Письма к В. В. Розанову

ПИСЬМА П. А. ФЛОРЕНСКОГО к В. В. РОЗАНОВУ

I

9 сентября 1903 г. Москва.

Глубокопочитаемый В. В.!

Мне хочется написать Вам, чтобы хоть сколько-нибудь обнаружить во вне те чувствования, которые переживаю при чтении Ваших заметок; Вам именно, потому что в этих неуловимых состояниях и сам разобраться не можешь, не то что кто-нибудь другой, кроме Вас.

Мой голос раздается из чуждых для Вас сфер, чуждых по существу, из сфер математики и других областей, в которых приходится иметь дело с организующим и оформляющим, с образом но преимуществу; из тех сфер, где способ мышления — рассмотрение форм, проникающих, упорядочивающих и делающих стройным космос, одним словом, где Логос-устроитель является преимущественным чаянием.

Вот, вероятно, в силу такой противоположности с методами и материалами в ваших работах, я не могу читать их без холода и дрожи нетерпения, когда весь целиком охватываешься желанием узнать всю мысль в ее целостности, охватить разом все произведение.

По некоторым причинам я мог ознакомиться с немногими из Ваших произведений; но достаточно было прочесть хотя бы одну заметку, чтобы, не входя в оценку Ваших дарований, сказать: «Вот человек единственный и, вероятно, непонимаемый; вот настоящий гений, гений от рождения, но совсем неполированный и, по-видимому, над собой не работающий, человек, который творит новое, подготовляет скачок во всем миросозерцании и сам того не подозревает, творит так же стихийно, как течет река».

В самом деле, что представляют Ваши сочинения, если подходить к ним со школьными мерками и требованиями: да обыкновенные заметки на разные темы религиозного характера, довольно бессвязные, часто неуклюжие; логичности в них часто нет.

Но я отдаюсь Вашим методам, стараюсь забыть о всех других. Тут получается нечто неожиданное. Если это обыкновенное газетное писание, то почему зарницами вспыхивают Ваши мысли, почему заинтересовывает, захватывает то, что никогда ранее не интересовало, почему замирает сердце и слабость восторга вместе с неизъяснимой сладостью проникновения в сущность охватывает все существо? Почему все другое кажется после этого пустым, поверхностным, представляется пережевыванием избитого? Потому, что Вы, неизъяснимым, вероятно, и для Вас способом, постигаете реальную данность в себе Мощи, Uhrgrund-a (= Ungrund-у) Бёме, Бога-Отца. Вы в этом смысле как бы концентрированный Тютчев,

и бездна Вам обнажена

С своими страхами и мглами,

нет преград меж ней и Вами …

Я не знаю Вас как личность, не знаю даже имени Вашего, но могу все-таки не колеблясь высказать мысль, что Вы пророк в существенном смысле, т. к. Вы постигаете То, что оформливается Логосом, первобытную Мощь.

Есть некий час всемирного молчанья,

И в оный час явлений и чудес

Живая колесница мирозданья

Открыто катится в святилище небес.

Тогда густеет ночь, как хаос на водах,

Беспамятство, как Атлас, давит сушу,

Лишь Музы девственную душу

В пророческих тревожат боги снах.

Вот это Ваше проникновение в «густеющую ночь» [сравн. со звуками виолончели, которые тоже хорошо символизируют эту темную первооснову] и дает мне основание для удивления перед Вами, хотя я сознаю, что не могу достаточно понимать Ваши произведения.

Мне кажется, что Вы не философ, ибо философия есть система и форма прежде всего. Однако для меня нет сомнений, что новые данные, открытые Вами в тайниках быта и духа, найдет своего формовщика; не знаю через 50, через 100 лет, но это случится рано или поздно, подобно тому, как Бёме истолкован Шеллингом, Баадером и отчасти Гегелем в системе. Пока этого не будет, Вы, в своем существе, не будете вполне понятны почти никому; рассуждать с Вами нельзя, т. к. Вас можно и должно слушать только; те же, которые рассуждают, ухватывают внешний облик и говорят не о Вашем, как таковом, а о случайной форме писаний; собственного образа у писаний Ваших, нет, они безобразны, как и то, что они выражают. Но под разрозненными заметками скрывается громадный материал, запас новых, непосредственных данных для выработки мировоззрения, данных, имеющих нисколько не меньшее значение, чем вновь открываемые факты в области естествознания. Простите за бесцеремонность и бессвязное письмо.

Искренно удивляющийся Вам П. Флоренский.

Москва 1903.IX.9.

P.S. Очень хотелось бы иметь от Вас несколько слов, конечно, если это не покажется Вам слишком навязчивым.

Адрес: Москва, Знаменка, Малый Знаменский пер., дом Фетисова, кв. № 4 П. А. Флоренскому.

II

26 сентября 1903 г. Москва.

Присылаю Вам, дорогой и почитаемый В. В., несколько выписок из «Путешествия на луну» Сирано де Бержерака, жившего, как будто, в XVII в. Может быть он пригодится Вам для «своего угла», только очень попрошу обо мне не упоминать.

П. Флоренский.

III

21 декабря 1908 г. Сергиевский Посад.

Сергиевский Посад. XII.21.

Дорогой и многоуважаемый Василий Васильевич! Вот уже ровно месяц прошел, как я собираюсь докончить письмо к Вам, начатое по получении Вашего. Простите за промедление, причиною которого множество спешных работ. Весьма тронут Вашею любезностью взяться за мою книжечку. А если она Вас задела, то я доволен вдвойне. Не стану скрывать от Вас, что у Вас я учился и учусь весьма многому. Но не скрою и того, что несмотря на все мое глубокое уважение к Вам, несмотря на мою личную любовь к Вам, Вы враг мне, и я Вам. Посчитаться с Вами необходимо. И если Вы шлете мне вызов, то я принимаю его. Но я не буду писать Вам статьи, а лишь набросаю некоторые мысли. Так мы прямее и честнее подойдем к делу.

Прежде всего, я решительно не понимаю, в чем Вы опровергаете меня. Вы идете мимо меня, на мгновение лишь соприкоснувшись со мною; у Вас получается просто иная (а не противоречивая со мною) посылка, которой я воспользуюсь для силлогизма:

Major. Истина есть христианство (П. Флоренский).

Minor. Христианство есть содомизм (В. Розанов).

Ergo, conclusion: Истина есть содомизм.

Ну, и что же? Отсюда ведь можно только сделать одно практическое заключение.

«Любящий Истину да будет содомистом,

боящийся же содомитства да бежит от Истины».

Скажите же, Василий Васильевич, в чем Вы опровергли меня? Даже если я признаю целиком все Ваши рассуждения, то Вы ничего не говорите против меня, а лишь высказываете самостоятельную мысль. Однако выкладок Ваших я не признаю.

Но я прекрасно понимаю затаенный смысл Ваших слов. Вы хотите запугать словом «содомизм». Напрасно, Василий Васильевич! Если человек с мясом вырывает из себя рассудок, то, право, после этого Ваши «буки» только забавны. Вы знаете чего мне (воспитанному на математическом мышлении и всосавшему с молоком матери научную строгость), чего мне стоило сказать: Credo quia absurdum. И, после этого, я совершенно спокойно отвечаю Вам: «Содомизм так содомизм. Не запугаете».

Вы хотите отдать себя Христу по-жидовски, на условиях («Если Вы мне это разъясните, как Кантор, √2, то я признаю Христа Сыном Божиим. А без этого, и т. д.»). А я этого не признаю и не хочу признавать, так и знайте. Если Вы просто отрицаете Христа, то, м. б., Сам Он придет к Вам на помощь. Но если Вы не знаете ни беззаветного отречения, ни беззаветной любви, то Вы «прогорькли» и не увидите спасения. Если Христос Сын Божий, то Вы не смеете торговаться с Ним, должны признать при всяких условиях, должны без доказательств перескочить чрез «урнингов», столь Вас смущающих, отказаться от своего недоброжелательства к «бессеменности». Если же Христос не Сын Божий, то Вам не должно сдаваться ни при каких условиях, хотя бы была уничтожена в Вашем сознании боязнь бессеменности и проч. Что делаете — делаете скорее, но без самохранения, без расчетов. Этого я безусловно не принимаю. Если Христос Христос, то нет жертвы, которой не должно было бы принести Ему. Если Христос не Христос, то нет жертвы, которую следовало бы принести Ему. И если бы я Вам все разъяснил, что Вы спрашиваете с меня, то и тогда Вы не имеете права сдаваться пред антихристом.

Однако, меня удивляет то, что Вы так настаиваете на этом пункте. Василий Васильевич! Мы пишем о важном для нас обоих, потому не сердитесь на речь вполне откровенную: я не верю или почти не верю Вашей искренности, когда Вы ужасаетесь содомизму. Не Вы ли жалуетесь чуть не каждодневно на стесненность половой жизни? Не Вы ли высказываетесь, что чем больше тем лучше; что должно соединяться где угодно; когда угодно, с кем угодно? Не Вы ли чуть ни прямо призывали к кровосмешению и даже к скотоложеству? Поверьте, что я говорю вовсе не для осуждения. Я только спрашиваю, какое основание и какое право имеете Вы хулить содомизм (действительный или мнимый увидим далее). Вы говорите тоном тяжкого осуждения: «христианство содомично». А должны были бы радоваться: «Вот, мол, новый тип (помимо, напр., скотоложества) полового общения, новая разновидность мистики плоти». Право же, я не верю искренности Вашего возмущения, подозреваю за ним совсем иную действующую причину, нерасположение ко Христу, лично к Нему, а затем и ко всему, что с Ним связано. Не потому Вы отталкиваетесь от христианства, что считаете его содомичным, а потому осуждаете содомизм, что подозреваете его в христианстве, христианство же не любите. Христианство же не любите, ибо оно требует самоотвержения, а Вы хуже огня боитесь всякой трагедии, всякого движения. Вы живете только настоящим. Вы хотите мыслить мир статически, перенося на него атрибут Вечности. Вы хотите боготворить мир. Христианство не дает Вам сделать этого, вот Вы раздражены на христианство и затем на содомизм. Я глубоко убежден, что будь Вы убеждены в том Богохульстве, которое Вы написали мне о Господе, Вы нисколько не отталкивались бы от Христа, и от ап. Павла, и от Афанасия В. Но Вы сами себе не верите.

Содомично ли Христианство? Вы утверждаете это со всею решительностью. Я, с такою же решительностью, выставляю антитезис.

Вы вполне правы, если скажете, что содомический дух имеется у некоторых христиан. Но Вы неправы, видя мистическую пружину этого духа в христианстве. Сейчас, в письме, не буду доказывать своего антитезиса ( — желаете представлю Вам целое исследование — ), а скажу только общую аргументацию.

Содомизм есть явление столь же присущее человечеству, как и половое влечение. Содомизм коренится в человеческой природе гораздо глубже, нежели это (часто) полагают, хотя выражен он бывает нередко едва заметным для неопытного наблюдения полу-тонами.

Я не стану решать вопроса, что это: поврежденность ли природы человеческой, или нормальное явление, но я безусловно убежден в универсальности содомии. Во все времена и у всех народов она была весьма распространена и, самое характерное, всегда и везде считалась особого рода утонченностью, «духовностью», чем-то высшим, благородным или, во всяком случае, вполне дозволенным и, часто, рекомендуемым.

Я не понимаю, многоуважаемый Василий Васильевич, как Вы, при Вашем обостренном зрении в этой области, не видите вещей столь бросающихся в глаза. Неужели Вы не чувствуете (Вы!), что весь эллинизм есть содомический цветок, не говоря уже о восточных культурах! Античная философия была философией не индивида, и не семьи, и не народа, а философией эсотерического кружка, «школы», причем строение этой философской ячейки было содомическое, а педерастия являлась одним из главных воспитательных средств. Чтобы не видеть этого, надо ослепнуть. Недаром Лукиан Самосатский, этот последний отпрыск античной культуры, как нельзя более метко определил сущность античного философствования, как содомию, и содомию, как почву для философствования: «Львы не совокупляются со львами (т. е. у них нет содомии), потому что они не философствуют».

Простите, Василий Васильевич, что мне Вам приходится твердить мысли столь избитые.

Посмотрите теперь, кто высказался против этого общечеловеческого явления, кто стал мыслить противоестественно. Во-первых, Египет (обратите внимание, что египетский язык по новейшим исследованиям считается семитским, а египетская культура весьма сближается с еврейской; в Египте же и обрезание); во-вторых Библия и, в-третьих, христианство. Или, б. м., сперва Библия, потом Египет, потом христианство, не знаю точно. Упомянутые три культуры теснейше связаны между собою. И они, совокупно, осудили содомию, тогда как весь остальной мир практиковал и практикует содомию повсюдно и, главное, с сознанием нормальности, допустимости ее. Христианство высказалось против содомии, мощно задержало ее, парализовало, изгнало. Но т. к. христианство в этом своем стремлении является силою, идущею против общечеловеческой потребности («противоестественно»), то оно не могло окончательно и бесповоротно истребить ее. Однако, практически, можно сказать, что в христианских странах содомии нет. Поскольку есть христианство, постольку нет содомии (православное общество: крестьянство, духовенство, купечество). Напротив, когда выступают наружу антихристианские воззрения, тогда расцветает и содомия (Возрождение, наша эпоха). Содомия есть явно вне-христианское начало, врывающееся в ограду церковную.

Из содомии Вы выводите детоубийство и считаете последнее собственно христианским явлением. Но ведь это абсурд, Василий Васильевич! Поверьте, я не понимаю, как можно говорить подобные нелепости. Неужели Вы в самом деле так увлекаетесь собственными схемами, что совершенно перестаете видеть исторические данные?

Я вовсе не отрицаю детоубийства в среде христиан. Готов даже признать его более напряженным, нежели оно считается возможным. Не отрицаю детоубийства ни метафорического (нерождения детей, хотя тогда «детоубийцею» оказывается всякий, кто только не совокупляется всякий раз, когда на это есть чисто физическая возможность), ни буквального.

Но я признаю детоубийство в христианстве, как раз с тем же внутренним отрицанием его, как и содомию. Детоубийство есть явление универсальное, узаконенное религиею, моралью и философией, не говоря уже о праве всей древности, и у человека, сколько-нибудь знакомого с древнею жизнью, да и вообще с внехристианской жизнью волос становится дыбом на голове при воспоминании об ужасах детоубийства, которое, как эпидемия, царило над миром. Ведь основным началом древней семьи не было одно рождение, равно как таковым не было и чувство естественной привязанности. Родиться еще не значило жить. Родившийся полуживотное. У него нет ни богов, ни культа, ни родителей; у него нет даже духовной сущности, души. Чтобы даровать ему душу, его надо приобщить мистической сущности рода, ему надо наложить родовое имя. Чрез ритуальное nominis imposition ребенок входит в трансцендентный мир. Теперь только он человек, т. е. тело + психика + имя. Ребенок входит в род и семью чрез сакраментальный акт, в составе которого всегда имеется очистительная церемония, имеющая ввиду снять скверну рождения («крещение»), и посвятительная церемония, дающая мистическую сущность («миропомазание»). До этой церемонии с ребенком можно делать все, что угодно, ибо он еще не человек. Я не говорю уж о древних народах не классических. Напомню о римлянах, которые более, нежели кто-нибудь регламентировали права каждого. И тут ребенок до вступления в семейный культ, есть с религиозной точки зрения абсолютное ничто. Безграничная patema potestas нависает над ним с момента первого его движения в матернем чреве. Abacato partus (выкидыш) был мерою не только законною, но и рекомендуемою моралистами и философами, этими духовниками римского мира. Указывались даже способы к наилегчайшему произведению выкидыша, согласно желанию отца. Что такое зародыш? Часть матери, не более; часть «матернего чрева», не имеющего самостоятельного существования nondum animal. Таков взгляд всей древней философии (Эмпедокл, Герофил, Аристотель, Гиппократ, стоики). Родившись, ребенок подлежит expositio, χὶτρισμὸς выбрасыванию, подкидыванию, и существовало в Риме даже определенное место на берегу одного озера, куда было принято («хороший тон», «обычай») выбрасывать детей на съедение собакам. И нельзя даже думать, чтобы это делалось по воле отца. Нет, достаточно было отцу не высказать прямого желания оставить себе младенца (uberos tollere), ритуально подняв его с земли, чтобы ребенка без дальнейших разговоров выбрасывали. Выбрасывание было нормою. Я не стану приводить Вам доказательств и подробностей сказанного. Возьмите любое сочинение по эволюции семьи, нравственности (Летурно, Сутерланд, Эванс etc, etc), по римскому праву (обратите внимание на «Учение об отцовской власти по римскому праву» Л. Загурского, T. III и IV, особенно T. III, стр. 24-25 и 29-36) и, надеюсь, Вы не станете спорить со мною. Христианству пришлось выдержать страшную войну из-за родившихся и рождающихся младенцев, ибо только христианство стало видеть в ребенке не «часть матернего чрева», а самоценную личность. Только при Юстиниане, если не ошибаюсь, было уничтожено patema potestas выкидывать ребенка. Только христианство осудило производство выкидыша. А если так, то детоубийство в среде христиан есть такое же христианское явление, как кража и убийство. Почему Вы не считаете воровство специально христианским явлением? И опять таки обращаю Ваше внимание на духовенство. Потому-то оно и многочадно, что у него безусловно нет «детоубийства» ни метафорического, ни буквального.

Итак, Ваше утверждение о содомичности христианства и о вытекающем из этой содомичности детоубийстве сплошная иллюзия. Но, за всем тем, на мне лежит обязанность не только констатировать иллюзорность Вашего утверждения, но и объяснить возникновение иллюзии. Ведь иллюзия, как иллюзия, все-таки факт и, следовательно, Вы правы, требуя объяснения этого факта. Но, дорогой Василий Васильевич, из того напора, с которым Вы требуете объяснения, я неизбежно заключаю, что Вы даете мне право говорить откровенно. Я и говорю так.

Что такое христианство в своем отношении к полу? Есть ли оно просто стихия пола (+2), или отрицательная стихия пола (-2), или нечто иррациональное, с точки зрения пола и его отрицания, но имеющее собственную, самостоятельную реальность и силу, нечто стоящее выше +2 и −2, т. е. √2? Т. к. Вы доказали, что христианство не +2, а я доказал, что оно не −2, то остается третья возможность, что оно 2. Оно подымается выше категории пола, берете ли Вы его с + или с -, открывает новый мир, где нет «ни мужеский пол, ни женский», равно как нет и «урнингов», а есть новая жизнь и новая тварь. Да, христианство бессеменно, но не в том смысле, что оно + семя заменяет семенем, а в том, что оно подымается над семенем, открывает в человеке такую точку, до которой уже не досягает семейность. Неужели Вы никогда не задыхались от созерцания этой мировой сексуальности? Я не хулю ее. Но если нет ни одного места, не облитого семенем, то ведь задохнуться можно. Христос, Господь и Бог, дает забыть о «Ваших» категориях мировосприятия, позволяет видеть мир не в свете +2 или −2, a sub specie aetemitatis et sanctitatis. Во Христе получаем сладость ангельского бытия. Вы не понимаете того, что мы можем отдохнуть «на груди Христа, у ног Христа» от «Ваших» тем. Он не спросит Вас, содомит ли Вы или что иное, а просто скажет: «Забудь, на минуту забудь обо всем плотяном, посмотри на лазурь, где нет ничего этого». Смотрите, Василий Васильевич, как бы Вам не было в аду такого наказания: посадят Вас в комнату, где со всех сторон будут торчать фаллы, где только и будет действительности, что под углом зрения пола. И восплачите Вы ко Христу, которого оскорбляете. Замучаетесь, стошнит Вас. Будете простирать руки, чтобы идти на какие угодно муки, лишь бы не видеть всего под углом зрения пола, и тщетно будет Ваше отчаяние: «Где сокровище Ваше, там и сердце Ваше будет».

Но Христос (√2) все же в мире. Как же его понимают те, кто не хочет подняться над ±2? Они пытаются распластать √2 на плоскости ±2, а это невозможно. Тогда неизбежно начинается беснование. Ангельская чистота для беса всегда притягательна. Но бес не только не очищается, но разжигается еще хуже. Если бес «половой», он видит в святости содомизм. Если бес «содомичный», он видит в святости половую грязь. Вспомните сцену из 2-ой части «Фауста». Когда погребают Фауста, Ангелы, уносящие душу Фауста, разжигают чувственность («содомизм») Мефистофеля, а розы их приносят ему нарывы. Скажу Вам прямо. Ваше противление Христу (Которого Вы понимаете, конечно, лучше нежели я, вследствие чего Ваше отрицание не есть отрицание каких-нибудь социал-демократов, а гораздо злокачественнее) вселяет в Вас бес. Вы притягиваетесь к христианству, вожделеете его, но притягиваетесь содомически. Свой содомизм в отношении к святыням Вы проектируете на эти святыни. А между тем стоит Вам отказаться от самоутверждения, сказать Христу без всяких условий, смиренно: «Господь мой и Бог мой!» как иллюзия исчезнет мгновенно. Вот Вам и объяснение 2.

Василий Васильевич! Я знаю, что я, еще мальчишка, пишу Вам, почти гениальному писателю, непозволительные дерзости с точки зрения общественной. Но поверьте, что мое горячее уважение к Вам вынуждает к тому. Не сердитесь на меня. Если же я в чем ошибаюсь, то я охотно соглашусь с Вами, когда Вы мне покажете ошибку.

Мой сердечный привет детишкам Вашим и супруге. Я не раз вспоминаю, как провел с ними когда-то 1½ — 2 часа в детской.

Вам же да поможет Господь, которого Вы гоните.

Преданный Вам Павел Флоренский.

Мой адрес: Сергиевский Посад (Моск. губ.), Петропавловская ул., д. Ивоилова, Пав. Александр. Флоренскому.

P.S. Письмо я просил переписать, т. к. Вам было бы слишком трудно читать мой неразборчивый почерк.

П. Ф.

IV

6 апреля 1909 г.

Дорогой и многоуважаемый Василий Васильевич! Позвольте мне начать это письмо с некоторой характеристики себя самого. Кажется, таким образом легче всего устранятся наши взаимные недоразумения.

Итак, я человек прежде всего простой, в отношениях к людям, простой, мужиковатый. А затем, в области теории я сложный, нефилософский ум, если разуметь под философичностью любовь к единству. Я не любитель единства; мой вкус к психическим обертонам, к ответвлениям мысли, к симфонии понятий и образов. Одно вытекает из другого. Подходя просто к вещам и людям, я тем самым воспринимаю то, чего не воспринимает ум схематический. И, наоборот, зная многое и, часто несводимое к единству об одном, я заранее примеряюсь со всем, быть может даже zu viel примиряюсь со всем и со всеми. Грешников же люблю по преимуществу, б. м., потому, что чувствую себя в своей среде, когда бываю с ними. И еще потому, что они часто бывают смиренны.

Вот, дорогой Василий Васильевич, Вы, как-то странно для меня, все словно извиняетесь в своем опыте. Ну, что мне ответить на это. Правда, я несколько поругал Вас, но, конечно, не за «S», а за то, что представил себя в положении Вашей жены, ожидающей мужа с его экспериментальных исследований. А до прочего мне, право же нет дела. S так S, что в том. Уж если Вы про Христа мне пишете нивесть что, то право же S является лишь наивностью. Да, и хорошо, что Вы наконец-то поняли, что такими опытами столь же мало можно познать сущность S, как если бы для исследования сущности брака я пошел в веселый дом. Какое это имеет отношение к браку? Конечно, никакого. Так же и S. Теперь возвращаюсь к себе, к Вам, к нам обоим. Осуждаю ли я Вас? Да, право же нисколько, хотя пожимаю плечами, как это Вы до опыта не знали такой простой истины, что S не в том, «что делают матросы». И как Вы доселе не знали того, что узнали о проститутках? Хотя я никогда не видывал ни одной, но это так ясно, об этом столько писалось, что можно было бы и не тратить 2 р. 20 к. Конечно, они должны быть добрыми, мягкими, способными к подвигу…

Вы зовете меня «коснуться края обрезания». Положим я внял Вам. Так как же это сделать. Что именно сделать. Жениться? Идти в веселый дом? Повторить Ваш опыт обрезаться? Не понимаю.

Но вот что я знаю, и знаю так, как вообще может знать лишь человек, сидящий в своей келье и изучивший себя вдоль и поперек. Я смелее Вас, и не боюсь ни Ваших опытов, ни чего иного. И если бы я думал, что что-ниб. в этой сфере может дать пищу моей душе, я нисколько не задумывался бы сделать, ибо все себе внутренне позволил, не боюсь ни медиков, идиотов, ни полиции, ни общественного мнения. Я себе все позволил, но ничего не сделал и не делаю, и никогда не делал. Да, я знаю, что такое сладость брака, этого размягчения, этого погружения в безгероическую стихию, этой регулярности, этой повседневности: сегодня то же, что и вчера завтра то же, что и сегодня. Знаю я и S и, думаю, лучше Вашего знаю; а если не верите, потрудитесь пересмотреть хотя бы последний параграф «Типов возрастания» и лирическ. места «Столпа» (жаль, что конец не напечатан, там это выступает лепее). Даже против «матросов», ничего существенного не возражаю.

Вы рассуждаете о «лампадах», а я знаю, что такое лампады. И вот, ночью, в своей келии, я бросаю Вам вызов в том, что Вы все же не знаете всего этого до конца. А мое сердце измучилось, так, что я стал мягкий, бескостный от муки, которая длится с рождения моего и до сего дня. Вы стремитесь кричать обо всем всему миру, а я молчал, молчу и буду молчать, до смерти. И своей скорби не скажу я ни Вам, ни кому другому, не потому, чтобы я боялся или скрывал, а потому, что она не высказывается в словах, а высказывается в таких движениях, которых другие и не замечают.

Я внутренно свободен, ничего и никого не боюсь и не стесняюсь. Но как я спознаю сладость всего, так же, и даже яснее, знаю, что это не последняя сладость, и что эта сладость обращается в горечь. Ни Вы, ни кто другой меня в противном не уверит. Было бы можно сказать: нет глубины в «обрезании» Есть, воистину есть глубина, и я знаю ее. Но есть, есть и высота. Виноват ли я, что я люблю высоту. И я чувствую, что в высоте дана будет и глубина. Проще: тайну души своей я скажу Одному только, но потому, что Он только будет плакать со мною. Вы пишете, что и я хожу в «болотах» Зачем: «в болотах»? Но, если и в болотах, то все же скажу: люблю Его, Которого Вы ненавидите. И знаю, что я абсолютно свободный, стою лицом к миру с Ним Одним, мнением Его. Одного дорожу. Я не знаю, что я буду делать. Кто знает, б. м., я окажусь не только в болоте, но и где похуже. Но все же говорю, что люблю Его, потому что только у Него могу успокаиваться. И Вы не спокойны, поверьте.

Вы себя или меня хотите обмануть обрезанием, но меня-то не обманите. Оно не дает успокоение. «S» ли или не «S» это все равно; ничто не насытит сердца, кроме Него. Вот, я пред Вами весь, со своим стремлением ко всему (и не из любопытства, а существенно) и с сознанием, что суетно самое стремление. Судите меня, если есть охота. Только будьте осторожнее с разбитым сердцем, разбитым не чем-нибудь внешним, а собственными силами; иначе я могу закричать от боли.

Еще: Вы хотите, чтобы я «коснулся края обрезания». Но почему Вы не хотите признать, что как есть органы, которые ищут прикрытия, мрака; так и некоторые элементы миросозерцания по существу своему стыдливы. Не обо всем можно и должно говорить вслух; об ином же надо говорить наедине, об ином в темноте, прямо наухо, об ином обнимая, а иного и вовсе никому не должно говорить, кроме Него.

Вы говорите, что я «это» понимаю. Да, понимаю. И все-таки не скажу. Понимаю и буду как непонимающий. Понимаю, но буду мистом. Если же меня спрашивают, то я только осторожно толкну на нужные рельсы, а там пусть спрашивающий сам добирается. Точки над i не поставлю, ибо это бесстыдно, non licet.

Однако в беседах я говорю очень, очень много, между прочим и о «S». Простите меня за бестолковое письмо. Все равно я не надеюсь Вас в чем-нибудь убедить, вот и не пишу систематически, хотя и начинал несколько раз.

Сердечный привет Вашей семье.

Жму Вашу руку.

Павел Флоренский.

1909.IV.6.

Сергиевский Посад.

P.S. и еще раз скажу:

Я много и долго думал, передумал все мыслимые комбинации и возможности и теперь твердо говорю Вам. Как слабость, как грех пусть люди делают все, что хотят, и б. м., никто их не осудит. Но успокоение можно иметь только в Нем и нигде более.

Да, б. м., каждому «должно» пройти сквозь то, сквозь что так счастливо и благополучно проходит каждый деревенский парень; и я завидую таковому, что не был в равных условиях. Но все же каждый должен знать, что это путь блудного сына, и что есть Отец, к которому не придешь без самоотречения.

П. Ф.

P.P.S. А Вас благодарю «за неоставление».

V-VI

15-26 апреля 1909 г. Сергиев Посад.

1909.IV.15.

Дорогой Василий Васильевич! почему вы так настойчиво и беспокойно возвращаетесь мыслию своею к «опыту». В конце концов выходит, что наши роли меняются. Если мое слово нужно Вам, то вот оно: ну, известный писатель, бездонно-глубокозрительный В. В. Розанов слегкомысленничал. Виноват, но заслуживает снисхождения. Это я говорю «по-отечески», как сказал бы Вам духовник. Согрешил, покайся и кончай дело. Конечно, этот грех, даже с аскетической точки зрения, в сравнении с Вашими грешищами, есть только грешок, не более. В Ваших письмах проглядывает какая-то странная болезнь осуждения. Но видно Вы плохо знаете, как сурово относятся ненавистные Вам аскеты к грехам полового характера ante factum, и как легко к тем же грехам post factum. Что же до меня, то у меня нет и тени осуждения, скорей я подсмеюваюсь (не зло, по-отечески) над проказами Вашей молодости (я же всегда ребенок, хотя «как ночь стара моя печаль»). Ну, надо идти «в комиссию по физическому кабинету». Решил писать Вам по кусочкам, урывками. Но Вы не взыщите за небрежную форму.

1909.IV.19.

Почему Вы так печальны? С Ним?" спрашиваете Вы, Василий Васильевич. Хорошо, я расскажу Вам кое-что, но думаю, что Вы не поймете, ибо у Вас нет мужественности.

У каждого человека есть особая тенденция жизни и, что бы он ни делал, для него оно внутренне осмысливается чрез соотношение с этой тенденцией, этой красной нитью жизни. При этом, я имею ввиду собственно земную, житейскую тенденцию. Долго вглядываясь в себя, я наконец нашел свою тенденцию. Сказать если несколько образно, это будет «античная школа». Вы окрестите это именем «S». Имя это верно лишь в очень условном смысле, но пусть, называйте как хотите. Сущность же дела в тесном, до конца связанном чувствами, интересами, научными и жизненными задачами, влюбленностью взаимною и т. д. и т. д. кружке, замкнувшемся в себя и воспитывающем как своих членов, так и вновь входящих. С тех пор как я помню себя (а помню себя я годов с двух, если не раньше) эта идея, эта задача, эта тенденция к высшим человеческим отношениям живет во мне, бьется с каждым биением сердца; ею я дышу, ею питаюсь, она так прочно сидит во всем моем организме, в душе и в теле, что извлечь ее значит убить меня, даже разложить меня на атомы, ибо с каждым атомом моего существа срастворена эта органическая потребность. Символически она выражается в греческой скульптуре и еще в музыке Бетховена. Я не знаю, «нравственно» или «безнравственно» все это. Скажу по совести, что я глубоко и безнадежно равнодушен к оценке этих стремлений. Но я знаю, что и мне и людям нужно это, нужно для всего воспитания, для науки, для ясности духа, для всей жизни, и что этого нет. С Богом я могу говорить об этом, готов давать ему ответ. А на людские оценки в данном случае, вульгарно выражаясь, «наплевать».

Тут и начинается моя «печаль». Если бы я хотел удовлетворения чувственности, ее сколько угодно можно получить. Но этого, высшего (хотя несомненно стоящего в теснейшей связи с полом и с телом и потому вовсе не сверх-полового, а лишь верх-полового), этого высшего нет. Моя «печаль» от того, что я не только убежден в необходимости этого, но и в невозможности. Это земное подобие безусловного, откровение в людях божественного порядка невозможно в силу человеческой природы. Если бы оно осуществилось, то люди поднялись бы до такого пламенения, до такого высокого подъема всех сил, до такого прилива творчества, что не выдержали бы восторга. Но они этого достигнуть и не могут, потому что с этим эросом неизбежно связана и тень его, чувственность. Я не вижу в ней, самой по себе, особой беды, или особого греха, когда она является тою черноземною почвой, на которой расцветают благоуханные цветы эроса. Но беда в том, что чувственность, будучи удовлетворяема, губит эрос, а будучи не удовлетворяема доводит до психического расстройства и еще хуже губит эрос. И так, и иначе эроса не спасешь. Если же является сознание, что и самый эрос имеет преходящее, условное значение (есть 2 срока, два цикла для эроса: большой, экстраординарный 7 лет, малый, ординарный = 3½ года), но он теряет свою обаятельность и перестает быть эросом.

Заветная тенденция души и тела оказывается для меня невозможною. А т. к. все земное для меня получает вкус от этой тенденции, то земное, как священное, как пронизанное трепетом, оказывается невозможным. У меня подрезана связь с жизнью; я монах, и монах, который решительно заточен в монастыре. Я признаю и браком то и другое, но это все как земное на земле, а хотелось бы на земле небесного. Да, я внутренне отказываюсь от эроса для Бога. Но тем самым я умираю. Мне сладко умирать, я всегда радуюсь. Но невозможно не быть как бы печальным, когда истекаешь кровью. Я не печален, а мне всегда больно и, кроме того, я «бескровен» Говоря по правде, у меня в жилах не кровь, а вино, и чтобы быть трезвым, я должен не нашатырного спирта копить, а выпустить из себя запас внутреннего вина, что я и делаю.