Венгрия и славяне

ВЕНГРИЯ И СЛАВЯНЕ

Книга Шассена о Венгрии. — Дух и призвание Венгрии. — Славянские государства тысячу лет тому назад. — Нашествие мадьяр. — Язык и характер этого народа. — Влияние мадьяр на судьбу западнославянского мира. — Арпад. — Солта. — Набеги мадьяр. — Св. Стефан. — Его конституция. — Венгрия и древнеславянский мир. — Палатин. — Дворянство. — Мадьяры принимают половцев и ясов. — Мадьяры под Киевом. — Русские в Венгрии. — Отношения мадьяр к туземцам. — Латинский язык и его значение для мадьярского народа. — Трансильвания. — Румыны. — Королевство Хорватское. — Либерализм мадьяр. — Завет св. Стефана. — Древняя Венгрия и древняя Англия. — Панславизм. — Кошут. — Венгерские славяне в войне 1848—1849 гг. — Отношения Польши к Венгрии. — Мадьяры и Польская шляхта. — Рыцарство. — Возможна ли борьба мадьяр со славянским миром? — Заключение.

Jean de Hunyad, récit du XV-e siècle, précédé de la Hongrie, son génie et sa mission. Etude historique par Charles-Louis Chassin. Deuxième edition. Paris, 18591.

Десять лет прошло с тех пор, как Венгрия пала пред силами России и Австрии2. Венгрия снова заговорила; Европа снова начинает обращать на нее внимание. Снова, как десять лет тому назад, о Венгрии стали появляться во множестве статьи, брошюры, книги. Из числа этих сочинений мы выписали выше заглавие одного и намерены поговорить о нем.

Книга г. Шассена о Гунияде (в наше время принято написание имени согласно венгерской фонетике — Янош Хуняди. — Прим. ред.у вышла теперь вторым изданием. Первое напечатано было во время Восточной войны4, но тогда слово о Венгрии было еще несвоевременным. Теперь же книга эта скорее может достигнуть цели, для которой она написана, именно: возбудить в западных народах внимание к Венгрии и дать им понятие о мадьярском народе. Гунияд не есть главное действующее лицо в этой книге. Он взят как тип, как воплощение мадьярского народа и его геройских доблестей. Сам автор говорит в своем предисловии: «Книга моя состоит из двух отдельных частей. Первая заключает в себе историческое и философское рассуждение о Венгрии, ее духе и ее призвании. Мы стараемся доказать в нем три великие истины: религиозный либерализм венгерцев, их политический либерализм, их геройство, когда им предстояло жертвовать собою для общего дела. Борьба против светского преобладания католицизма, противодействие <те>ократическим притязаниям Рима, независимость венгерской церкви, постоянно охранявшаяся, сочувствие, с каким принята была реформа Лютера и Кальвина; конституция св. Стефана, ее источники и развитие, ее смысл и значение; непрестанная борьба против австрийского гнета и мер порабощения, принимавшихся австрийским министерством, вопрос о мадьярской народности и враждебных племенах (la question de la nationalité magyare et des races ennemies); наконец, истинный характер войны против турок в средние века, польза естественного союза с турками в современную эпоху (l’utilité de l’alliance naturelle aves les Turcs à l'époque contemporaine) — таковы главные точки, на которых мы останавливаемся в этом чересчур коротком обозрении, чтобы объяснить всем, что такое была Венгрия, чему она может служить в настоящих обстоятельствах и чем она будет со временем, что бы ни случилось. Вторая часть обозначена на заглавии прекраснейшим именем, какое только встречается в венгерских летописях: именем Ивана Гунияда. Около этого героя, неизмеримо великого своим мужеством и своею честностью, мы сосредоточили целый период венгерской истории, одну из самых бурных, самых славных ее эпох — крестовый поход против Оттоманов и первые войны с Австрией. Рассказать об этой многотрудной поре самопожертвования — значит, по нашему мнению, напомнить забывчивой Европе о том, как ее некогда хранили и спасали рьяные наездники мадьярские и как ее могли бы еще хранить и спасать их достойные сыны, свободные граждане новой Венгрии».

Эта программа не только дает понятие о содержании книги г. Шассена, она показывает также, что история поставлена у него в служебные отношения к современности. Он пишет об Гунияде не для науки, не для Гунияда, а для подтверждения примером Гунияда современной политической темы.

Потому мы вправе отстранить здесь Гунияда и обратиться непосредственно к политической теме, составляющей сущность книги г. Шассена. Мы посмотрим, справедлив ли его взгляд «на Венгрию, на ее дух и призвание», как он выражается. Мы считаем тем более полезным обсудить этот взгляд, что хотя г. Шассен говорит от своего лица, однако издатель его книги поместил в предисловии к ней письма некоторых мадьярских корифеев, некоторых знаменитых представителей мадьярской народности, которые выражают автору самую теплую благодарность за его сочинение. Из этого мы заключаем, что его взгляд встретил сочувствие в мадьярских сердцах. Притом во многих статьях и брошюрах, защищающих интересы мадьяр, мы встречаем подобные мысли и воззрения.

Начиная предстоящий нам разбор, мы прежде всего заявляем друзьям мадьярского народа наше искреннее и полное сочувствие к нему. Да и возможно ли не сочувствовать народу, столь доблестному, исполненному благородного энтузиазма, беспредельной любви к отечеству, бесконечной готовности жертвовать собою для общего блага? Надобно иметь австрийское сердце, чтобы не сочувствовать мадьярам. Кто из нас не слыхал от людей, участвовавших в кампании 1849 года, как мадьяры им полюбились, как им было жаль их и как всякому из них хотелось пожать руку благородному противнику? И в настоящее время вся русская литература, какие бы ни были в ней разногласия по другим вопросам, с общим сочувствием следит за возрождением Венгрии, доказывая этим, что сочувствие, родившееся одиннадцать лет тому назад при личном столкновении с мадьярами, перешло у нас в общественное сознание. С какой же стати нам принимать на себя неблагородный и невозможный труд противодействовать этим чувствам? Напротив, мы желаем, чтобы они у нас росли и развивались постоянно, чтобы русские привыкали все более и более уважать многострадальный и крепкий душою народ мадьярский, чтобы они с большим и большим участием следили за его судьбою.

Но именно потому, что мы желаем этого, поднимем мы голос против воззрений, высказанных в книге Шассена, и тех стремлений, которые в них выражаются. Г. Шассен говорит, что, проникнутый пламенным сочувствием к мадьярскому народу, он желал своим пером послужить ему; мадьярские знаменитости, как замечено выше, действительно засвидетельствовали, что он, по их мнению, принес пользу делу мадьяр. А мы, напротив, полагаем, что воззрения, высказанные г. Шассеном, вредны для дела Венгрии, — во-первых, потому что они ложны, во-вторых, потому что они оскорбительны для других народов, и отчасти даже безнравственны, — и что каждый истинный венгерский патриот должен встретить их с неодобрением.

Народы, как люди: в обществе уважают только тех людей, которые сами уважают своих ближних; в обществе отворачиваются от тех людей, которые не умеют понять свое положение и которые хвастливо возвещают миру про свои особливые дары, про особливые подвиги, которые им назначено совершить.

Г. Шассен не только говорит об особливом призвании мадьярского народа в прошедшем; он объявляет о призвании его в будущем. Призвание его в прошедшем было (по словам г. Шассена) — защищать Западную Европу от варваров-турок; призвание его в будущем — защищать, в союзе с турками, Западную Европу от новых варваров, т. е. от России. Многие из читателей наших, прочитав эти строки, спросят нас: зачем мы тратим время на то, чтобы толковать о книге, в которой в наше время пишутся такие пошлости? Но в том-то и дело, что такие взгляды еще не кажутся пошлостями некоторым из важнейших представителей мадьярской народности,5 как видно из благодарности, объявленной ими г. Шассену, и что мнения и фразы его могут найти отголосок между мадьярами. Потому только мы и не бросаем этой книги из рук, а продолжаем спокойно вести речь о ней, как будто бы о дельном сочинении.

В истории Гунияда г. Шассена есть целая глава под заглавием: «La Hongrie rempart de la civilisation» (Венгрия — оплот образованности). Защитить своею грудью Западную Европу от азиатских орд, от татар и от турок было, по уверению нашего автора, задачей средневековой Венгрии. Действительно, Венгрия храбро воевала с татарами и турками. Необширный, немногочисленный народ мадьярский сделал, относительно своих сил, чрезвычайно много для отражения этих диких завоевателей. Но если бы автор не сосредоточил своего внимания исключительно на мадьярах, а посмотрел бы кругом и на другие народы, то он сбавил бы восторженности в своих фразах об историческом призвании мадьярского народа в средние века. Вообще, нам кажется, что тут ни о каком особенном призвании речи быть не может. Мадьярский народ жил на пути, по которому и татары, и турки должны были идти, чтобы распространить свои завоевания на счет Западной Европы. Татары и турки наткнулись на мадьяр: мадьяры защищались; но и всякий другой народ на их месте защищался бы и, защищаясь, удержал бы на время татар и турок от нашествия на земли, которые он заслонял собою. В этом отношении другие народы сделали гораздо более для охранения Западной Европы от азиатских орд, а г. Шассен о них умалчивает. Русь приняла на себя первые удары татар, она более всех остановила их напор; Польша столько же сделала, сколько и Венгрия, если не больше, чтобы оттолкнуть их от Западной Европы; а когда они при первом налете сразили и Польшу, и Венгрию, то чехи, с одной стороны, хорваты, с другой, загородили им дорогу и победами своими положили предел их нашествию на запад. Г. Шассен, посвящая свое сочинение истории мадьяр, имел полное право выставить преимущественно их участие в боях с татарами; но почему он не указал на то место, которое их частный подвиг занимает в общей борьбе христианского мира против потомков Чингисхана? Он сознается же, что вместе с мадьярами и Польша спасла Европу от татар: по какому случаю он приписывает эту честь только мадьярам и полякам, тогда как она принадлежит и Руси, и чехам, и хорватам? Потому ли только, что в недавнее время поляки были на стороне мадьяр, а хорваты, чехи и русские стояли против них?

Так же точно смотрит наш автор на борьбу мадьяр с турками. Опять он одним мадьярам с поляками приписывает спасение от них Западной Европы. О других народах, на которых сломилась сила Османлиев, он даже не удостоил упомянуть: ни о русских казаках, ни о румынах, ни даже о сербах и хорватах, которые, конечно, больше сделали, чтобы остановить и отразить турок, нежели мадьяры. Мне возразят, что сербы пали в борьбе, — но сколько сил турки должны были потратить, чтобы сломить их геройское сопротивление. Да и сами мадьяры, наконец, пали тоже, после гибельной битвы у Мухача6; большая часть их земли, с столицею Будою, на полтораста лет сделалась турецкой областью; Трансильвания признала верховную власть Порты: а хорваты с частью сербов продолжали геройски отстаивать свою родину и трупами, грудами трупов, загораживали дорогу на запад, которую без них не умели бы защитить малодушные государи австрийские. Обо всем этом г. Шассен умолчал. Он даже не почтил ни одним словом тех сербов и хорватов, которые, сражаясь под мадьярскими знаменами, прославились в числе лучших витязей христианской Венгрии; он даже, увлеченный непонятною слепотою народной исключительности, решился, на основании каких-то странных силлогизмов, отрицать, что благороднейший боец Венгрии, великий Гунияд, был родом не мадьяр, а румын, хотя сам приводит свидетельства древних актов, по которым его отец, By к Бути из Гунида, прозывался Олах, что по-мадьярски значит Валах. Все это выказывает такую узость взгляда, которой мы не ожидали бы от мадьяра, сколько-нибудь добросовестного и образованного, даже в 1848 году, во время самого сильного разгара народного фанатизма в венгерцах; а так пишет в 1859 году, с одобрением мадьярских корифеев, французский автор и думает, что он служит этим делу мадьяр!

Пусть мадьяры гордятся доблестными подвигами своих предков — что может быть лучше? Но пусть они и в прошедшем не присваивают себе исключительно того, в чем они были только участниками вместе со многими другими народами. Борьба с азиатским варварством была в продолжение многих веков уделом всей Восточной Европы. Мадьяры приняли в ней по необходимости участие; они сражались храбро, но какое имеют они право величаться званием особливых спасителей европейской образованности? Пусть они взглянут на Россию: не выдержал ли русский народ на своих плечах всю тяжесть Азии? Не он ли стряхнул ее с Европы и отодвинул назад, и доныне еще продолжает неутомимо, непрестанно, от Каспийского моря до Тихого океана, борьбу христианской Европы с азиатским варварством? Но кто из русских когда-либо величался этими подвигами и превозносил свой народ перед другими? А ведь подвиги эти не тем чета, которыми хвастаются мадьяры.

Нет ничего проще и очевиднее, чем историческая роль мадьяр в прошедшем. Нужно быть совершенно ослепленным, чтобы не видеть и не понять этой роли; но г. Шассен не мог ее видеть, потому что роль мадьяр определяется только отношением их к другому, несравненно сильнейшему и важнейшему племени; а г. Шассен этого племени не любит и на всю историю Восточной Европы смотрит исключительно с мадьярской точки зрения.

Мадьяры, как известно, пришельцы в Европе. Они заняли нынешнее свое отечество в последних годах девятого столетия. Долго земля их — степное пространство по обеим сторонам среднего Дуная — переходила из рук в руки, с тех пор как была оставлена римлянами на произвол народов, стремившихся разрушить всемирную империю древности. В этих степях царил Аттила; в них перебывали руги, готы, гепиды, лонгобарды, все эти немецкие дружины, которые шли завоевывать Запад; потом авары раскинули на них свои шатры и сносили туда награбленные богатства близких и далеких стран. Франки, после тяжелой войны, низвергли державу аварскую и почти уничтожили этот дикий народ; несколько лет оба берега среднего Дуная принадлежали к Римской империи, восстановленной Карлом Великим. Наконец, весь этот край перешел в руки славян, не завоеванием, а незаметным наплывом этого племени, в то время начинавшего заявлять свою жизнь в истории. На северо-запад от великой равнины дунайской, в Моравии и под Карпатами, слагалось одно славянское государство, так называемое Велико-Моравское княжество; на юге другое — Болгария достигала уже полного развития своих сил и у же владела нынешней Валахией и Трансильванией. С обеих сторон славяне шли заселять плодородные степи аваров и сеять хлеб там, где так долго кочевала со своими стадами эта хищная орда. Еще в 805 году авары посылали жалобу к Карлу Великому, что им от нашествия славян негде было жить. Скоро они совершенно исчезли, и через несколько лет, при распаде империи Карла Великого, вся нынешняя Венгрия очутилась во власти славян. Болгария занимала юго-восток ее, Моравия — север, а на юго-западе возникло особое славянское княжество Блатенское (названное так от Блатенского озера, Platten-See, по-мадьярски Balaton). Равнины эти, таким образом, сделались средоточием и местом соприкосновения всего западного славянства. Западная часть славянского племени, которая начинала уже распадаться на частные группы и стремиться к разъединению, к образованию нескольких отдельных народов и государств, сноваувлечена была к общению и единству. В равнинах среднего Дуная поселения болгарских славян и сербо-хорватов сходились с поселениями славян закарпатских; здесь могла образоваться точка соединения между северо-западною группой славян, занимавшей в то время все пространство от Эльбы до Вислы и далее, до пределов Литвы, и между группой юго-западных славян, которая опиралась на Черное и Адриатическое моря. В западной половине славянского племени, простиравшейся от Дании до Греции, могло развиться то, что развилось потом в восточной половине, на Руси: единство народное и крепкая организация общественная и государственная. И действительно, как только славяне утвердились в дунайской равнине, ими овладело стремление к единству. То племя и то княжество, которому принадлежала важнейшая часть этих земель, пространство между Карпатами и Дунаем, сделалось весьма скоро и, сколько видно, без всякого насилия средоточием большого славянского государства. В исходе IX века Велико-Моравское княжество (или королевство, как стали называть его) у же владело — на северо-востоке Малой Польшей и частью нынешней Галиции, на юго-западе Блатенским княжеством. Это государство было так сильно, что отразило победоносно все удары Германии. Политическое средоточие всего западного славянского мира, оно сделалось также его духовным средоточием. Сюда, в Великую Моравию, Кирилл и Мефодий перенесли свою деятельность из Болгарии. Христианское просвещение, передаваемое на родном языке и сопровождаемое славянской письменностью, стало разливаться отсюда с неимоверной быстротой во все стороны. Принятое уже болгарами и сербами, оно через несколько лет водворилось уже в Чехии и Малой Польше, в Кракове и Праге. Связь религиозная должна была, разумеется, ускорять и скреплять единство народное и политическое; она должна была вести к тому, чтобы в западной половине славянского мира образовался из всех едва начинавших обособляться племен один великий народ (с некоторыми, быть может, различиями наречий и нравов), как эта связь повела у восточных славян, на Руси, к образованию одного народа из многих племен, живших там в IX веке. К чему все эти предположения? Они нам нужны для того, чтобы понять значение равнины среднего Дуная и историческую роль мадьяр, которым судьба отдала эту равнину. В предположениях, нами сделанных, нет, кажется, ничего произвольного: правильность их очевидно подтверждают факты, последовавшие тотчас за водворением славян в той стране. Если бы не помешала случайность, то западный славянский мир, вероятно, приступил бы в IX веке — к исполнению той задачи, которая, как кажется, лежит на России XIX века: соединившись в единство народное и государственное, он начал бы самостоятельное развитие славянского духа и быта с помощью просвещения других народов, он принял бы самостоятельное участие в самом ходе европейского просвещения. Западному славянскому миру помешала случайность, и эта случайность были — мадьяры. Случайностью я называю их нашествие, разумеется, не потому, чтобы я был поборником того учения, по которому случай является управителем судеб человеческих. Этого вопроса я вовсе не касаюсь и говорю только, что, как факт, вторжение мадьяр в Европу имеет характер случайности: да и не сохраняют ли они до сих пор характера исторической и этнографической случайности? Окруженные славянами, немцами, романцами, они всем одинаково чужие; немец, романец, славянин, не понимая друг друга, все-таки слышат друг у друга какой-то общий строй речи; и всем им одинаково дика и странна кажется однообразно-звонкая речь мадьяра. Славянин, или романец, или немец хотят взаимно выучиться языкам немецкому, славянскому, романскому: для этого им стоит только усвоить себе чужие звуки и слова; но, чтобы заговорить по-мадьярски, для них недовольно выучить мадьярские звуки и слова; они должны, так сказать, перевернуть в голове весь способ выражения мысли в речении. Не только в речи мадьяра окружающие европейские народы слышат что-то чужое; они видят чужое в его характере и быте. Мадьяр носит на себе печать той самоуглубленной гордости, которая отличает азиатские народы от европейских. Хотя он сделался поневоле земледельцем, однако пастушеский быт ему роднее: где может, разводит он стада и сызмала срастается с лошадью, как истый кочевник; просторная пуста (степь) ему необходима для житья; где кончается пуста, кончаются и жилища мадьяр. Разбросанные по пусте, широкие селения их с беленькими домиками сохраняют вид шатров, укоренившихся на одном месте.

В последних годах IX века мадьяры придвинули свои шатры и стада к Карпатским горам. Сначала отраженные великоморавскими славянами, они вскоре опять бросились на них, когда эти славяне сделались неспособными к дружной обороне вследствие внутренних раздоров в княжеском роде и истощены были продолжительной борьбой с Германией. Мадьяры в несколько лет завоевали равнину среднего Дуная, истребили там славян или выгнали их и подчинили себе тех, которые жили на склоне <Карпат>, так же как <румынов>, занимавших Трансильванию. Горные места мадьяры для себя занять не хотели.

Водворение мадьяр на среднем Дунае имело неисчислимые последствия для западного славянского мира. Племя, совершенно чуждое славянам и всей Европе, разделило западный славянский мир на две половины, северную и южную, и не оставило между ними ни одной точки соприкосновения. Западный славянский мир предоставлен был всецело духу обособления, который уже начинал проявляться в нем, когда утверждение славян в Дунайской равнине вдруг остановило западное славянство на этом пути и дало перевес силе единения. Но теперь ничего уже не могло воспрепятствовать началу обособления. Ни в северной, ни в южной группе, отдельно взятой, не было общего средоточия, довольно сильного, чтобы стянуть каждую из них и удержать от распада в самой себе. И северная и южная группа западных славян, со времени нашествия мадьяр, стала вырабатывать в себе по нескольку отдельных народностей там, где в начале были только племена, едва отличавшиеся друг от друга, и которые при иных обстоятельствах, вероятно, также легко слились бы в одно целое, как на Руси поляне, вятичи, новгородские словене и др. Напрасны были усилия могущественнейших государей побороть этот дух обособления и установить единство то в северной, то в южной группе западных славян. Непреодолимая сила народной <особности> уничтожала их труды. Ни Симеону Болгарскому в X веке, ни Стефану Душану Сербскому в XIV, ни Болеславу Жестокому Чешскому в X, ни Болеславу Храброму Польскому в XI, ни Вячеславу II Чешскому в XIII веке не удалось при огромных усилиях связать воедино два славянских народа, столь близких между собою, как чехи с поляками, сербы с болгарами. Южная группа, при всех превратностях судьбы, осталась упорно разделенною на свои четыре народности (болгар, сербов, хорватов и словенцев); из четырех народностей, на которые распалась северная группа (чехов со словаками, лужицких сербов, поляков и, наконец, балтийских славян, подразделенных, в свою очередь, на несколько племен, упорно отвергавших соединение), только три первые уцелели, а последняя погибла под ударами Германии.

Отделенные друг от друга и разъединенные между собой, славяне и северной и южной группы не в силах были сделаться самостоятельными деятелями европейского просвещения наравне с великими народами романскими и германскими. Северная группа, отрезанная мадьярами (вначале язычниками, а впоследствии католиками) от Греции и Болгарии, не могла отстоять православия против усилий римского и немецкого духовенства и с католицизмом приняла весь строй романо-германской жизни. Чехи, поляки, лужичане нравственно, а частью и политически поработились Западной Европе, а балтийские славяне, которые не хотели такого порабощения, должны были остаться неподвижными при своем язычестве и были истреблены Западною Европою; поляки же, чехи и лужичане, вследствие слабости своих сил, сравнительно с силами тяготевшего над ними романо-германского мира, не в состоянии были спасти природных основ своей славянской жизни даже в глубине народных масс: начала романо-германского мира, несомые католицизмом, проникли у них всюду, завладели всем народом, всеми его понятиями, всем его бытом. Страшная реакция против католицизма и германского духа, родившаяся у чехов из предания православного христианства и остатков славянского быта и известная под именем Гуситских войн, вызвала дивные подвиги мужества; она имела огромное влияние на Западную Европу, но не смогла освободить чехов от нравственного подчинения Западу; она только истощила их силы в благородной, но для них самих бесполезной борьбе и имела последствием совершенное их порабощение немецкому племени. А у поляков даже такой реакции не было. Таким образом, историческая жизнь в северной группе западных славян протекла без внутренней самобытности, на почве, подкопанной чужими стихиями и которая поэтому даже не могла долго выдержать на себе никакого самостоятельного государственного здания. Впрочем, разбор явлений исторической жизни у этих народов, явлений, которые все, посредственно или непосредственно, развились из указанного нами начала, такой разбор не относится к предмету нашей статьи. Мы надеемся исследовать их особо.

Итак, водворение мадьяр на среднем Дунае, мы сказали, предоставило северо-западных славян беспрепятственно духу обособления и принудило их примкнуть, как второстепенные тела, к организму несравненно сильнейшему, романо-германскому католическому Западу, который и заглушил в них свободное развитие славянской жизни. А юго-западных славян мадьяры, напротив, совершенно отрезали от романо-германского Запада и привязали к гниющему организму Византии. Вполне чуждые окружающему миру народов, мадьяры также мало могли быть для славян задунайских проводниками образованности латинского мира, как они не могли служить чехам и полякам звеньями соединения с миром православным7. Юго-западные славяне, сербы и болгары, сохранили православное христианство с народным богослужением и народною письменностью; но и они не в состоянии были развиваться самобытно и плодотворно. На северо-западе католицизм и быт латино-германский подточили народную почву и тем обусловили падение; на юго-западе народная почва осталась цела вследствие внутреннего характера православной церкви, которая не только не разрушала существенных стихий славянского духа и быта, а, напротив, давала им приют и освящение; но у сербов и болгар было слишком мало силы, чтобы удержаться от влияния Византии, с которою мадьяры, так сказать, заперли их в одну ограду, и тлетворный воздух гнившей империи заразил, если не народную почву, то всю государственную надстройку. Историческое развитие болгар и сербов было так же лишено внутренней самостоятельности, так же слабо, как развитие северо-западных славян, и еще скорее кончилось падением8.

Мы указали на последствия водворения мадьяр в дунайской стране: последствия огромные, роковые для целой половины славянского племени, для всей средней полосы Европы, от Эльбы до Немана, от Адриатического до Черного моря! Вот всемирно-историческое значение мадьярского народа в прошедшем. Что в сравнении с этим их войны с Турцией, с Австрией?

Мысль об этом значении мадьяр была вполне определенно выражена у же чешским историком Палацким, хотя она в его истории поставлена как-то отрывочно и теряется из виду при дальнейшем изложении судеб чешского народа9.

Впрочем, дело так ясно, так осязательно, что не видеть и не понять его нельзя без особенного ослепления. Но французский автор книги о Венгрии, о которой мы повели речь, этого не хотел понять, вследствие какого-то, проявляющегося у него везде, неуважения и невнимания к славянскому миру и желая сочинить для мадьяр какую-то первенствующую, не обусловленную никакими посторонними стихиями, роль на востоке Европы. А надобно заметить, что г. Шассен читал определение исторического значения мадьяр, сделанное Палацким; он читал это определение и не понял его смысла, а удовольствовался только этим замечанием, брошенным вскользь: «Палацкий написал в одной из своих книг: „В то самое мгновение, когда славянские племена готовы были слиться между собою, явились мадьяры и, вонзившись в средину славян, воспрепятствовали их соединению“. Отсюда (продолжает г. Шассен) гнев панславистов против венгров и их постоянные и несправедливые нападки на Венгрию».

По какому случаю панслависты, как их называет г. Шассен, делали нападки на мадьяр, об этом мы скажем несколько слов впоследствии и увидим, были ли эти нападки несправедливы или нет. Но мы можем с уверенностью сказать, что ни один из панславистов (под этим именем разумею всех людей, желающих развития славянских народностей и их взаимного общения), что ни один из панславистов не питает гнева против мадьяр за то, что они сделали славянам в прошлые века. Гневаться на них за это можно было разве в сентиментальных стихах, как Колар, оплакивавший в своей поэме все жертвы, какие судьба похитила у славянских народов. Это было кстати на известной ступени развития народного сознания у западных славян, при младенческом взгляде, который отличает сочинения Колара, не уничтожая их достоинств и значения. Но с какой стати вздумали бы теперь славяне, более хладнокровно и зрело смотрящие на вещи, гневаться за то дело, которое судьба велела совершить мадьярам? Гневаться на них и на судьбу славяне могли бы разве только тогда, когда бы они узнали, что было бы лучше, если бы самостоятельное и общее развитие славянского мира началось в IX веке, а не в XIX, если бы оно имело основной почвой средину Европейского материка по обеим сторонам Карпат, а не пространство от Белого моря до Черного и до Тихого океана. Что было бы лучше для славянского мира и для всего человечества, никто не решит; и потому никто не почувствует вражды к мадьярам за то, что они лишили западных славян возможности начать в IX веке общими силами самобытное историческое развитие. Мало ли полегло на земле племен и поколений, не достигши полного проявления своих природных начал? Можно жалеть об них, но зная, сколько жертв требует тяжелый ход истории, нечего питать бесплодного гнева против тех, кто погубил эти племена и поколения10.

Мы знаем историческую роль мадьяр. Роль эта не ограничивается первым временем их пребывания в Дунайской стране; она продолжалась много веков. Мы надеемся, что в настоящее время она кончилась и что для мадьярского народа наступила другая роль. Но останемся пока еще в прошедшем.

Народ немногочисленный, ворвавшийся в средину племен чуждых, несравненно многочисленнейших и сильнейших, каким образом мадьяры могли устоять в завоеванной земле и не быть изгнанными или задавленными общим напором соседей? И вместе с тем, каким образом, удерживаясь среди европейских народов, могли они не утратить своей народности? Удержать свою народность, конечно, было для них возможно вследствие того, что мадьяры не расселялись по всей покоренной ими стране, а столпились в средине ее, в привольных степях, отодвинув туземцев под горы, и что, прикасаясь к трем разным народностям — славянам, румынам и немцам, они не могли подпасть под исключительное влияние ни одной из них. Но каким чудом мадьяры спаслись от изгнания или истребления дружным натиском народов, которые столько пострадали от их вторжения и которые, наконец, должны были соединиться против хищных пришельцев? Почему они не были выгнаны, как гунны, или не были истреблены, как авары? Гунны и авары принадлежали к тому же племени, как мадьяры; они расположились в тех же местах; они были сильнее и страшнее их. Каким же образом мадьяры избежали участи своих могущественных предшественников?

Этот народ одарен был удивительным инстинктом самосохранения. Инстинкт самосохранения составляет, так сказать, существенную черту всей прежней истории мадьяр, и особенно поразителен он в начале их европейской жизни. Судьба как бы нарочно наделила мадьяр в такой удивительной степени этим инстинктом сообразно с необыкновенной опасностью их положения в Европе, дабы могла устоять эта живая стена людей, разделявшая надвое западнославянский мир.

Из всех завоевателей уральского племени одни мадьяры с самого начала умели воздержаться от главной причины, которая увлекла к скорому падению орды Аттилы и Баяна, Алпарслана и Малек-шаха, Чингисхана и Тамерлана11 и участвовала в быстром ослаблении Османлиев: мадьяры не прельстились подчинением себе огромного пространства земель, огромного количества народов. Они тотчас же и, как видно, совершенно добровольно и сознательно ограничили пространство, которым хотели владеть, естественными пределами страны, где они поселились и где получили действительный перевес над всеми другими народностями. Это видно из древнего мадьярского предания о том, как тотчас после покорения всех племен внутри самой Венгрии сын первого завоевателя Арпада12, Солта13, определил границы своего государства: границы эти совпадают с естественными пределами Венгрии14. Это видно из всех исторических свидетельств, как венгерских, так и иностранных. В порыве воинственной ярости, сопровождавшей приобретение нового отечества, мадьяры стали делать опустошительные набеги на окрестные земли — в Германию, Италию и греческие области; но эти набеги имели единственной целью поживиться добычей и показать свою удаль. Нет следа, чтобы какой-либо из этих набегов был внушен мыслью о завоевании, об утверждении мадьярского господства за Карпатами и южнее Дуная и Савы. Ни в одном из этих набегов не участвовал сам государь мадьярский; это были частные предприятия некоторых старшин для стяжания богатства и славы. Но эти набеги скоро прекращены были, как только Германия собралась с силами для их отражения, и венгры избегли, таким образом, мести со стороны Западной Европы. Едва кончилась эпоха набегов, обусловленная избытком воинственных сил, как главною заботою преемников Арпада сделалось распространение и утверждение христианства между мадьярами. Этим только мадьярский народ мог вступить в европейскую семью. Распространением христианства ознаменовал себя в особенности четвертый преемник Арпада, св. Стефан, которого народное предание именует творцом Венгрии и за которым история должна признать это название. Его учреждениям мадьярский народ обязан своим сохранением. Стефан принадлежит к числу тех великих организаторов, которых судьба посылает иногда младенчествующим народам, окруженным опасностями, несоразмерными с их силами, и нуждающимся в мудрой и крепкой постройке государственного здания, сообразного с их положением. Мы, впрочем, не хотим сказать, чтобы учреждения св. Стефана были личным творением его произвола: как все живые учреждения на свете, они родились из потребностей народа и дали им только сознательную форму и освящение. Венгерские историки не без основания видят зародыши стефановых законов в первых распоряжениях Ар-пада и его сподвижников в Дунайской стране. Возникши из живого источника, учреждения св. Стефана продолжали жить и развиваться при его преемниках, так что, вероятно, многое, приписываемое святому королю, установилось только в последующее время; но критический разбор этого предмета увлек бы нас слишком далеко.

Если мы <сообразим> положение мадьяр — чужого племени, насильно захватившего земли среди европейских народов и подвергнутого опасности быть поглощенным ими либо изгнанным и истребленным, то мы увидим, что, кроме принятия христианства, мадьярам нужен был такой государственный порядок, который, с одной стороны, не заключал бы в себе излишней сосредоточенной власти, а с другой — не отстранял бы единства в правительстве; что следовало, с одной стороны, оставить за мадьярами-завоевателями некоторые преимущества, а с другой — дать подчиненным племенам такие права, которые вызвали бы в них участие к сохранению порядка вещей, созданного мадьярским завоеванием. Как отсутствие правительственного единства было бы очевидной гибелью для мадьяр, так была бы гибельна для них деспотическая централизация, которая поставила бы в зависимость от личных дарований правителя судьбу такого шаткого здания, каким бывает всегда государство, основанное на завоевании: события, разыгравшиеся в тех же местах после смерти Аттилы и Баяна, доказывают это, не говоря о других примерах. Некоторые преимущества мадьяры должны были оставить за собою, чтобы их потомки не имели охоты перерождаться в славян или валахов; но нужно было предотвратить угнетение славянской и румынской народности мадьярскою, чтобы не дать им повода восстать и призвать против мадьяр своих соплеменников с севера, юга и востока. Такова была задача, предстоявшая первому устроителю мадьярской державы. Св. Стефан решил ее с уменьем, которому нельзя не дивиться.