Апокалипсическая секта

(Хлысты и скопцы)

СОДЕРЖАНИЕ

Мечта «духовных христиан»

Поездка к хлыстам

Материалы о хлыстах

Роковая филологическая ошибка

«Страды» Кондратия Селиванова

«Послания» Кондратия Селиванова

Скопческие духовные песни

О «Сибирском Страннике»

МЕЧТА «ДУХОВНЫХ ХРИСТИАН»

На воздушном океане Без руля и без ветрил Тихо плавают в тумане Хоры дивные светил… Лермонтов

I

Уже в начале XVIII века св. Димитрий Ростовский в «Розыске о брынской вере» записал такое странное толкование Евангелия некоторою частью им наблюдавшихся раскольников: они говорили, напр., что в известном рассказе о беседе Спасителя с самарянкой «дела не было, а притча есть». Именно, что «самаряныня» — это душа человеческая, «кладезь» — это крещение, «вода жива» — дух святой, «пять мужей» — пятеры Книги Моисеевы. Также точно Лазерева воскресенья не было «в деле» (т. е. как факта его не было), но «притча есть». «Лазарь-бо боляй толкуется: ум наш, немощию человеческою побеждаемый. Смерть Лазарева — грехи. Сестры Лазаревы — плоть и душа; плоть — Марфа, душа — Мария. Гроб — это житейские попечения. Камень на гробе — окамененье сердечное. Обвязан Лазарь укроями — это пленницами духовными ум связанный. Воскресение Лазарево — покаяние от грехов».

Вдумаемся в этот отрывок, и мы заметим в нем поворот духовный, диаметрально противоположный направлению, в котором шли «буквенники», люди старого обряда, «Исуса» и «аллилуйи». Факты, в Евангелии переданные, история спасения рода человеческого, там записанная, — как бы бледнеют здесь, затуманиваются перед духовным взором читающих. Искупление, как совершившийся факт, как твердая опора позади нас, из которой мы исходим, на основании которой лично каждый из нас спасается, — не ярко ощущается. Пройдет немного времени, еще поколение сменится, — и станет возможно понимать это искупление как задачу, как работу духа, как факт продолжающийся теперь, снискиваемый собственными нашими усилиями.

Что такое Евангелие, как не посох, на который мы опираемся, бродя и ища этого спасения? Это — собрание небесных глаголов, святые строки, под которыми мы должны разгадывать подлинную мысль Саваофа. Главное — объект спасения, я сам, моя грешная душа: об этой овце погибающей

писано Евангелие. Внимание отходит от писанной книги Божией, оно скользит по ней каким-то боковым, рассеянным взглядом, и всею силой падает внутрь другой, не писанной, а созданной вещной книги Божией — самого человека. Вот — загадка! вот — книга, которая испорчена первородным грехом, в которой истинное сплетено с ложным, святое с лукавым, свет с тьмою; и правильный текст, которой нужно и предстоит восстановить при помощи писанной Божией книги, где нет лукавства! Таким образом, задача послениконианских времен, понятая «староверчеством» как задача спасения древних книг и обряда, древнего типа святости, — преобразившись и одухотворившись, выразилась здесь как задача огромной внутренней работы. В следующем духоборческом стихе ясно сказался этот разрыв с преданием, это отпадение от буквы, неопределенность новых наступивших блужданий:

Стечемся, братие,

Во храм нерукотворный!

Поклонимся духом

Истинному Богу!

Он един услышит нас,

Явит нам спасение,

Проявит милость многу

На свое творение.

Возопием, братие,

Мы устами духа:

Услыши нас, Господи,

Не затвори слуха!

Сотворивый разумом

Весь мир, всю природу,

Даруй нам, рабам твоим,

Вечную свободу!

Да внемлем словам Твоим

Разумным слухом,

И летим к Тебе, Боже,

Свободным духам.

Да ищем в премудрости

Мы Твоей познанья;

Не лиши рабов Твоих,

Боже, упованья.

В этом стихе мы ясно чувствуем потерянною почву православия, почву церковного строительства, уже имевшего место восемнадцать веков. Прекрасные, благородные усилия, которые, мы ожидаем, оборвутся…

II

В усилиях, которые человек делает к спасению, он помогает действию над собой благодатных сил Божиих. Он должен возбуждать в себе эти душевные течения и искать для этого возбуждения средств, не пренебрегая даже физическими, если бы они нашлись; и, раз возбужденные, эти течения движутся, как и благодатные, смешиваясь с ними, им родственные, к ним близкие. Вот точка отправления «божиих людей», «пророчествующих», генетически связанных с спокойными, созерцательными ветвями духоборчества, как молоканство, которое удержалось на первоначальной неопределенно общей ступени духоборческого искания. Самая узкая, но и вместе страстно глубокая ветвь духоборчества, порвав почти всякую связь с христианством и только обнимая имя Иисусово, бросилась в головокружительную бездну нового религиозного созидания. Она потеряла границу между человеческим и Божеским; Бог перестал быть для этих людей «премирным» (термин отцов церкви александрийской школы); Он приблизился, Он обнял дух человеческий, встревоженный, взволнованный; и вот — «пророчествующие». Слова Иоиля: «И будет в последние дни, глаголет Господь, излию от духа Моего на всякую плоть, и прорекут сынове ваши и дщери», — они чувствуют, что эти слова сбылись, сбываются. Понятно слишком, что наша завещанная древностью литургия, эта фактическая литургия, где все есть установленное действие, и каждое действие есть воспоминание бывшего факта, — не могла бы ничего выразить у них, перестала быть им нужною; также как перестали быть нужными и что-нибудь выражающими и формы нашей молитвы. Для нас молитва есть обращение к премирному Богу — это моление, которое будет услышано или не услышано: мы остаемся при нем пассивными или, по крайней мере, в страдательном положении; для них — это общение с Богом, — это слияние сил своих с Божескими, некоторое состояние экстаза, исполненное движения. Отсюда — возникновение, естественное развитие так называемых «радений», явления столь невыразимо странного на наш взгляд, у христовщины (в просторечии называемой «хлыстовщиною»). «Радение» — то же, что «работа», труд, движение, в религиозных целях совершаемое; «работа Израилева», как называют эти радения сами «хлысты». Общины, или «братства», хлыстовские, очевидно, чувствуя странность своего положения среди православия, как бы смещенность свою с его почвы, которую, однако, они продолжают любить и чтить, — называют себя «кораблями»: характерное название, выражающее чувство разобщения с морем остальных людей, среди которого они одиноки не столько в вере, сколько в способах верить, думать, уповать, молиться, в самом методе спасения. На так называемых «корабельных радениях», т. е. общих, куда собирается все братство, всегда в ночь перед большим праздником, — нашим православным праздником, — они после торжественного пения опять нашего православного канона: «Богоотец убо Давид пред сенным ковчегом скакаше, играя; людии же Божий святии образов сбытие зряще, веселимся божествен-не» (поется на Св. Пасхе) — уносятся в вихрь головокружительной пляски. Удивительно наблюдать сочетание этих оборванных кусков православия с потоком религиозного конвульсионерства, не имеющего ничего общего ни с одною христианскою церковью, — эту память, которая лепится к своему прошлому историческому, и, очевидно, не в силах была противостоять новым порывам. В длинных и широких белых рубахах — символ «убеленных одежд», о которых говорится в XIV главе Апокалипсиса, — они прыгают, трясутся, кружатся (неизменно «посолонь», как в дониконовской церкви), кружатся то в одиночку, то «всем кораблем», то образуя фигуру круга, то — креста; до изнеможения, до полного упадка сил, после которого «шатаются, как мухи». Без сомнения, как всякое чувство в нас вызывает движение, так и обратно: движения, по крайней мере некоторые, особенные, могут если не зародить, то усилить уже имеющееся чувство, ускорить его темп и, следовательно, напряженность. Кружение, как средство довести до величайшего напряжения религиозно-вакхический экстаз, было, вероятно, постепенно найдено, «открыто» хлыстами, и нисколько не было заимствовано ими от малоизвестных древних сект. Таковы были «галлы» и «корибанты», буквально — «головотрясы», в позднюю греко-римскую эпоху; у римлян — коллегия жрецов «салиев», то есть «скакунов»; и еще ранее подобные же религиозные пляски исполнялись в древней Финикии и Сирии. Мы назвали это религиозно-вакхическим экстазом; действительно, род опьянения испытывается ими при этом, как это простодушно выражается крестьянами-хлыстами. «То-то пивушко-то», — говорят они после радения, и поясняют посторонним, — человек плотскими устами не пьет, а пьян бывает. Если мы вспомним, что сущность учения «христовщины» есть аскетическое воздержание от мяса, вина и брачных отношений, — мы слишком поймем необходимость и как бы невольность этих психических опьянений. Связь их собственно с «пророчеством» ясна из того, что всякий, кому указывает наставник или кто сам хочет «стать на святой круг», то есть начать пророчествование перед «кругом» братьев и сестер, — предварительно непременно кружится, очевидно возбуждая себя. Приведем для характеристики их религиозных представлений следующую песню хлыстов-скопцов:

Царство ты, Царство, духовное Царство!

Во тебе во Царстве — благодать великая:

Праведные люди в тебе пребывают.

Они в тебе живут и не унывают,

На Святого Духа крепко уповают.

. . . . . . . . . . . . . . . .

В том ли во Царстве — сады превеликие;

В тех ли во садах — древа плодовитые.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Растите ж, вы, древушки, и не засыхайте,

Белыми цветочками всего расцветайте;

Вы цветы цветите до Царства Небесного.

Будьте вы, древушки, первые во саде;

Будьте во главе во Царстве Небесном,

Будьте вы любимы Отцу и Сыну,

Отцу и Сыну и Святому Духу!

Круг, в котором вертятся божий люди, они называют «вертоградом», а составляющих его братьев и сестер — «вертоградными и садовыми древами». В песне образно представляют они себя и свое отношение к Небесному Царству.

III

Духоборчество закончилось в скопчестве, — секте, которая возникла в 60-х годах XVIII века среди хлыстов. Слишком много сошлось течений в нем, которые все подводили к заключающейся в этой секте мысли, чтобы она могла не появиться, позднее или ранее. И прежде всего — возвеличение человека: средоточие постоянных восходящих и нисходящих религиозных токов, вечно ожидающий на себя «излияния Св. Духа», предсказанного пророком Иоилем и подтвержденного ап. Иаковом «всякой плоти в последние дни», — он мог не только принять свои экстазы за подлинно боговдохновенные, но и почувствовать, что эта боговдохновенность течет из него самого, что он сам есть источник Божеского или близкого к Божескому. Отсюда странные, невероятные представления, бродившие уже у божиих людей еще в средине XVIII века. Сходясь, они испытывали силу духа друг друга; не забудем, что это совершалось в среде простого крестьянства; и вот бывало, что среди людного собрания «корабля» раздается удар по лицу: окровавленный «брат» не только удерживается от ответа, но и подставляет «другую ланиту», исполняя точно слова Евангелия.

Чем большее может перенести божий человек, — тем более полон он божественных сил. Сшибленный с ног или слыша нестерпимую обиду в слове, он молчит, чтобы назавтра иметь возможность гордо сказать обидчику: «Мой Бог больше», то есть «во мне больше, чем в тебе, Бога». Иногда это выражалось даже в словах: «Я — больше Бог». — «О, и куда же твой Бог велик!» — сказала Селиванову, еще безвестному бродяге, одна «пророчица» хлыстовского корабля, которая вступила с ним в роде духовного состязания и была побеждена. Отсюда — необыкновенные знаки внешнего почитания, какие оказывали при встрече друг с другом эти люди. «Брат», встретив где-нибудь «брата» или «сестру», — если не было никого посторонних, — крестился и клал земной поклон «перед образом и подобием Божиим». Представление о богоподобности человека было, таким образом, уже вполне развито в среде «божьих людей», откуда вышло скопчество; оно было вполне там привычно: они все были маленькие «божки», и потому не были вовсе поражены, когда, затмевая их, отметая их «пророков», среди их поднялся «большой бог», сам «Спаситель Иисус Христос». Далее — идея аскетическая, собственно скопческий акт. Та «вечная свобода», о «даровании» которой просят духоборцы в приведенном выше стихе, не имеет ничего общего с именем свободы, которое употребляем мы. Их «свобода» — это свобода духа от телесных уз. Ради ее они «вертятся», и тогда душа воспаряет на крыльях — они «пророчествуют»; но это — экстаз, момент: он прошел, и душа снова в узах тела. Естественно могла и должна быть возникнуть мысль о длительном средстве освободится от этой тягостной оболочки, от вечно язвящего, кусающего, живого греха, который мы носим в своем теле. И «радение» — тоже физическое средство, уже найденное, могущественное, — оно тоже минутно. Внешнее искажение себя — оно близко, оно ходит около всякого конвульсионерства, если последнее есть средство, усилие к экстазу. Наконец, последняя идея — вторично нужного и возможного «искупления». Мы уже сказали, как бледно, слабо духоборцы ощущали всякий факт и ярко чувствовали надежду. Вследствие этого вся Библия и Евангелие осветились для них как одно великое пророчество, как зов или как прообраз внутренних духовных отношений в человеке: не было беседы Иисуса с Самарянкою «в деле», не было вшествия Иисуса в Иерусалим, воскресения Лазаря, а были только — «притчи». Итак, весь акт искупления, уже совершившийся, который они не смели отвергать, поблек для них в себе самом, и от этого именно осыпался в своих подробностях. Имя Иисуса было постоянно на их устах; все собрания хлыстов открывались и до сих пор открываются этою песнью:

Дай нам, Господи, к нам

Иисуса Христа!

От имени постоянно призываемого Христа и, до известной степени, от этой песни, которой они придают необыкновенный мистический смысл, они получили самое имя «христовщины». Но это — именно Иисус, о котором они говорят к Богу: «Дай!» «Дай!» — неисследимо перенесшийся из прошлого в будущее, из факта — в ожидание: и это напряженное ожидание разрешилось.

IV

Брак есть не только таинство, но величайшее из таинств. Рождаясь, умирая и, наконец, вступая в брачную, то есть глубочайшую связь с человеком и человечеством, каждый из нас подходит к краю индивидуального бытия своего, он стоит на берегу неисследимых оснований личного своего существования, понять которых никогда не может; и только инстинктивно, содрогаясь и благоговея, ищет освятить их в религии. Вот почему не свята и не истинна всякая церковь, которая не понимает этого акта именно как религиозного таинства; и, наоборот, религия, церковь, секта настолько открывают свою содержательность, насколько глубоко и проникновенно смотрят на этот акт. Скопчество поэтому есть отрицание всего священного; это есть другой полюс не только христианства, но и всех религий. Нельзя достаточно отвергнуть, достаточно выразить отрицательных чувств к нему: все человечество, вся тварь Божия должны бы восстать на него и выбросить, как величайшее свое отрицание, как некоторое nefas, одна мысль о котором приводит в содрогание. Оно должно быть сброшено именно как мысль, как представление, как возможность, и не только с человека, но и со всякого животного. Скопить — это ругаться над природой; и человек, как господин ее и покровитель, должен бы не только не допускать его в себя, в свой род, но и не допускать его ни до чего живого. Если вносимы были некогда войны в целях уничтожения невольничества, по простому чувству отвращения к нему, то насколько более оснований внести оружие для освобождения стран от этого беззакония (восточные евнухи), перед которым рабство есть сама святость и человеколюбие.

Тем ужаснее, что между 60-ми годами XVIII века и 1832 г. оно разыгралось у нас. Мы уже сказали, что оно представляет собою апогей духоборчества, что все течения в «христовщине» сошлись к тому, чтобы произвести его. Приведем несколько мест из «Послания» основателя секты, из которых ясно станет, что собственно скопческий акт только заканчивает общие духоборческие настроения. Заметим, что «леностью» он называет плотское вожделение, ясно разумея здесь не один физиологический процесс, но всякое влечение к красоте, все «прилепляющее» к себе человека; самое же оскопление он называет «чистотою».

… «Берите все истинного отца вашего крепость, чтобы ни малейшая не одолела вас слабость греха. Многие от пагубного вожделения Учители — учительства, и Пророки — пророчества, Угодники и Подвижники — своих подвигов, лишились, не доходили до Царства Небесного. Все они лишились вечного блаженства, которое истинный ваш Бог Искупитель обещал любящим Его и соблюдающим чистоту и девство. Ибо единые девственники предстоят у Престола Господня, а чистые сердцем зрят на Бога Отца лицом к лицу… Чистота же есть от всяких слабостей удаление, как-то: в начале — от женской лепости, а потом — от клеветы и зависти, от чести и тщеславия, от гордости и самолюбия, от лжи и празднословия; словом, что б от всех пороков и слабостей сердца ваши были чисты и совесть ни в чем не была бы замарана. Имейте всегда перед собой целомудрие; и оное состоит также не в одном слове, но заключается в нем многое, а именно: дабы и ум ваш был от всего освобожден и на все непоколебим, во всяком случае был бы цел и здоров, — и ниже сердце свое занимать какою-либо видимою суетой; или умом и сердцем прилепляться к тленному богатству, а равно и к лепости… Преклоните головы и обратите сердечные ваши очи внутрь себя, и разумейте: какая польза именоваться христианином, а жить крайне не христиански, отвернуться от мира и потом паки миру подражать, и в таковых же слабостях и неразумении пребывать? О, страшно о таковых изрещи, и утробушка моя болит о всех грешных, что через нерадение и слабость лишаются вечного блага и вечного царствия… Предохраняю вас от всех слабостей и лепости: от нее и в прежние времена многие тысячи праведных душ погибли, и великих Угодников и Столпников женская леность свела в муку вечную. Еще прежде говорил вам и ныне напоминаю: не судите друг друга, а един судья у вас — Отец Искупитель; вы же между собой имейте любовь, совет и согласие; плевел и клеветы друг на друга не чините, а каждого покрывайте своею добродетелью. Ибо любовь многие пороки покрывает и на оной основана церковь Христова, а без любви пост и молитва и прочие подвиги ничто же есть. А посему призирайте сирот и питайте видимым хлебом; а паче призрите самого Господа внутренним болением, слезами и воздержанием»…

Так писал эту в своем роде Крейцерову сонату также апостол чистоты и любви; он считал себя реформатором, но только не общеморальным, а религиозным. Он ясно понимал, что нечто завершает, что достиг того, что ранее его не было никем достигнуто; «благодать (т. е. учение) у них чистая, да плоти коварные», — говорит он о всех прежних, до него бывших, учителях; и еще, в другом месте, определеннее: «У старых учителей и пророков благодать была по пояс, а я принес полную». Так этот тульский мужик, села Столбова, Писание читавший, но писать не разумевший, понимал себя. В конце «Послания» своего во многих отношениях поразительного, он объективирует себя и чрезвычайно ясно характеризует свою историческую роль, как сам ее понимал:

«По сырой земле странствуя, ходил и чистоту (оскопление) всем явил. На колокольню выходил и одною рукой во все колокола звонил, а другою изобранных своих детушек манил и им говорил: «Подите, мои верные, изобранные, со всех четырех сторонушек: идите на звон и на жалостный глас мой; выходите из темного леса, от лютых зверей и от ядовитых змей; бегите от своих отцов и матерей, от жен и от детей. Возьмите только одне души, плачущие в теле вашем! А почто ты, человек, нейдешь на глас Сына Божия и не плачешься о грехах своих, Который толико лет зовет тебя от утробы матери твоей телесной? И почто не ищешь душе своей Матери Небесной, которая воспитала бы душу твою благодатью и довела бы до Жениха Небесного? Он возводит с земли на Небо, где ликуют души верные и праведные, Преподобные и Мученики, Пророки и Пророчицы, Апостолы и Учители, наслаждаясь вечною радостью и зрением Его красоты». На сей мой жалостный глас и колокольный звон некоторые стали от вечного сна пробуждаться, и головы из гробов поднимать, и из дна моря на верх всплывать, и из лесу ко мне выходить".

V

Он понял себя «Искупителем»; он понял, что «глава Змия» вовсе еще не стерта «семенем Жены», как обещано было павшему человеку от Бога; что и теперь, как всегда, жало греха язвит человека «в пяту», и бессильно он «поражает его в голову». Благодать учения есть, а благодати факта нет. Он принес самый факт: он совершил вторую и труднейшую половину искупления, и также запечатлел это своею кровью. Слова Спасителя, иносказательно понимаемые Церковью, ему представилось — поняты так по отсутствию мужественной правды: «Суть скопцы, иже из чрева материя родишася тако; суть скопцы, иже скопишася от человек; и суть скопцы, иже исказиша сами себе Царствия ради Небесного» (Матф. XIX, 12). Но можно отгадывать, что если эти слова послужили для него опорой, если на них он утвердился, то поманили его не они. В секте «пророчествующих» заветы и требования как Библии, так и Евангелия, вовсе не исполнялись твердо; и поэтому основателем скопческой ереси не было принято во внимание прямое повеление Моисея: «Да не входит каженник и скопец в сонм Господень» (Втор. XXIII, 1). Все манящее, все значущее заключалось для «божьих людей» в пророчествах; и вот, без сомнения, чудный заключительный образ Апокалипсиса, где, после Суда над миром, показываются 144 тысячи праведников, «искупленных от греха, первенцев Богу и Агнцу», и поясняется о них, что это — «те, которые с женами не осквернились, но сохранили чистоту девства», — этот зовущий образ пал язвительно и рано в душу основателя новой секты. Слова этого видения постоянно путаются в речи его, главным образом в большом «Послании», где он изложил свое учение; и, вне сомнения, истинное основание, мотив скопчества — в нем. Селиванов в точности был девственником, не физически, но по самой структуре души; из всех идеалов христианства — любви, милосердия, незлобивости — идеал чистоты телесной и не оскверненности вообраэюения всего глубже поразил его. «Когда меня везли в Иркутск, было у меня товару (т. е. благодатного дара, особенной его „чистоты“) за одной печатью; из Иркутска пришел в Россию — вынес товару за тремя печатями». Он трижды произвел над собой страшную операцию, всякий раз чувствуя, что еще след мысли и вожделения остается в нем. Что-то страстное, почти личное что-то, есть в его гневе против этой формы греха. Он хочет «грех весь изодрать». «Раззорю на земле всю леность», — восклицает он в другом месте «Страд». По-видимому, мысль свою он считал неотразимо обоснованною, он не сомневался в присутствии своего идеала у всех людей (он присущ всем ветвям духоборчества), но видел, что всем им недостает универсального средства, которое вот, наконец, он «открыл». На это, т. е. на сознание могущества своей мысли, есть намеки в автобиографических «Страдах»: он передает, не без радости чаяния, как, после первого ареста, солдаты, примкнув его штыками, говорили: «Его убить бы надо, да указу нет; не подходите близко — это великий прелестник: он и Царя обольстит, недовольно что нас». «Называли меня волхвою, как и Христа иудеи», — добавляет он. Ему, тульскому темному мужику, собственная мысль — без сомнения, плод многолетних размышлений и чтения с «отметинами» всего Писания — представлялась волшебно непобедимою, как некоторая новая математическая формула. Привезенный из Иркутска в Петербург по повелению императора Павла, он, как только был представлен ему, открыл всю свою мысль и предложил принять «свое дело» (т. е. оскопиться), за что немедленно был посажен в сумасшедший дом. Но «прелесть» открытия его уже поползла по земле; «искупленные от земли» апокалипсические человеки, которых было много и в Петербурге, употребили все усилия и добились для своего «Бога», для «Батюшки-искупителя» — свободы. То, что мы читаем по документам, хранящимся в архиве Петербургской градской полиции, в «делах» от 1801 по 1820 год, превосходит всякое вероятие. В эпоху конгрессов, Сперанского и потом Аракчеева, когда не смела шевельнуться «не так», «не по закону», ни одна былинка, — в Петербурге на глазах высшего Правительства образуется общество, и деятельно распространяет учение о «Сыне Божием», «Иисусе Христе», «вторично сошедшем на землю Искупителе», который есть вот этот седенький столетний старичок, с ласковым лицом и «необыкновенно нежным взглядом», перед коим поются гимны, молитвы, поются тысячными собраниями в доме Солодовникова. Высшие сановники, Кочубей, Голицын, Толстой, Милорадович ведут секретную переписку об «этом Старике», который нигде в документах не назван по имени, — по какому-то безотчетному и основательному страху; посылается к нему, «для некоторого переговора», директор департамента Министерства народного просвещения, сам позднее принявший учение секты; еще посылаются чиновники для осмотра дома, где он жил; и едва, через 20 лет, с величайшими предосторожностями, в виду все возрастающей численности общества, его виновник высылается в Спасо-Евфимиевский суздальский монастырь, с секретным наставлением от митрополита Петербургского Михаила настоятелю монастыря — «обходиться бережно и внимательно с сим начальником секты, именующим себя и от единомышленников своих называемом Искупителем и Спасителем» (препровождено к архимандриту Досифею при отношении министра вн. д. гр. Кочубея от 7 июля 1820 г. за № 140).

Одна из величайших фантасмагорий нашей истории, может быть, — даже истории всемирной. Мы попытались дать ее психологию. Тут не было обмана; был чудовищный самообман всего духоборчества. Несколько слов мы скажем и считаем нужным сказать о логике этой иллюзии.

VI

Темная деревня, Селиванов поднялся на грех как на медведя с рогатиной, со всею ее силой, но и со всей неосмотрительностью. Он забыл о грехе воспоминания, о грехе представлений — этом истинном фехе, против которого не дал средств, обрезав только исполнение. И далее — допустим это соображение неправильным, допустим, что «чистота» его освобождает и дух: какая польза победить мертвый грех? Где заслуга перед Богом? Нужно восходить, усиливаться, побеждать живой грех, вот этот, который кусает, жжет, манит, а не тот, который был и его нет более. Его «искупление» есть какое-то деревянное искупление, мертвое, безблагодатное. Бог не напрасно, дав благодать научения, оставил в теле ниспадение долу: «усиливайся, восходи, снискивай Царство Небесное»! Это — тернистый путь, это — узкая дверь, на которую Он указал человеку. Но оскопленные — каким путем они идут? где эта суженность существующих у них желаний? где тернии отречения? Их ничто не соблазняет, — и они также мало имеют чистоты отречения, как я отрекаясь от богатств сиаммского короля, которые мне не принадлежат. Они поклоняются, с крестным знамением, «образу Божию» друг в друге: но зачем они исказили Его? Их преступление против Бога страшнее, чем против человечества: ибо Бог дал, и Он же может Единый отнять даже самомалейшую черту из своего «подобия». Своим произволением они сняли искус с себя; они выкинули испытание пожизненное, — для чего живут они?

Но, ясно видя логику фантома, мы должны проникать в его особую психику. Совершенно ложно все, что пишет Надеждин («Исследование о скопческой ереси», печатано в 1845 г. по распоряжению министра вн. д., перепечатано в лондонском издании у Кельсиева, т. III) и, что обычно предполагается о «скорбном чувстве членов этой секты», о «мучительных сожалениях», о духе пропаганды, «вытекающем из чувства их преступности»; грубо ошибочны также все аналогии их с подневольными евнухами Востока. Они принимают оскопление своею волей. После торжественного пения «всем собором» тропаря пятидесятницы, нашего тропаря: «Благословен еси Христе Боже наш, иже премудрые ловцы являй, и тем уловляй вселенную», — поступающий вновь «брат» произносит, держа в руках икону старого письма, следующие слова: «Пришел я к Тебе, Господи, на истинный путь спасения — не по неволе, но по своему желанию, и обещаюсь про дело сие святое никому не сказывать, ни царю, ни князю, ни отцу, ни матери, и готов принять гонение и мучение, только не поведать врагам тайны». Многочисленные, чисто народные, следовательно, без всякой придуманности, скопческие стихи — все в грубо мажорном тоне: восторг, победа — легкая победа, скажем мы, — слышится во всех их! Они теперь, после забытых мучений минутной операции, —

Чистые, непорочные,

Грехом тяжким недоточные (недоступные), —

вознесенные над нашим уязвляемым миром, над грехом и проклятием; в своем роде — по-ту-сторонние люди. «Твой конь был и смирен» (т. е. плоть очищена и укрощена), — не без зависти сказала Селиванову, в темную пору его скитаний, хлыстовская «пророчица», первая объявившая его, в опьянении удивления, «богом над богами, царем над царями, пророком над пророками» (Кельсиев, т. III, приложения). Так все они чувствуют. Струя восторга слышится во всех их писаниях: «Христос Воскрес! Христос Воскрес! Христос Воскрес!» — так начинаются все «Послания», «Страды», даже частные их письма. Любимые песнопения — Пасхальные; ничего — заунывного; полное господство идеи победы над грехом. Страшен только порог переступания в эту потустороннюю жизнь, только акт решения. Вполне трогательны и проникновенны слова «прощающегося» с «миром» «новика» перед тем, как переступить этот порог: «Прости небо, прости земля, прости солнце, прости луна, простите озера, реки и горы, простите все стихии земные» (Кельсиев, III, 139). Он знает, что еще таким же, прежним взглядом, он уже не взглянет на эти стихии; что переменится он и переменятся для него оне. Но вот акт совершен: тот мир — остался позади, и в новом мире, на «радении», раздаются такие истинно вакханические песни:

Уж как царь Давид по садику (то есть братству их) гулял,

Я люблю, я люблю!

Он по садику гулял, во свои гусли играл,

Я люблю, я люблю!

Звонко в гусли играл, царски песни распевал,

Я люблю, я люблю!

Полно други спать, есть время восставать,

Я люблю, я люблю!

Еще есть время восстать, ключевой воды достать,

Я люблю, я люблю!

Я еще люблю Саваофа в Небеси,

Я люблю, я люблю!

Я за то Его люблю: — небо, землю сотворил,

Я люблю, я люблю!

Небо, землю сотворил, солнце, месяц утвердил,

Я люблю, я люблю!

Солнце, месяц утвердил, небо, звездами украсил,

Я люблю, я люблю!

Небо звездами украсил, своим гласом прогласил,

Я люблю, я люблю!

(Кельсиев, т. III, прилож., с. 74)

Или еще следующая, несомненно, поющаяся в момент самого верчения, судя по ее смыслу и тону:

Ай, кто пиво варил,

Ай, кто затирал?

Варил пивушко Сам Бог,

Затирал Святой Дух.

Сама Матушка сливала,

Вкупе с Богом пребывала;

Святые Ангелы носили,

Херувимы разносили;

Херувимы разносили,

Серафимы подносили. —

Скажи ж, Батюшка родной,

Скажи, Гость дорогой!

Отчего пиво не пьяно?

Али я гостям не рада?

Рада, Батюшка родной,

Рада, гость дорогой,

На святом кругу гулять,

В золоту трубу трубить;

В золоту трубу трубить,

В живогласну возносить!

Богу слава и держава

Во веки, аминь.

(Там же)

VII

«За всем тем, при внезапном посещении домов, которые вовсе не считаются раскольничьими, замечены были очевидные признаки раскола, как-то: листовки с треугольниками, то есть особого рода четки; подручники, род подушечек, подкладываемых при земных поклонах под руки; кадильницы, медные и глиняные, употребляемые при домашнем молитвословии; прибитые над воротами и расставленные в избах на полках кресты осьмиконечные, от 3 вершков до 1/2 аршина и более длиной, почти все без титла I. и. ц. I, с заменяющею ее подписью

, с нерукотворным вверху образом Спасителя вместо изображения господа Саваофа, с солнцем и луной на краях большого поперечника; старинные иконы; разные апокалипсические изображения, в том числе поражение Антихриста на коне, в воинской одежде и каске; надписи над дверьми с изречениями св. Отцов; беспрерывное повторение хозяевами при входе чиновника молитвы: Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас, частое повторение которой раскольники считают достаточным для спасения и защиты себя от нечистой силы; чтение молитв по скитскому уставу, с лестовкой в руке; и прочее т. п.» (Кельсиев, IV, 3—4).

Так писал в докладной Записке своей министру внутренних дел, в 1852 г. некоторый «ст. сов. Синицын». И вот нам почему-то думается, что, сопоставив ту буйную религиозно-вакхическую песнь с отрывком из этой официальной записки, — мы поймем многое. Там оскопление телесное ради духа, здесь — скопчество духа ради покоя телесного; забыв уже Церковь, — там уносятся в буйное кружение; здесь, не рожденные в Церковь, — прикидывая аршин, «вымеряют» кресты, и «официально» записывают изображения на его «поперечнике». Два полюса, две несоизмеримые величины, две не ощущающие друг друга категории — вот наш раскол и мы, ему противостоящие.

Еще две-три выписки из официальных документов, и все станет в этом расколе до чрезвычайности ясно:

«С полученною от настоятеля запиской, беглый перекрещенец, где бы ни проходил по беспоповщинским селениям, всюду снабжается приютом и продовольствием» (Киселев, II, с. 113; из «Краткого обозрения расколов, ересей и сект» Липранди).

Итак, вот — христианское братство, взаимопомощь; а у нас — homo homini lupus est. Взглянем на быт, как продукт этого нравственного строя:

«Природные буковинские староверы („линованы“) вообще отличаются трудолюбием, трезвостью и тихими, миролюбивыми нравами. Их почти не слышно в крае, хотя они всюду попадаются на глаза, резко отличаясь от туземцев своею русскою физиономией и русским нарядом. Мне довелось видеть огромное сборище их в Сучаве, по случаю праздника Иоанна Сучавского, совершаемого 24 июня. Тут было их до нескольких сот обоего пола, и между тем я не заметил между ними ни пьянства, ни буйства, не слыхал даже шумных, разгульных песней, обыкновенно сопровождающих праздничные собрания русского простонародья. Туземные хозяева чрезвычайно дорожат ими как работниками; а правительство не может нахвалиться их смирным, спокойным поведением. Со времени утверждения владычества австрийского не было примера уголовных преступлений и даже видимых полицейских беспорядков, в которых бы замешаны были липованы» (Кельсиев, I, с. 94; Записка Надеждина: «О заграничных раскольниках»).