства нежной страсти и тоски, одинаково близкие и родные всему человечеству. Голос певицы как будто рыдал, и когда в конце каждого куплета она жалобно протягивала последнюю фразу, единственно которую Денисьев понимал так, как ему её перевели словами: «Ах, знаешь ли ты?» — казалось, сама природа присоединялась к этому тоскующему запросу, рвавшемуся из глубины разбитого женского сердца. «Ах, знаешь ли ты?» — страстно звучало в таинственной тишине тёплой, южной ночи, наполняя ее истомой, невидимкой скользило между светло-зелеными листьями лип, чтобы через минуту безнадёжно замереть в ярких лучах месяца, затоплявших пустынную улицу.

— Ах, знаешь ли ты?

Не отдавая себе отчёта, притягиваемый посторонней силой, Фёдор Фёдорович приблизился к окну и машинально заглянул в него… Он увидел комнату, погружённую в полумрак, в котором смутно чернели очертания наполнявших её предметов. Налево от окна виднелась дверь, она была полуоткрыта и оттуда врывалась неширокая полоса красноватого света от лампы под красным абажуром. Свет этот, не освещая всей комнаты, озарял только одну стену, пианино и сидящую около него на табурете молодую женщину, показавшуюся Фёдору Фёдоровичу замечательной красавицей. Тонкий профиль слабо освещенного лица, грациозная фигура, словно закутанная в полумрак и неуловимо сливающаяся с ним. Волосы, пышными локонами падающие по плечам, образующие на голове причудливую корону из мелких, упрямо вьющихся кудрей, и большие глаза, задумчиво устремлённые на свет, в которых огненными точками отражался блеск огня, как бы таявший с их собственным внутренним блеском, всё это вместе произвело на Денисьева сильное впечатление. Он стоял и смотрел на красавицу, не будучи в силах оторвать своих глаз.

Увлечённая пением, молодая женщина не замечала его. Окончив романс, она опустила голову и в задумчивости перебирала клавиши, как бы прислушиваясь к их ропоту. Но вот она снова выпрямилась, слегка даже откинулась назад всем корпусом, высоко, горделиво подняла голову и запела тоже знакомый Денисьеву румынский романс.

Снова полились в открытое окно, в объятия ночи волны красивых звуков: они воспевали луну, южную, страстную, полную чарующей неги, и понятным сердцу языком говорили о любви, о страсти, безумной, жгучей, целиком унаследованной от праотцов, пришедших с полей Италии, но смягчённой славянской печалью, придававшей ей особый трагизм. Звуки то замирали, то снова ширились, голос певицы то звенел, как одинокая струна, то выливался в могучий аккорд, наполняя всю комнату красивыми переливами, и вдруг разом оборвался… Но ненадолго… Минута молчания и вместо незнакомых румынских слов, Денисьев услышал хоть и не совсем родные, но близкие сердцу малороссийские речи.

Виют витры, виют буйны,

Аж деревья гнутся.

О, як болит моё сердце,

А слёзы не льются…

От того ли, что теперь Денисьеву было понятно каждое слово, а знакомый, родной русской душе мотив брал за сердце, он не выдержал, и восклицание восторга невольно вырвалось из его груди вместе с глубоким вздохом. Певица вздрогнула всем телом, инстинктивно захлопнула крышку пианино, порывисто вскочила и торопливо повернулась к окну… Лицо её стало сумрачным, изящно очерченные брови насупились. Она гневно сверкнула глазами и сердитым, срывающимся голосом спросила:

— Кто вы такой, сударь, и что вам нужно тут под окном?

Этим неожиданным окликом застигнутый врасплох Денисьев сильно сконфузился.

— Простите ради Бога, — заговорил он смущённым голосом. — Я, право, нечаянно… я хочу сказать — невольно… Одним словом, шёл и случайно услыхал ваше пение… Оно так поразило, восхитило меня, что я не в силах был продолжать путь, остановился и стал слушать… Не сердитесь, умоляю вас, и не сочтите меня за какого-нибудь нахала.

При последних словах Фёдора Фёдоровича молодая женщина усмехнулась.

— Уж будто бы я так хорошо пою, что вот так сразу же и очаровала вас? — кокетливо улыбаясь, спросила она, подходя к окну, и, прищурившись, внимательно посмотрела в лицо подпоручика смеющимся взглядом больших, красиво блестевших в полумраке глаз.

— Очаровательно. Божественно. Дивно… Одним словом, я даже не знаю, как и выразить свой восторг, — пылко отвечал Денисьев, в свою очередь жадно разглядывая незнакомку, поражённый её красотой, производившей вблизи ещё более сильное впечатление. Лунный свет прямо падал на лицо девушки, отчего оно казалось матово-бледным. Большие тёмные глаза мерцали в полутьме комнаты, как две звёздочки, придавая лицу загадочное выражение. Она была высока ростом, с тонкой, гибкой талией и высокой грудью. Между чёрными кружевами, как слоновая кость, белела полуоткрытая шея, и на ней ярко сверкал, переливаясь всеми цветами радуги, крестик из горного хрусталя. Обнажённые по локоть в широких рукавах руки, с тонкими, нервными пальцами, были малы и изящны.

— Вы, должно быть, или большой льстец, — засмеялась молодая женщина, показывая ряд ослепительно белых, мелких зубов, — или никогда не слышали хорошего пения, если так отзываетесь о моём мяуканье.

— Вот как раз и ошиблись, — торжествующим тоном поспешил возразить Денисьев, — что я не льстец, в этом порукой моё честное офицерское слово, а относительно того, слышал ли я хорошее пение, вы можете сами судить: я только что возвращаюсь из одного дома, где весь вечер слушал Димитреску, здешнюю знаменитость… Она как раз пела тот же романс, что и вы: «Шти ту…». Я чуть с ума не сошёл от восторга, но когда я услыхал вас, тогда я понял, что Димитреску по сравнению с вами…

— Богиня, — перебила его молодая женщина. — Ну, это само собой разумеется.

— Нет не богиня, а музыкальная шкатулка, — горячо возразил Денисьев.

— Как музыкальная шкатулка? — не поняла сразу молодая женщина, с изумлением глядя ему в лицо.

— Разумеется, музыкальная шкатулка, — с искренним убеждением ответил Фёдор Фёдорович, — она поёт горлом, а вы душой своею поёте… Мне трудно это объяснить словами, но вы, я убеждён, поймёте мою мысль…

Молодая женщина звонко расхохоталась.

— Боже, какое чудовище, — всплеснула она руками, — Димитреску сравнивать с музыкальной шкатулкой… Да вас за это убить мало… Ну, теперь для меня ясно, вы не только льстец, но из льстецов льстец… Кстати, — перебила она сама себя, — где же это, в чьём доме вы слышали Димитреску? Насколько мне известно, она редко поёт в частных домах.

— У Нускатов, — ответил Денисьев, — я был у них сег…

Но молодая женщина не дала ему договорить. Она вдруг почему-то странно оживилась, неуловимая тень не то удивления, не то насмешки промелькнула по её красивому лицу и в глубине загоревшихся глаз.

— У Нускатов? — переспросила она и засмеялась. — Вот судьба-то?.. Удивительно право… Кстати, признайтесь по совести, — наверно, уже успели влюбиться в Елизавету Львовну…

— В саму госпожу Нускат? — переспросил Денисьев. — Нет ещё, пока не влюбился, хотя, надо признаться, такой красавицы, как она, я до сих пор ещё не встречал.

— И не встретите, можете быть уверены, — насмешливо перебила его молодая женщина.

— Опять ошиблись. Я уже встретил красоту, перед которой красота госпожи Нускат меркнет, как месяц в лучах солнца. Я говорю о вас… Вы, на мой взгляд, несравненно лучше, чем госпожа Нускат.

— Вы всё лжёте, — неожиданно рассердилась молодая женщина, — и лжёте-то неумело… Как это вы ночью могли разглядеть мою красоту… Pendant la nuit tous les chats sont gris [Ночью все кошки серы (фр.)], — добавила она с хорошим французским произношением. — Госпожу Нускат вы видели при огне, в блестящем освещении, в роскошном туалете, а меня ночью, в домашнем капоре, какое же тут может быть сравнение…

— Тут достаточно светло, — запротестовал Фёдор Фёдорович, — чтобы судить… лунный свет…

— Делает меня похожей на утопленницу, — нетерпеливо перебила его молодая женщина, — довольно… А то вы скоро совсем зарапортуетесь… Скажите лучше, какое впечатление произвёл на вас сам Нускат?

— Георгий Дмитриевич? Он мне кажется человеком, прежде всего, добрым и очень благородным, при том он выглядит совсем русским… ничего молдаванского в нём нет, насколько я могу судить, ни в манерах, ни в акценте…

— Он русский и есть, мать его была москвичка и воспитывалась в Москве… Вы правы, он добрый, чересчур, пожалуй, добрый и чересчур благородный, — добавила молодая женщина как бы про себя и вздохнула. — Жаль только, — продолжала она задумчиво и опять словно бы рассуждая сама с собой, — что он так непростительно бесхарактерен и слишком рабски преклоняется перед женой… Она не стоит его…

— Почему? — удивился немного Денисьев. — Елизавета Львовна показалась мне женщиной хорошей, доброй и очень умной…

— Она-то добрая? — с неожиданной злобой воскликнула молодая женщина. — Хорошо же вы понимаете людей после этого… Впрочем, — поспешила она сдержать себя, — оставим этот разговор… Я не судья ей, потому что слишком, слишком ненавижу её.

Последнюю фразу молодая женщина произнесла как бы про себя, не придавая значения тому, слушает ли её Денисьев или нет.

— Ах, стало быть, вы знаете Нускат? — воскликнул Фёдор Фёдорович, с некоторым изумлением всматриваясь в нахмуренное лицо молодой женщины.

— Да, знаю, — неохотно ответила молодая женщина, — в таком маленьком городе, как наш, поневоле всех знаешь… Впрочем, это вас не касается… и не интересно никому… Вы где познакомились с Нускатами и давно ли?

— Только сегодня… Я ведь всего лишь месяц, как переведён сюда к вам, в К… почти ни с кем ещё не знаком… К Нускатам меня свёл мой товарищ по полку…

— Не Бобров ли? — живо перебила его молодая женщина.

— Да, Бобров, а вы его знаете?

— Слыхала, — уклончиво ответила та, — постоянный гость… Он, кажется, безнадёжно влюблён в Елизавету Львовну. Бедный мальчик, мне жаль его, его любовь отзыва не получит, как мрамор, сердце холодно её… Впрочем, всё это не к делу… Продолжайте… Значит, с Нускатами вас свёл Бобров.

— Да, Бобров. По его совету я сегодня утром сделал им визит и меня пригласили на вечер…

— Много гостей было?

— Не особенно… Но зато самые избранные… Губернатор тоже был.

— А архиерей не был? — язвительно засмеялась молодая женщина. — Без губернатора — архиерей, без архиерея — губернатор — это что-то неполное, недоконченное. Знаете, как в газетах пишут: «Прибыл местный губернатор и архиерей… Его преосвященство сказал слово… Его превосходительство произнес речь».

— А вы, как я вижу, злая и с душком, — улыбнулся Денисьев. — Нет, архиерея не было, но была, как я вам уже говорил, Димитреску… вся в бриллиантах и кружевах… очень похожая на жидовку…

— Много она пела?

— Всего четыре романса — «Шти ту», «Луна дорми» и ещё какие-то два, чрезвычайно мелодичные, про чьи-то очи…

— А, знаю… Однако мы тут с вами заболтались, словно парочка влюблённых… Покойной ночи. Вам домой пора, да и я спать хочу… Адью.

С этими словами молодая женщина неожиданно захлопнула окно и спустила штору перед самым носом немного озадаченного такой бесцеремонностью Фёдора Фёдоровича.

— Вот тебе и раз, — не удержался и вслух произнёс он совсем по-военному… — Раз, два, три и нет… Гм… Что ж, делать нечего, приходится ретироваться.

Он повернулся и, не торопясь, побрёл вдоль улицы. Но не успел пройти и несколько шагов, как окно сзади него с шумом распахнулось и звонкий, смеющийся голос крикнул вдогонку: «Прощайте!». После чего окно быстро захлопнулось. Всё это произошло так быстро, что когда Денисьев оглянулся, то ничего не увидел, кроме шторы, ярко белевшей в лунном сиянии.

— Бойкая особа, — усмехнулся Денисьев, — интересно бы знать, замужняя или девица?.. А может быть, вдова? — сделал он предположение, но тут же почему-то решил, что незнакомка должна быть девушкой.

До самого своего дома Фёдор Фёдорович шёл в глубокой задумчивости, перебирая в уме все подробности своего странного ночного приключения.

«Кто бы она такая могла быть? — в сотый раз задавал он себе вопрос, — замужняя женщина или девушка?.. Похоже, будто бы девушка… А какой народности? Тип лица не русский, скорее молдаванский… или малороссийский, говорит же по-русски, как москвичка… И как хороша! Только на юге можно встретить таких красавиц… Но почему-то мне её лицо кажется знакомым… Точно я встречал ее где-то, но где? Не могу даже себе представить».

Фёдор Фёдорович мысленно перебрал все дома, где был за этот месяц, но ни в одном, как он помнит, ему не довелось встречать женщину, хоть сколько-нибудь похожую на ночную незнакомку.

«Где же я её видел?» — с тщетным упорством ломал голову Денисьев и вдруг неожиданно хлопнул себя по лбу…

— Батюшки, — воскликнул он, и даже остановился среди улицы, — и как я сразу не заметил… Вот удивительно-то… А ведь сходство страшное… Словно две сестры… Тип лица один и тот же, только выражение разное… Кроме того, та смуглая брюнетка, а эта блондинка или очень светлая шатенка, при луне не видно… Странно, очень странно… Завтра же постараюсь разузнать, кто она такая… Жаль, дом-то я, кажется, не приметил… ну, да найду… Не Петербург.

II

Странный сон приснился Денисьеву. Снится ему, будто плывёт он не то по морю, не то по реке в большой лодке, вдвоём со своей ночной незнакомкой… Луна ярко горит в небе, волны глухо рокочут… На горизонте смутно чернеют очертания берега… Длинные водоросли тянутся со дна и, как цепкие щупальца водяных чудовищ, тянутся в лодку, цепляются за её борта, опутывают вёсла… Глядя на эти водоросли, Денисьев чувствует, как в нём поднимается что-то похожее на страх перед этими водорослями… Они преследуют его… угрожают ему. И, чем сильнее старается он грести, в надежде выплыть из их объятий, тем их становится все больше и больше, тем с большей настойчивостью присасываются они к лодке, задерживают её… Денисьев робеет и исподлобья поглядывает на свою спутницу… Она сидит на корме, облитая лунным сиянием, неподвижная, прекрасная, и задумчиво смотрит на водную рябь, искрящуюся в лучах месяца… Лицо красавицы спокойно, как бы застыло, только глаза горят каким-то особенным фосфорическим блеском, как у кошки ночью. Денисьев смотрит на неё и жуткая оторопь всё больше и больше овладевает им. Вдруг его словно озарило и он ясно, с поразительной определённостью, увидел и понял, что с ним в лодке плывёт не женщина, а русалка, и что водоросли, от которых он старается уплыть, не что иное, как сети, которыми она незаметно и искусно оплетает его лодку… Смертельный ужас охватил всё существо Фёдора Фёдоровича… руки его немеют… пальцы разжимаются… вёсла выпадают из ослабевших рук и, захваченные водорослями, исчезают на дне… Цепкие, зелёные, пахнущие тиной, щупальца наполняют лодку. Она уже стоит неподвижная, как бы связанная, подобно мухе, попавшейся в тенета к пауку. Но вот Денисьев чувствует, как водоросли мало-помалу начинают опутывать и его самого… сначала ноги… затем, поднимаясь все выше и выше, они уже добираются до рук… их крепкие петли медленно и неумолимо захлёстывают ему локти, бинтуют плечи… крепко давят грудь… Он задыхается, хочет крикнуть… Но в эту минуту со всех сторон поднимаются мутные грязные волны… Они так высоки, что за ними он не видит ни неба, ни месяца… В смертельном ужасе Денисьев делает последнюю попытку вырваться из цепких пут водорослей, с неимоверным усилием разрывает их, но уже поздно… Лодка медленно погружается в воду, как бы притягиваемая ко дну невидимым канатом. Денисьев чувствует приближение смерти… страшной… мучительной… Он хочет кричать… звать на помощь… открывает рот, но в это мгновение русалка, как хищная птица, бросается к нему на грудь… Её зелёные глаза заглядывают ему в лицо с каким-то холодным злым любопытством… Она склоняет над ним свою красивую голову и вдруг крепко впивается ему в губы своими холодными, посиневшими губами… Денисьев дико вскрикивает и просыпается… «Фу ты, какая только чепуха не лезет в голову во время сна, — с неудовольствием подумал он, — должно быть, под влиянием вчерашних впечатлений».

Вернувшись со службы и наскоро пообедав, Денисьев отправился разыскивать дом, где жила его вчерашняя таинственная незнакомка. Ему казалось, что это нетрудно будет сделать, так как он хорошо запомнил наружный вид дома, но придя на место и взглянув вдоль длинного ряда домов, похожих друг на друга, как родные братья, он почувствовал себя в положении сказочного принца, которому колдун приказал из двенадцати одинаковых совершенно коней выбрать того самого, которого он видел раньше.

«Ах, черт возьми», — размышлял Денисьев, пытливо всматриваясь то в тот, то в другой из домов, стараясь угадать по признакам, смутно запечатлевшимся в его памяти, который из них ему нужен, но все старания его были напрасны.

Он видел перед собой одни и те же чамурные стены, железные крыши, деревянные заборы, с выглядывавшими из них курчавыми вершинами темно-зелёных яблонь, сирени и вишен, густо осыпанных цветами… Небольшие окна, с выкрашенными в зелёный цвет рамами и ставнями, красные калитки длинной вереницей тянулись перед его глазами, не нарушая общего однообразия улицы, придавая ей вполне деревенский характер. Наконец один из домов, по виду немного лучше других, привлёк на себя внимание Фёдора Фёдоровича и показался ему почему-то более знакомым. Это было небольшое строение, в один этаж, заново выбеленное, с густым садом и двустворчатой калиткой.

«Уж не этот ли? — задал сам себе вопрос Денисьев, пытливо вглядываясь в дом и напряженно роясь в своей памяти. — Кажется, как будто бы тот самый, вон и шторы белые… да и по наружному виду своему он выделяется из ряда прочих… Разве спросить кого-нибудь? Досада — никого не видать, словно поумирали все… Вот глушь-то патриархальная».

Рассуждая так сам с собой, Денисьев озабоченно прошёлся раза два мимо, в надежде, не выйдет ли кто из дома, но, как назло, никто не показывался.

Наконец потеряв всякое терпение, Фёдор Фёдорович, скрепя сердце, после некоторого колебания решился толкнуться в калитку.

«Будь что будет, — одобрил он себя, — в худшем случае сочтут за нахала… Ну, что ж, это и правда, разумеется, нахальство лезть в чужой двор, но я не в силах преодолеть в себе желание узнать, кто она такая… Хорошо бы было увидеть её случайно, хотя б мельком, может быть, удалось бы перекинуться двумя-тремя словами. Вот было бы отлично».

Питая такую сладостную надежду, Фёдор Фёдорович осторожно приотворил калитку и ещё осторожнее заглянул в неё. Он увидел довольно обширный, вымощенный камнями двор, с выходящими на него дверями конюшен и сараев, с протянутыми в глубине верёвками, на которых сушилось бельё. В дальнем конце, самодовольно топорщась, прогуливались индюки, тут же уныло бродила чёрная жирная кошка и о чём-то жалобно мяукала; посреди двора, заложив руки в белые, необъятной ширины шаровары, в сдвинутой на затылок смушковой шапке стоял красивый усатый парень и глубокомысленно смотрел на маленькую тощую женщину, смуглую, черноволосую, одетую с головы до ног во все чёрное, как жук, копошившуюся над большим ворохом каких-то тряпок.

— Эй ты, подойди-ка сюда, — поманил Денисьев парня.

Тот с недоумением поднял голову, вопросительно посмотрел на незнакомого офицера и, с минуту подумав, ленивой, переваливающейся походкой медленно направился к Денисьеву.

— Скажи, пожалуйста, братец, чей это дом, кто в нём живёт? — спросил Фёдор Фёдорович, торопливо сунув парню мелкую серебряную монету, которую тот взял и, не глядя, флегматично опустил в глубокий, как бездна, карман, после этого отрывисто, как бы нехотя, произнёс:

— Нушти русешти, бояр.

— Вот тебе на, — изумился Фёдор Фёдорович, — как же это так, братец, живёшь в русском городе, а не понимаешь по-русски?

— Нушти русешти, — упрямо повторил молдаванин, пожимая плечами, как бы желая сказать: «Что делать, всё воля ваша, не понимаю, вот вам и всё». Вдруг он, словно что сообразив, оживлённо заговорил, но из всего его разговора Фёдор Фёдорович понял только произнесённую несколько раз фразу: «шти молдаванешти», на что в свою очередь принужден был ответить:

— Нушти.

Этот ответ почему-то привёл парня в особенно добродушно-радостное настроение. Он оглушительно расхохотался, и от восторга даже хлопнул себя широкими ладонями по бёдрам. Его видимо очень забавляла подобная беседа.

— Ваше благородие, вам собственно кого надоть? — раздался вдруг за спиной Денисьева чей-то почтительно сочувствующий голос.

Фёдор Фёдорович торопливо обернулся и увидел перед собой молодцеватого солдата-драгуна, в котором по отсутствию на нём оружия и особенным, почти неуловимым, признакам сразу угадал денщика.

— Ах, слава Богу, — обрадовался Денисьев, — скажи, пожалуйста, ты, наверно, здешний, не знаешь ли, чей это дом?

— Этот самый? — переспросил драгун. — Так точно, знаю, это Балбескин дом, ваше благородие.

— Как Балбескин? — немного опешил Денисьев.

— Так точно, ваше благородие. Хвамилия такая, значит, здешнего хозяина Балбеска… Вот хошь его спроси, — кивнул он головой на молдаванина, и, обернувшись к слушавшему их молдаванину, быстро и бойко заговорил с ним по-молдавски. Тот, услыхав родную речь, оживился и закивал головой.

— Есте, есте, домине Балбеску, домине Балбеску, — несколько раз подтвердил он, радостно улыбаясь.

— А кто такой этот Балбеско? — спросил драгуна Денисьев.

— Помещик здешний, молдаван… богатый… У него тут поблизости именье, виноградники свои — хорошо живёт.

Драгун был из словоохотливых, и с видимым удовольствием спешил давать ответы.

— Он семейный? — продолжал допытываться Фёдор Фёдорович, в тоже время внутренне краснея за свое любопытство.

— Так точно. Жёнка есть, сын и дочка… Сын-то малость с придурью, так его больше в имении держат, на хуторе, а дочка с ними.

— А какая у них дочь, молодая, красивая? — конфузясь и глядя в сторону, с усилием спросил Денисьев и тут же подумал про себя: «Ах, как это глупо, пошло и недостойно, все эти расспросы, особенно солдата, что он может подумать про меня?».

Но драгун ничего не думал. Он всей душой рад был услужить офицеру и, как умел, спешил удовлетворить его любопытство.

— Как вам доложить, ваше благородие, — произнёс он, глубокомысленно поводя бровями, — не могу знать, как по-господски, а по нашему и совсем не хороша. Прежде всего, чёрная-пречёрная, словно бы из трубы, глаза по блюдечку, тоже чёрные, брови густые, сросшиеся, и к тому же худокоста, то есть совсем тела не держит, и за всем тем горбата немного… так малость самая… а в остальном девушка ничего себе, в аккурате.

Денисьев невольно усмехнулся.

— Ну, брат, если она действительно такая, как ты тут рассказываешь, то она и по-солдатски и по-господски — все равно урод…

— Не могу знать, а вот мой барин, штабс-ротмистр Званцев, может изволили слышать, очень одобряют, даже жениться хотят… Только вот одно им сомнительно, что барышня ни одного слова по-русски не знают, а шабс-ротмистр — по-молдавски… Сойдутся, и говорить не могут, больше руками разводят, на манер глухонемых… Впрочем, штабс-ротмистр теперь малость подучился по-ихнему, учитель к ним ходит, а как совсем выучатся, так думают и предложение сделать, потому самое, она богатая и у неё женихов много… Но только она больше к штабс-ротмистру сердце имеет, как они из себя очень красивы, а главная суть — в драгунах служат… ну, ей и лестно…

— Так ты говоришь, она по-русски говорить не умеет? — торопливо переспросил Денисьев и тут же подумал про себя: «Ну, значит, не та, теперь нет никаких сомнений»…

— Ни словечка. Да и все тут по-русски ничего не смыслят. Ровно чумные. Ни Балбеска сам, ни жена его, ни дворня… поглядеть на них со стороны — нехристь, одно слово… Вот извольте видеть — стоит дубина дубиной, хоть в зуб толкнуть, и чего их хлебом кормят.

— А кроме этого Балбеску и его семьи никто другой не живёт в здешнем доме? — задал последний вопрос Денисьев, готовясь уйти.

— Кому же жить, ваше благородие? Домик, сами изволите видеть, не ахти какой, только одной семье поместиться… Нет, никто не живёт, это я доподлинно знаю.

— Ну, в таком случае спасибо, — мне больше ничего не надо, — поблагодарил драгуна Фёдор Фёдорович и разочарованной, неторопливой походкой побрёл вдоль улицы, окончательно убеждённый в бесполезности каких бы то ни было поисков.

«Неужели я так никогда и не узнаю, кто она такая? — с грустью думал Денисьев. — Не может этого быть… городок небольшой, почти все друг с другом знакомы, наверно, когда-нибудь да встретимся, но вот вопрос — когда?».

С такими мыслями Денисьев во второй раз дошёл почти до конца улицы, как вдруг взгляд его случайно упал на небольшое строение, выглядевшее жалким, неряшливым стариком в ряду других, выбеленных и опрятных домиков. «Должно быть, бедняк какой-нибудь живёт», — подумал Денисьев, равнодушно оглядывая расползающийся, почерневший забор с ветхими, покосившимися воротами и едва приметной калиткой.

В ту минуту, когда Денисьев проходил мимо калитки, она вдруг тихо отворилась, и из неё на улицу вышел бородатый старик, одетый в донельзя поношенный офицерский сюртук без погон и в офицерской фуражке с большим, изломанным козырьком. Увидев Денисьева, старик с любопытством воззрился на него, тем особенным взглядом, каким провинциалы, знающие всех в городе, смотрят на всякого незнакомого им человека.

Немного смущённый подобным бесцеремонным разглядыванием, Денисьев угрюмо насупился и поспешил пройти мимо старика, который, пропустив его, пошёл за ним следом ковыляющей торопливой походкой.

Движимый каким-то ему самому не вполне ясным, безотчётным брезгливым опасением, Денисьев ускорил было шаг, но как раз в эту минуту услыхал за собой задыхающийся старческий голос:

— Господин поручик, господин поручик, остановитесь, пожалуйста, мне надо спросить у вас одно слово.

Денисьев досадливо передёрнул плечами, но остановился и обернулся к спешившему к нему старику. Тут только он заметил у него в петлице сюртука сильно потёртый орден Св. Анны с мечами.

При взгляде на этот орден, свидетеля боевых заслуг старика, Денисьеву стало ещё больше не по себе, слишком уж жалким, несчастным и вместе с тем несимпатичным выглядел тот.

Среднего роста, худощавый, сутуловатый, с болезненно-бледным морщинистым лицом, густозаросшим длинной, неопределённого цвета всклокоченной бородой, и одет был он до крайности неряшливо, благодаря чему производил впечатление хрущобного жителя, вселяя к себе невольное недоверие. Впечатление это усилилось при взгляде на его глаза, мутные, гноящиеся, с кровавыми жилками на пожелтелых, словно обкуренных табачным дымом белках. Полуприкрытые ослабевшими, часто мигающими веками, глаза эти как бы всегда были настороже. Зорко и подозрительно всматриваясь во все окружающее, они в тоже время не переносили постороннего взгляда и бегали во все стороны, как застигнутые врасплох мыши. Но самой характерной особенностью старика был его нос. Распухший, синевато-багровый, весь изрезанный налитыми кровью жилками, он беспощадно выдавал старика с головой, красноречиво изобличая в нем горчайшего пьяницу.

— Позвольте отрекомендоваться, — тяжело дыша, захрипел старик, протягивая Денисьеву грязную, побуревшую руку, — Лев Львович Качалов, капитан в отставке. А вас как, сударь, зовут?

Денисьев с явной неохотой назвал свою фамилию. Ему крайне неприятен был такой собеседник, но старик, по-видимому, не замечал или не хотел замечать неприятного впечатления, произведённого им, и продолжал говорить с бесцеремонной наглостью.

— Вы, очевидно, недавно поселились в нашем городе? То-то я вас первый раз встречаю, а я ведь всех знаю, и богатых, и бедных, и знатных, и незнатных. Да что в городе… На пятьдесят вёрст кругом всех помещиков знаю, со многими дела водил… да-с… Вы, значит, сюда в полк переведены… У кого же вы в роте?

— У капитана Малодеста…

— А, у Кирияка Кирияковича… Знаю, знаю… Когда-то приятелями были… Теперь поссорились… Он большой руки осёл, впрочем, молдаване все ослы, что не мешает им, однако, быть большими плутами… Ваш Кирияк тоже плут, с барышей от солдатского пайка дом выстроил и имение купил…

— Это неправда, — резко возразил Денисьев, — капитан Малодеста честнейший человек и любим солдатами.

— С каких это пор? — насмешливо прищурился капитан. — Разве, может быть, теперь, а прежде охулки на руку не клал, как и мы, грешные господа ротные командиры… Воровали все, а попались не все — вот в чём штука… Взять хоть меня, к примеру, — чем я хуже других? Они свои доходы соблюдали и я также… Они остались, многие теперь командирами отдельных частей поделались, а я в отставке… Хотели под суд отдать, да спасибо дочка заступилась, к начальнику дивизии поехала просить за меня, он у нас бабник, а она, могу с гордостью сказать, красавица первый сорт… В мать лицом пошла, а мать у неё тоже красавица была, румынка. За одну красоту взял… Теперь она, разумеется, старая и на ведьму смахивает, а тогда… эх вспомнишь и себе не веришь… Купец один в Москве спьяну двадцать пять тысяч давал отступного, чтобы, значить, уступить её ему в сударки, но я в те времена глуп был, молод, идеалиста из себя корчил, не только от своего счастья отказался, а ещё в драку с купцом вступил и собственноручно бороду ему выдрал, за что недели две на гауптвахте высидел… Вот что значить молодость да неопытность, да ещё, влюблённость глупая… Промежду пальцев двадцать пять тысяч упустил, теперь бы я свою благоверную кому угодно за двадцать пять копеек отдал бы, чтобы только увезли её с глаз долой… Вот они дела-то какие…