Пешком за славой

I.

В уездном городе М. уже недели две на всех заборах и стенах домов, за исключеньем казенных, были расклеены огромные афиши зеленого, синего, красного и желтого цветов, оповещавшие о том, что известный оперный певец Иванов-Звенигородский даст концерт в местном клубе.

В городе было заметное волнение. Обыватели несколько изумлялись, что известному оперному певцу пришла фантазия завернуть к ним, куда еще с самого основания города, кажется, никакие певцы не заезжали. Случалось, что город посещал бродячий цирк, который в таком случае разбивал палатку посреди главной площади. Иногда появлялся зверинец, в котором однакож гораздо больше было собак и кошек чем обитателей африканских пустынь. Приезжала однажды женщина с бородой; но певцов еще не бывало.

И если бы это был просто Иванов, то, пожалуй, никто не обратил бы внимания на разноцветные афиши, — в уездном городе как и во всех других городах, уездных и губернских, Ивановых было множество. Был Иванов — торговец бакалейными товарами; был дамский портной Иванов; был дьяк при кладбищенской церкви — тоже Иванов; был даже гласный в местной думе — Иванов. Но певец был не только Иванов, но и Звенигородский. Это придавало ему особый вес. В этой прибавке «Звенигородский» было что-то артистическое и, может быть, только благодаря этому украшению, которое певец, несомненно, придал своему имени, в противность метрик разноцветные афиши взволновали город.

Певец, наконец, приехал и с удивлением узнал, что билеты все разобраны и клубский зал, значит, будет полон, и, за вычетом расходов, в его карман попадет полностью тридцать семь рублей семьдесят пять копеек. Тогда он вышел на эстраду и начал петь.

Мы не беремся судить о том, хорошо ли он пел, была ли у него школа и артистический темперамент и вообще заслужил ли он такую высокую награду какою, несомненно, представлялись тридцать семь рублей семьдесят пять копеек обывательских денег. Но должны заявить, что публика была довольна, очень громко кричала, гораздо громче, чем сам певец, заставляла повторять и довела его до хрипоты. Надо сказать, что певец был уже на склоне лет, и потому его голос не мог выносить слишком продолжительного испытания.

Но, помимо общего волнения в городе и затем в клубском зале, было еще волнение, так сказать, частного, единичного характера, о котором никто не знал, так как оно происходило в душе одного человека, ни с кем не сообщавшегося по этому поводу.

Человека этого в городе все знали очень хорошо, и при известной внимательности, может быть, и не трудно было догадаться, что особое волнение при такой обстановке принадлежало ему по праву. Но в уездном городе не было обычая догадываться, и потому никто не догадывался.

Человек этот был никто иной, как Федор Григорьевич Козодоев, певчий соборного хора, уже несколько лет прельщавший всех прихожан своим высоким тенором. Откуда он пришел в уездный города никто этого хорошенько не знал, но верно то, что однажды, лет пять тому назад, своды уездного собора были оглушены звучным, чистым, приятным тенором, и тогда все узнали, что тенор этот принадлежит Федору Козодоеву, который очень скоро сделался солистом и овладел всеми сердцами.

Но, овладев сердцами обывателей а в особенности обывательниц, он не приобрел от этого никакой корысти. Уездные жители, обладавшие несомненно эстетическими требованиями, были в то же время чрезвычайно туги на карман. Каждый праздник, выходя из церкви и ведя между собою мирный разговор, они говорили друга другу:

— Ах, и как же поет этот Козодоев! Ах, негодяй, как поет! Просто за самую душу хватает!

Обывательницы, с своей стороны, говорили то же самое, но при этом еще прибавляли:

— И что за кудри у него, у этого Козодоева! И какие красивые голубые глаза! Жаль только, что морда у него изрыта оспой, а то прямо был бы красавец!

Все это говорилось от души и было совершенно справедливо, и тем не менее Козодоев, обладавший способностью хватать людей за самую душу и, кроме того, прельщавший кудрями и голубыми глазами в качестве солиста соборного хора получал жалованья всего-навсего двенадцать с полтиной в месяц и этот свой доход изредка подкреплял какой-нибудь трешницей, когда богатый мещанин, вступая в брак, для торжественности приглашал соборный хор петь ему: «Гряди, гряди, от Ливана невеста!»

Такие доходы даже в уездном городе М., где обыватели отличались скромными вкусами и почти пастушескими потребностями, считались недостаточными. И Козодоев жил кое-как, с той удивительной способностью довольствоваться малым, какая свойственна только молодым и вполне здоровым людям.

А Козодоев появился в уездном городе, когда ему было всего восемнадцать лет; значит — теперь ему было двадцать три. Роста он был большого, щеками обладал красными, грудь колесом, и мускулы на руках носил такие, что, казалось они были сделаны из железа. Одевался он как мог. Носил ситцевую косоворотую рубашку, предпочитая яркие цвета — красный, синий, желтый и зеленый, а сверху толстый рыжий пиджак, который украшал его плечи и зимою и летом. Сапоги на нем были большие, с высокими голенищами с подковками на каблуках ради лучшего их сохранения. А кудри свои он прикрывал фуражкой вершину которой составлял широкий круг, вроде сковородки, на которой жарят яичницу. Затем перпендикулярно ей шел околыш из синего плиса и, наконец, широкий кожаный козырек.

Когда, пять лет тому назад, Козодоев пришел на спевку, где соборный хор, под предводительством регента, который был в то же время и вторым дьяконом в соборе, разучивал новый тропарь, и заявил о своем желании поступить в хор, то регент само собою тут и попробовал его. И вот, когда Козодоев взял несколько нот, стремясь куда-то в бесконечную высь, то весь хор так и ахнул, и все в один голос сказали:

— Вот так голос! Да ему не в хоре, а прямо в опере бы петь!

Козодоев в первый раз в жизни слышал это слово и, естественно, спросил:

— А что это такое опера?

Но на этот вопрос никто не дал ему ясного ответа. Даже вышел легкий спор между регентом и октавистом. Последний утверждал, что опера, это есть самый лучший хор в мире и что находится он в Петербурге и поют в нем все полковники и генералы, а из светских — статские и тайные советники; а регент полагал, что опера бывает в театре и что это есть нечто вроде цирка или балагана, которые приезжали в город года два тому назад.

Но не получив ясного понятия о том что такое опера, Козодоев тем не менее справедливо думал, что это нечто высшее и недостижимое для певца уездного хора. И потому именно, что это было недостижимое, он, как это всегда бывает с артистическими натурами, стал к этому стремиться. Стремился он разумеется, мысленно, то есть желал и мечтал, но до сих пор ничто не благоприятствовало ему.

Но как только на стенах и заборах появились зеленые, красные, синие и желтея афиши, на которых огромными буквами было напечатано, что оперный артист Иванов-Звенигородский даст концерт, как все в душе Козодоева изменилось, и он стал волноваться один ровно столько, сколько волновался весь город, — если не больше.

Он начал с того, что два дня не обедал и таким образом скопил несколько денег, а на эти деньги купил билет в самом последнем ряду, за самую дешевую цену. А в день концерта, когда еще солнце было довольно высоко и певец Иванов-3венигородский утомившись в дороге, еще спал после обеда в номере скверной гостиницы, где он остановился, Козодоев уже фланировал около клуба, боясь, чтобы как-нибудь не опоздать и чтобы концерт не начался без него.

И вот наступил вечер. Зал наполнился, и Козодоев занял свое место.

II.

Описывать все мысли и ощущения Козодоева мы не беремся. Скажем только, что в первое время его постигло сильное разочарование.

Прежде всего странным ему показалось, что оперный артист оказался господином небольшого роста, толстый, полнощекий с двойным подбородком и с множеством морщин на бритом лине. При том же он надеялся увидеть его в каком-нибудь особенном костюме, например, в красной мантии, с перьями на шляпе, словом не таким, как все. А он вышел во фраке, с белой манишкой и в белых перчатках.

А затем, — что же это за голос? Да с ним мог бы поспорить любой из вторых теноров соборного хора, которым регент и понюхать не даст какого-нибудь соло в концерте, а уж о том, чтобы сравнить его с голосом Козодоева, не может быть и речи. В одном месте, где ему надо было взять высокую ноту, он издал такой слабый звук и при этом продолжал его долго-долго, как будто хотел похвастаться им. Козодоеву стоило больших усилий удержаться, чтоб не подтянуть ему эту ноту во всю свою богатырскую грудь: дескать, вот какие настоящие ноты бывают.

И он уже начал было дурно думать об артисте Иванове-Звенигородском.

— Смелый человек, вот и все. Да то еще, что он Звенигородский, а я себе просто Козодоев, вот и все.

Но это было первое впечатление. У оперного певца Иванова-Звенигородского голоса, действительно, осталось очень мало, да об этом можно было догадаться уже и потому, что его занесло давать концерт в уездный город М. Но во время оно, должно быть, в очень давнее время, голоса у него было гораздо больше. Однако ж он пел трудные и сложные вещи, каких не только Козодоевy, но даже самому регенту не спеть и вовеки, и, брал все ноты, и выходило приятно.

Каким образом он брал эти ноты, когда для Козодоева было ясно как день, что голоса у него не было, это для соборного солиста было тайной, и главное было то, чего солист соборного хора никак не мог добиться. Не раз хотелось ему в каком-нибудь церковном концерте, когда приходилось выделывать соло на высоких нотах, выразить нежность, взяв ноту тихо, едва слышно, но всегда выходило громко, звучно и раскатисто.

А вот у этого Иванова-Звенигородского вместо голоса — один хрип, а всякую ноту он берет, как хочет, и еще продержит с минуту. Вот вам, мол, любуйтесь, как могу штучки выделывать.

И чем больше слушал Козодоев, тем больше поражался и изумлялся искусством безголосого певца, и затем всецело приписал это тому, что он артист из оперы.

И собственно никакой практической мысли тогда в концерте, не пришло ему в голову. Домой он пришел изумленный и лег спать. Но ничего ему не снилось. А утром, как только проснулся, вскочил с постели, и оказалось, что в голове у него была уже другая мысль и решение. Он побежал прямо в гостиницу, где остановился оперный певец, и узнал там, что, упоенный вчерашней славой и лаврами в виде тридцати семи рублей семидесяти пяти копеек чистого сбора, он еще спит. Тогда Козодоев принялся ходить по улице, часто заходя в гостиницу и справляясь о том, проснулся ли певец.

Наконец, это совершилось, и в то время, как певец в ночном белье сидел за столом и пил свой утренний чай, Козодоев, не знавший культурных обычаев, без всякого доклада ввалился к нему.

— А? Что тебе, братец? — спросил певец, приняв его, очевидно, за гостиничного слугу. — Ты за самоваром? Возьми, пожалуй…

— Нет, извините… Я, собственно по своему делу…

— Вы по делу? — Певец сразу перешел на вы, так как убедился в своей ошибке. — Но я не одет, видите?

— Это ничего… Это не мешает…

— Ну, коли не мешает, так садитесь. В чем же ваше дело?

— Вчерашнего дня был я на вашем концерте.

— А! Очень приятно.

— Извините, пожалуйста… Только я пришел вам сказать, что у меня тоже голос есть; я в соборном хору пою; я солист.

— Ага!.. Что ж, это хорошо! Я сам когда-то в хоре пел. Лет двадцать пять тому назад.

— У меня голос хороший… Все хвалят…

— Очень рад этому…

— Мне регент давно говорит: тебе бы в оперу поступить.

— Гм… Вот как!.. А вы думаете, это так просто? Взял и поступил? Это очень трудно. В опере надо уметь петь и играть… Надо долго и хорошо учиться. Вот я, например, учился семь лет.

— А где надо учиться?

— Мало ли где? Лучше всего в Италии.

— В Италии! Это, должно быть, не близко!

— Нет, не близко. Денег много нужно для этого. За ученье деньги берут.

— Деньги! А я двенадцать с полтиной в месяц получаю! — печально сказал Козодоев.

— Ну это не деньги! С этими деньгами далеко не уедешь. Какой же у вас голос?

— Я бы хотел, чтоб вы послушали меня…

— Да ведь тут инструмента нет. Как же без инструмента?

— Какой инструмент? Мне никакого не надо; я глоткой пою…

— Да, но нужен рояль или пианино или оркестр…

Козодоев похлопал веками в знак того, что ничего этого он не понимает. Он сказал:

— А позвольте мне так пропеть. у меня и так выйдет.

— Пойте, пожалуй…

— Я вам спою соло из концерта Бортнянского…

Козодоев встал, выпрямился, выпятил грудь и сказал:

— Вот слушайте… Только тут альт начинает, так это я пропущу, а после альта тенор; вот это я и буду петь.

И он запел: «Блаже-эн му-уж, боя-а-айся Господа»…

Не успел он пропеть эти слова своим чистым, сочным, серебристым голосом, как Иванов-Звенигородский вскочил с места точно встрепанный. Козодоев подумал, что он оскорбил его чем-нибудь и почтительно отступил на два шага.

— Послушайте, послушайте!.. А ну-ка еще раз!.. Ну-ка!..

Козодоев хватил еще раз то же самое.

— Удивительный голос! Я такого никогда не слышал. С таким голосом, если поучиться… Да знаете ли вы, что с таким голосом можно сделать? С таким голосом можно нажить миллионное состояние!

Козодоев стоял растерянный, а Иванов-Звенигородский бегал по комнате в нижнем белье размахивая руками, теребя свои волосы, и восклицал!

— Ах, удивительный голос! Ах, вот голос!..

Наконец, он успокоился, сел и начал говорить здраво. Он уверял Kозодоева, что, если он не будет учиться, то, значит, он или дурак или просто никуда негодный человек. Напрасно Козодоев возражал ему, что у него нет денег, что жалованье его равняется двенадцати с полтиной в месяц, Звенигородский твердил, что это — преступление и что если он не будет учиться, то его придется повесить.

— Но где я буду учиться? — спрашивал Козодоев.

— Как где? В Италии! В Милане! Только там и можно чему-нибудь научиться! В Милан! Обязательно в Милан!

— В Милан? — с явным недоумением повторил Козодоев. — А где этот Милан?

— Ну как где? В Италии, батюшка мой, в Италии! Я вам говорю: вы сделайте напряжение. Или лопните или поезжайте в Милан!

— Так, значит, голос хорош?

— Я вам говорю, что такого голоса еще никогда в жизни не слыхал, а уж я их переслушал, кажется, на своем веку!

В это время беседа их должна была прекратиться. С одной стороны, пришел человек из клуба дополучить что-то за стулья во вчерашнем концерте, а с другой — слуга доложил, что через полчаса поезд отходит. Иванов-Звенигородский должен был непременно ехать в другой уездный город, где у него тоже был назначен концерт. Он вообще ездил только по уездным городам.

Козодоев постоял еще с пять минут, когда хозяин одевался, а затем, видя, что только мешает ему, раскланялся. Иванов-Звенигородский на прощанье еще раз повторил ему, что он должен или лопнуть или ехать в Италию, и они расстались.

Певец уехал, и Козодоев никогда больше не встречал его. По-видимому, с этой минуты он перестал играть в его жизни какую-либо роль.

Но это только так казалось. В действительности же Иванов-Звенигородский играл решительную роль во всей остальной жизни Козодоева. Засела в голове его мысль о том, что таким голосом, как у него, можно нажить миллионное состояние, и не было в его жизни ни одной минуты, когда бы в голове его не стояла эта мысль: «Италия, Италия, Милан».

Здесь, может быть, будет своевременно сказать, что Козодоев, хотя этого никто и не знал в уездном городе, злился наукам очень умерено, до того умеренно, что не мог с определенностью сказать, действительно ли страна эта, о которой он мечтал, находится на земном шаре. Отец его был сельский пономарь и когда-то пробовал отдать его в уездное училище, но с первых же шагов обнаружилось, что голова Козодоева науки в себя принимать не желает. Поучился он с полгода в школе, а затем, вернулся домой и с тех пор уже не делал никаких попыток к образованию.

Жил он при отце, а когда отец умер, двинулся в свет искать себе кусок хлеба и нашел его в уездном городе М. в качестве певчего и солиста соборного хора.

Поэтому совершенно понятно, что такие слова, как «Италия» и «Милан», могли произвести в его душе одно только смущение. Про Италию он слышал, что существует на свете такая страна, но где она, в каком приблизительно расстоянии, во сколько времени и как туда можно добраться, да и что значит учиться петь, у кого, каким образом, этого уж он совсем не представлял себе. А про Милан никогда ничего и не слыхивал.

Но это ничего не значит. Все же он твердо решил, что, так или иначе, он будет и в Италии и в Милане и непременно научится петь. Почему же нет? Ведь вот жил же он до восемнадцати лет у отца в деревне и думал, что там его вся жизнь протечет, а попал в уездный город; а ведь это верст за полтораста отсюда, его деревня. Почему же ему не попасть в Италию и в Милан? Ведь если говорить серьезно, Италия и Милан находятся все-таки на земле, а не на луне. Будь это на луне, тогда другое дело, тогда и разговаривать было бы нечего.

III.

Прошли недели, месяцы, все лето, осень, и зима вступила в средину. Никто не знал о том, какое решение созрело в душе Козодоева. Никому он не сказал о том, что был у певца Иванова-Звенигородского.

Не дай Бог! Узнают, на смех подымут. Особенно басы, которые по самой природе своей всегда враждебны тенорам.

— Вишь, — будут говорить, — в Италию! ха, ха, ха! В Италию! Наш Козодой как возмечтал о себе! А! Скажите пожалуйста! Вот так Козодой!

Мы забыли сказать, что в хоре для краткости его называли просто Козодоем.

Да, так и зима была уже в середине, а никто не знал о намерениях Козодоева. Одно только заметно было всем: что Козодоев, здоровый малый, краснощекий, мускулистый, стал заметно худеть и в щеках у него уже не было прежнего яркого цвета. Регент даже однажды спросил его:

— Что это с тобой Козодоев? Ты не болен ли? Если болен, так иди в больницу лечиться!

— Нет, я не болен. С чего мне больным быть? Отроду не бывал больным! Сколько помню себя, все здоровый был.

— Так ты, может, того… Влюбился! А?

— Я-то? Не такой я дурак, чтоб влюбиться. Да вы и не ищите, отец регент, потому ничего и нет. Так это вам показалось, вот и все.

Регент посмотрел на него с сомнением, но больше не спрашивал. А дело было очень просто. Козодоев в тот день, когда побывал у оперного певца Иванова-Звенигородского, решил обедать на свой счет только один раз в неделю — по четвергам, а по воскресеньям ходить в гости то к какому-нибудь мещанину, то к купцу, то к самому регенту и таким образом делал экономию рубля на три в месяц. И он, действительно, достиг многого. У него в кошельке было скоплено двадцать пять рублей, — сумма, какой никогда в жизни еще у него не было.

Но зато, действительно, вид у него был такой как будто он только что встал с одра жестокой болезни. Приближалась весна, кошелек Козодоева еще немного потолстел. Наконец, зацвели деревья и запели птицы. Эти два обстоятельства оказались решающими. С появлением весны Козодоев вступил на путь действий.

В конце апреля Козодоев ощутил в своем кармане солидную сумму — тридцать пять рублей. Она казалась еще солидней оттого, что почти вся состояла из серебра и даже меди и только рублей на пять было бумажек. Произошло это оттого, что он откладывал по мелочам и боялся разменять, так как справедливо полагал, что такое небывалое обстоятельство, как мена со стороны Козодоева мелких денег на крупные, породило бы в городе чудовищные толки. "Вот, — сказал себе Козодоев в конце апреля, — я целый год голодал, чтобы накопить эти деньги, а Иванов-Звенигородский приехал в город на один вечер, пропел несколько песенок перед обывателями и ему сразу насыпали в шапку, может, побольше этого. А какой у него голос и какой у меня! Вот что значит — ученье.

И подумавши таким образом, Kозодоев, не сказавши ни слова никому из хористов и вообще никому из смертных, отправился в полицию, где ему был знаком весь состав. Там произошла странная сцена, которой он никак не мог предугадать.

Он вошел в управление, поздоровался и объяснил, в чем дело. Вдруг все, кто только был в управлении — и пристав, и его помощник, и околоточный и даже несколько городовых — прыснули и начали неудержимо хохотать. Козодоев стоял среди них, пытаясь унять их, заговорить с ними, но они только махали на него руками, как бы умоляя по крайней мере молчать и не прибавлять ни слова, так как в противном случае они умрут от смеха.

Козодоеву оставалось ждать, пока у них пройдет этот припадок, и он терпеливо ждал, а затем, когда наступил момент, повторил то же самое, что сказал и в первую минуту.

Он просто спрашивал: что ему надо делать, чтобы достать такую бумагу, с которой его пустят в Италию? Полицейские чины начали было опять смеяться, но, поняв, наконец, что Козодоев говорит серьезно и что так или иначе это надо признать, наконец, вступили с ним в разговор.

В глубине души каждый из них заподозрил Козодоева в том, что он рехнулся, но, конечно, никто не сказал ему.

— Так в Италию! — сказал пристав. — Так, так. Это надо из губернии паспорт выхлопотать!

— Из губернии!

— Не иначе! От самого губернатора. И стоить это будет, милый ты мой сладкопевец, десять рублей, да за марки еще заплатишь. Как одна копейка! А, впрочем, ежели ты купец и, примерно, по своим коммерческим делам едешь, то можно и дешевле. Можно и совсем даром, только за марку заплатишь!

— Купец! Какой же я купец? — промолвил Козодоев.

— Это правда! Какой же ты купец? А для чего тебе в Италию?

— Я вам, господин пристав, по секрету скажу. Я хочу петь научиться.

— Петь? Ага! — И лицо пристава сделалось серьезней. Он, конечно, знал, каким голосом славился Козодоев, и вдруг ему стало понятным, что в его намерениях нет ничего смешного, а есть, напротив, здравый смысл.

Словом сказать, они разговорились, и Козодоев, чтобы снискать сочувствие пристава, откровенно рассказал ему, как было дело с того самого дня, когда в уездном городе М. давал концерт Иванов-Звенигородский.

— А ведь, я тебе скажу, что это не так уже глупо! Это, действительно, бывает, что люди одним голосом большие выгоды наживают! Когда я был помощником пристава в Киеве, — меня оттуда сюда приставом перевели — так приезжал один итальянский артист. И слыхал я, что ему за один вечер, что он попоет, по четыреста рублей платили. А откуда же у тебя деньги, чтоб ехать в Италию и учиться?

— Я за год собрал тридцать пять рублей! Раз в неделю обедал…

— Тридцать пять рублей! Эге! Разве это деньги? Я, конечно, никогда в Италию не ездил, а все-таки думаю, что на эти деньги далеко не уедешь…

— Господин пристав, может и не уедешь далеко, так в таком случае пешком дойдешь, а я и пешком дойду! Мне что? Мне лишь бы добраться… Ходят же люди пешком в Иерусалим.

— Так, так! Большая, значит, охота. Ну, вот что. Я поговорю с господином исправником. Я попрошу его, чтобы тебе дать аттестацию, как коммерческому человеку, тогда на паспорте ты много выиграешь. Приходи завтра.

На другой день его позвали к исправнику. И после длинного сочувственного разговора послали в губернию бумагу, в которой Козодоев рекомендовался коммерческим человеком.

Кончилось тем, что через неделю у Козодоева была в руках маленькая книжечка, и еще исправник, который был покровителем искусства, от себя дал ему три рубля. Он при этом сказал Козодоеву:

— Странный ты человек, Козодоев! С тридцатью пятью рублями стремишься, Бог знает, куда; а меж тем покидаешь место, на котором все же у тебя хоть корм был. Так сказать, журавля в небе ловишь, а синицу из рук выпускаешь. Но, конечно, я не говорю… Это бывает… Бывает, что человек из ничего в большие люди выходит. Это как кому назначено. Может быть, и тебе назначено что-нибудь такое. Может быть, ты когда-нибудь прославишь наш уездный город…

После этой сочувственной речи Козодоев счел своим долгом отпеть последнюю обедню в хоре, на которой по какому-то необъяснимому капризу судьбы певчие пели тот самый концерт Бортнянского, который так восхитил Иванова-Звенигородского. С необыкновенным чувством пропел Козодоев свое соло: «Бла- же-эн му-уж, бо-я-а-а-йся Господа»!

И так умильно звучал его голос, столько в нем было задушевности и нежности, что некоторые дамы плакали. А после обедни Козодоев сказал регенту:

— Прощайте, отец регент! Я уезжаю.

— Что-о? Куда это?

— И сам хорошо не знаю. А только прощайте.

Он нарочно ничего не сказал про Италию, чтоб не заставить регента рассмеяться так же, как смеялись в полиции. Тут он, избегая дальнейших расспросов повернулся и ушел, а регент подумал:

— Выпил, должно быть, вчера больше, чем следует, а нынче не успел опохмелиться, вот у него в голове все и перепуталось.

Однако, скоро всем стало достоверно известно, что солист соборного хора, Феодор Козодоев исчез из пределов уездного города.

IV.

Но прежде, чем покинуть пределы уездного города, Козодоев сделал еще один очень важный визит.

Знакомств в городе у него было очень много, потому что, в качестве солиста соборного хора, он занимал видное положение и был в некотором роде значительною птицей. Но далеко не все знакомые годились для того, чтобы с ними можно было поговорить об интересовавшем его деле.

А дело было в том, что Италия вместе с Миланом все-таки были для него пустые звуки. Повертел он в руках свою тоненькую книжку, которую прислали ему из губернского города, перелистал раз с десяток, но нигде в ней не нашел никаких указаний на то, что такое Италия, что такое Милан и какого направления следует ему держаться, чтобы достигнуть этих неведомых стран.

Сходил он еще на вокзал который отстоял от города в двух верстах. Он знал, что там на стенах развешены большие листы с расписанием поездов и ему казалось естественным что, раз существуют на свете страна Италия и город Милан, то они, хотя ненароком, должны встретиться где-нибудь из этих листов.

Пришел он на вокзал и часа два тщательно изучал все расписания. Сперва он посвятил свое время «сызрано-вяземской» дороги, потом «грязе-царицынской», затем «ряжско-моршанской», потом «московско-ярославской», затем, при помощи своей не весьма большой грамотности, проштудировал еще с десяток родных дорог, но, как на ни в одной из них не нашел ни Италии, ни Милана.

Он вышел из терпения и сказал себе в душе: «нет, должно быть, это где-нибудь в другом месте». Тут попался ему знакомый кондуктор, который, проходя мимо него ужасно торопливо, потому что поезд, с которым он ехал, отходил через пять минут, все же сделал ему честь и приподнял фуражку. Козодоев остановил его.

— Ах, здравствуйте, — сказал он, — сделайте мне пожалуйста такое одолжение… будьте так любезны…

— А! Козодоев! — наскоро промолвил кондуктор, — очень приятно! Извините, я спешу…

— Только всего два слова! — сказал Козодоев и при этом для верности взял его за рукав. — Вы вот все ездите по разным городам. Скажите, где находится город Милан?

— Милан? — кондуктор покачал головой. — Вам, должно быть, приснился такой город, Козодоев. Такого города нигде нет… Разве, может быть, где-нибудь в Азии или в Америке…

— Нет, есть такой город… — с убеждением заявил Козодоев.

— Позвольте. Может быть, вы смешали? Может быть, вам надо станцию Милашкино, а вы говорите Милан. Это есть. Одиннадцатая станция отсюда. С буфетом!..

— Нет, нет. Милан, а не Милашкино… А Италия? Может быть, вы знаете, где Италия?

— Италия? Это другое дело! Италию всякий дурак знает.

— Неужели? Так вы знаете? Где же она? Как в нее надо ехать?

— А как ехать — этого я вам не могу сказать. Это надо сперва поехать за границу.

— А это как?

— Точно не могу вам сказать. Извините, Козодоев, вот уже второй звонок. Сейчас будет третий.

И он ушел. Тогда Козодоев, отчаявшись узнать здесь что-нибудь дельное, придумал особую мысль. В числе его знакомых состоял надзиратель местной прогимназии, по имени Казаков. Этот человек почти каждое воскресенье приходил в собор, замыкая собою торжественное шествие учеников прогимназии, которые шли попарно, и в такие минуты он казался Козодоеву необыкновенно ученым человеком. Бывает такой наружный вид у людей что они, хотя бы только всего торговали мукой или шили сапоги, почему-то кажутся учеными, разумеется, пока не заговорят.

Но Казбеков мукой не торговал и сапог не шил, а состоял при ученом деле. Так что относительно его нельзя сказать ничего подобного. К нему-то Козодоев и пошел.

Знакомство их было больше уличное и церковное. В церкви Казбеков любил слушать. Kозодоева, когда тот пел; а на улице случалось, что они встретятся, и тогда Козодоев почтительно приподымет фуражку, а Казбеков скажет:

— А, Козодоев! Очень рад! У вас отличный голос! Ну, какой же концерт будете петь в будущее воскресенье?

Козодоев отвечал, если знал. Казбеков прибавлял: — Приду, непременно приду! У вас великолепный голос, Козодоев!

После этого они прощались и расставались. Поэтому Казбеков, который по случаю воскресенья был свободен и сидел дома, несколько удивился, увидев у себя солиста соборного хора, того самого солиста, который еще сегодня в последний раз выделывал свое знаменитое соло.

— А, Козодоев! Очень рад! У вас отличный голос!.. — сказал, было, он по привычке, но тотчас сообразил, что Козодоев у него в гостях и потому надо еще что-нибудь прибавить; он и прибавил: — Прошу садиться!

Козодоев сел и так как он вообще был не мастер на лишние слова и пел гораздо лучше, чем говорил, то и заявил прямо:

— Я к вам с просьбой, господин Казбеков. Вы человек ученый…

— Я-то? — спросил Казбеков. — Признаюсь, первый раз об этом слышу.

— Ну как же нет? Вы очень даже ученый человек. Это по всему видно. Так вот в чем моя просьба: будьте так добры, объясните мне, где это находится город Милан?

— Милан? Ну, для этого, господин Козодоев, у меня действительно учености хватит. Милан находится в Италии.

— Это я и сам знаю! — сказал Козодоев.

— Ну, значит, мы с вами знаем одно и то же.

— А Италия-то где?

— А Италия, господин Козодоев, в Европе.

— Вот оно что! Ну, а Европа же эта самая где будет?

— Да будет там же, где и была, полагаю я. На земном шаре…

— Гм… Да ведь земной шар, господин Казбеков, это так себе, для красного словца говорится. А собственно никакого шара, я думаю, и нет…

— Ну, это, знаете, смотря на чей взгляд! — ответил Казбеков, очевидно поняв, что по столь ученому вопросу с Козодоевым спорить не приходится.

— Так где же это будет? — продолжал спрашивать Козодоев.

— Это Европа-то? Да мы с вами, господин Козодоев, в Европе и сидим.

— То есть как?

— Да то есть так.

— Значит, Италия это — близко?

— Ну, не так-то уж. Да вам зачем Италия-то понадобилась?

— Вы только, господин Казбеков, никому не говорите. То есть можете даже говорить, только не сегодня и не завтра, а уж послезавтра. Я вам объясню. Я в Милан собираюсь ехать, петь учиться…

Казбеков в первую минуту удивился, но потом подумал, что в сущности это в порядке вещей. Отчего же Козодоеву, обладающему прекрасным голосом, не поучиться петь в Италии, а далее, постигнув всю его учебную первобытность, он вынес из другой комнаты глобус и прочитал ему краткую лекцию о земле затем достал атлас и самым точным образом рассказал, как Козодоев должен ехать, в каких больших городах останавливаться и прочее.