Судьба

I

Уже по кибитке можно было узнать, кто приехал. Во всем уезде не было ни у кого такого экипажа, как у скирдинского батюшки, о. Мартирия. Он изобрел его сам и перед тем, как заказать, дал городскому кузнецу самые точные и подробные указания; когда же произведение было готово, он нарек ему имя, которое как нельзя более подходило к нему. «Вот уж поистине фантасмагория!» — воскликнул он, любуясь своим созданием. Да так с тех пор и осталось за ним это название, и всякий, завидев издали удивительную кибитку, восклицал: «А, вон фантасмагория о. Мартирия едет!»

Это был недлинный, но очень широкий и высокий ящик, выкрашенный в цвет свежей малины. Над ящиком возвышался кожаный верх во всю его длину, с маленькими окошечками по бокам и сзади. Влезать в него надо было с дышла, и это не представляло больших затруднений, но зато, раз попавши туда, уже трудно было выбраться, так как внутренность его представляла глубокую яму, устланную мягкой периной и подушками.

Впрочем, в кибитке этой, со времени ее создания в городской кузнице, не ездил ни один человек, кроме самого о. Мартирия да его кучера Терешки, ноги которого болтались на воздухе, так что он ими свободно поощрял лошадей, вместо кнута. Она была и заказана применительно к чрезвычайному росту и толщине о. Мартирия, что, вместе взятое, давало его телу слишком много веса, а это обстоятельство во время продолжительных путешествий из города в Скирды заставляло его предпочитать горизонтальное положение всякому другому.

Таким образом, когда кибитка остановилась у ворот малеевского батюшки, о. Якова, все тотчас же поняли, что приехал скирдинский поп. Поняли это не только матушка, надрезывавшая в это время ветви у кустов в палисаднике, кухарка, изо всех сил, старавшаяся поймать курицу для супа, кучер Андрей, несший вязку сена в конюшню, но и собаки, расположившиеся во всех углах двора, где только была тень, — они не шелохнулись и не издали ни звука.

Но несмотря на то, что о. Мартирий всегда был, желанным гостем у о. Якова, ни матушка, ни кухарка, ни кучер не оставили своих занятий и не двинулись с места, чтобы выразить какие-нибудь признаки гостеприимства, — и единственной причиной этого было устройство кибитки о. Мартирия.

О. Мартирий приехал, это так. Но от этого момента до того, когда он появится во дворе, было еще далеко. Ведь ему надо еще выбраться из кибитки, а это дело не легкое. За это время матушка успеет срезать десятка два сухих ветвей, Андрей — отнести в конюшню и положить в ясли сено, кухарка — поймать курицу, чтоб подать ее на обед самому же о. Мартирию, аппетит которого давно уже вошел в поговорку среди уездного духовенства.

Кибитка остановилась у палисадника. Терешка неторопливо спустил обе ноги на дышло, потом, упираясь одной рукой в ящик экипажа, а другой — в спину лошади, слез на землю, положил кнут, опустил поводья и привязал лошадей к изгороди; затем опять подошел к кибитке, всунул голову под крышу и промолвил

— Батюшка! о. Мартирий! Приехали!

Тогда в кибитке началось движение. О. Мартирий отогнал от себя дорожную дремоту, потянулся, протер глаза и поднялся, а затем начал вылезать при помощи Терешки. И вот, когда его гигантские ноги, обутые в высокие сапоги, выглянули на свет, собаки сочли своевременным подняться со своих мест, лениво вытянуться и лениво же выйти за ворота, чтоб приветствовать гостя ласковым движением хвостов. Когда же из кибитки выдвинулась широкая спина о. Мартирия, и матушка подошла поближе и обратилась к Терешке с шутливою речью:

— Это ты медведя, что ли, привез к нам, Терешка, а? Должно быть, что так… Да нет, что-то не похоже… Эге-ге! (в это время показалась голова с черными растрепанными кудрями). Да это, кажись, духовное лицо! Так и есть. Здравствуйте, о. Мартирий!

Уже один этот тон, достаточно показывает, что с о. Мартирием здесь обращались запросто, по-приятельски. Так оно и было, да иначе и быть не могло, так как матушка знала его еще семинаристом, когда он был и статен, и тонок, и благообразен, принимала участие в приискании ему невесты, присутствовала на его свадьбе, а к несчастию — скоро и на похоронах его жены, и на ее глазах о. Мартирий растолстел с горя, до тех размеров, какие даже в духовном сословии считались чрезвычайными.

И, вылезая из кибитки, кряхтя и обливаясь потом, о. Мартирий слышал ласково-шутливый голос матушки и улыбался себе в усы. Когда же он, наконец, очутился на твердой земле, то первым делом приложился к пухлой и мягкой ручке матушки, а потом издал глубокий вздох, в котором выразилась вся тягота жизни непомерно толстого человека.

— Пфу-у! Доброго здоровья, Марина Лукинична.

— Вы это из города?

— Из самого.

— Заснули, должно быть, о. Мартирий?

— Да как же. Дорога, я вам скажу, такая, будто тебя за грехи в ад везут… Так тебя из стороны в сторону и качает: ну, и укачало… А о. Яков дома?

— Хоронить поехал. Тут один хуторянин, может, знали, Семен Крыга, помер… Да уж скоро, я думаю, вернется. Ну, пойдемте же в дом, о. Мартирий. А ты Терешка, заезжай во двор, да распряги лошадей, да сена им дай. У нас сено свежее, только что накосили… Эй, Андрей, отвори ворота! Пойдемте, о. Мартирий…

Матушка была высокого роста и далеко не бедной комплекции, но рядом с о. Мартирием, когда они шли через двор к крыльцу, она казалась тоненькой. Она расспрашивала его о том, что нового в городе, а о. Мартирий как-то загадочно не отвечал прямо на вопрос, а неопределенно махал рукой и говорил:

— Э, что ж там может быть такого? Все стоит на старых местах. Ну, да погодите, все расскажу… Дайте дух перевести.

И матушка чувствовала, что у него что-то есть, но более не приставала к нему с расспросами. Есть вещи, которые нельзя рассказывать так себе, зря. Они теряют весь свой смысл, если говорятся без соответствующей обстановки. А когда обстановка налицо, они как бы сами себя рассказывают.

А что о. Мартирий заехал неспроста, это было видно по всему. Говоря о надеждах на урожай в Скирдах, он раза три осведомился о том, скоро ли приедет о. Яков, — очевидно, для настоящего рассказа необходимо было присутствие о. Якова, — а когда они вошли в дом, то он, по-видимому, без всякого повода, спросил:

— Ну, что же, как ваш молодец?.. Не женили его еще, а?

Матушка слегка удивилась.

— Зачем же этак-то торопиться, о. Мартирий? — промолвила она. — Нашему Васеньке всего только девятнадцать годков…

— Гм!.. Оно, конечно… Ну, а все же того… Не мешало бы…

Матушка подумала: «Неспроста, неспроста это… уж не приглядел ли он невесту?»

Но мимоходом она позаботилась об устроении обстановки, шепнув горничной девке Аксюшке несколько слов, результатом которых было постепенное появление на столе: скатерти, тарелок, вилок с ножами, графинчика с полынной настойкой, селедки, маслин, вяленого рыбца, холодной курицы, куска вчерашнего пирога и вообще всего того, что носит название «легкой закуски».

— И зачем это вы беспокоитесь, матушка? — оказал о. Мартирий, — и совсем этого не надо…

И при этом весьма доброжелательно посмотрел на вяленого рыбца, к которому питал необычайную слабость.

— А уж это мое хозяйское дело, о. Мартирий! — возразила матушка таким тоном, как будто не знала его слабости и хотела заставить его принести маленькую жертву и съесть рыбца.

Сама же она, между тем, выглядывала в окошко, с нетерпением поджидая о. Якова, так как была уже окончательно уверена, что у о. Мартирия «что-то есть».

В раскрытое окно пахнула струя свежего весеннего воздуха. О. Мартирий, испросив позволения у хозяйки, снял рясу и расстегнул ворот кафтана. Он развалился на диване и наслаждался прохладой, которой, очевидно, не было в глубине кибитки. Послышался гул; к воротам подъехала мужицкая повозка, в которой привезли с хутора о. Якова и дьячка, но этот последний, захватив с собой узел с облачением, тотчас, пошел домой.

— А у нас гость! — кликнула матушка в окно.

— Да уж я вижу — фантасмагория стоит!.. — смеясь, ответил батюшка. — Пошли-ка Аксинью забрать хлеб. И тут еще сыру овечьего мне пожертвовали. Вот и угостим о. Мартирия.

Через минуту в комнату вошел о. Яков. Он был человек умеренного сложения и терял во всем не только перед о. Мартирием (перед которым он казался как бы несуществующим), но и перед матушкой. Зато у него была славная борода, — длинная, широкая, седая, придававшая ему вид какого-то величия. Он был гораздо старше о. Мартирия, у которого не было еще ни одной седины.

— Ну, садитесь же за стол, о. Мартирий! — сказала матушка после того, как иереи поцеловались и обменялись словесными приветствиями. Она, со свойственной ей выдержкой, сохраняла вид спокойствия, но в душе у нее кипело желание поскорее узнать то «нечто», которое о. Мартирий привез из города и хранил до приезда о. Якова.

Так как обстановка на столе уже была полная, то о. Мартирий внял приглашению матушки, поднялся, помолился на образа и сел за стол.

— Экие у вас рыбцы удивительные! — сказал он, закусывая после водки рыбцом. — И откуда вы их только достаете? — Потом он обратился к хозяину: — Вам, о. Яков, кланяется о. благочинный… Он скоро будет у вас…

— Что ж, милости просим… У меня всегда все в исправности… — ответил о. Яков, поняв это в том смысле, что благочинный желает произвести у него ревизию.

— Нет, не о том… Тут совсем другое…

«Ага, я так и думала!» — промелькнуло в голове матушки. А о. Мартирий, не желавший все интересные вести выложить сразу, продолжал цедить понемногу:

— Я к нему заехал по делу… У нас, как вы знаете, с о. Петром нелады идут… Ах, знаете, нет хуже, как два священника в одном приходе. Вот уж я вам завидую, о. Яков, что вы себе — один…

— Так что же отец-то благочинный? — не выдержала матушка и спросила-таки.

— Да… так я, говорю, заехал по делу. Ну, поговорили мы о своем, выпил я у него чаю и прочее… Вот он мне и говорит: вы, говорит, будете у о. Якова? Я говорю: не имел, говорю, в виду, но, ежели надо, могу заехать. Мне почти по дороге, небольшой крюк, говорю… Нет, матушка вы прямо волшебница. Нигде такого рыбца не едал, как у вас… Уж вы меня научите, где доставать…

— Я вам, о. Мартирий, десяточек в вашу фантасмагорию положу… — сказала, матушка, как бы желая этой невинной взяткой поощрить его к более краткому изложению.

— Ну, зачем же вам беспокоиться?.. А впрочем — спасибо. Потому что рыбцы действительно того… необыкновенные рыбцы… Да. Так я говорю: заеду к о. Якову. — А что, говорит о. благочинный, не знаете, женили они своего сына?

— Женили? Василья? — с удивлением переспросил о. Яков. — С чего же это он? Василий совсем еще дитя…

— Ну, как вам сказать… Оно, конечно… так ведь это ж не я, а о. благочинный спросил. Я говорю: кажись, нет еще. А он говорит: так вы скажите о. Якову, что ежели он сына поторопится женить, то из этого может выйти благо…

— Благо, говорите? — с большим участием спросил о. Яков.

— Да, о. благочинный сказал так. Передайте, говорит, о. Якову, что через две недели преосвященный владыка путешествие по епархии совершать намеревается, и еще вчерашнего дня меня к себе призывали, и спрашивал, — это, то есть о. благочинного. Я, говорит, желал бы в Троицком монастыре торжественное богослужение отправить и кого-нибудь в сан рукоположить, так не имеется ли кого достойного? О. благочинный просил времени подумать, а вам велел передать, что ежели б ваш сын был женат, так он бы его владыке к дьяконскому сану представил…

— Да что вы говорите? — воскликнула матушка, как бы не веря ни о. Мартирию, ни своим собственным ушам.

— Я, матушка, за что купил, за то и продаю! — скромно ответил о. Мартирий. — Как о. благочинный мне сказал, так и вам говорю. О. благочинный к о. Якову большое расположение имеет; это, я думаю, вам небезызвестно… И случай действительно редкий. За вакансией дело не станет; хотя бы и у нас в Скирдах…

— Чего же лучше? — промолвила матушка. — Ты как полагаешь, о. Яков?

О. Яков, до сих пор молчал, потому что не был так экспансивен, как матушка. Сообщение о. Мартирия ему было так же приятно, как и ей, но он ко всякому делу прежде всего прилагал свой, приобретенный долгой жизнью, скептицизм. О. Мартирий, конечно, человек добрый и искренно расположен к нему, но по части передачи известий не особенно надежен. Голова его редко бывает в том состоянии, в каком создал ее Бог: большею частью он или слегка выпил, или слегка в похмелье. Можно предположить, что, отправляясь к о. благочинному, как к начальству, он поудержался от возлияний, но нельзя быть в этом уверенным. О. благочинный мог говорить что-нибудь такое, например, высказывать желание услужить о. Якову или сожаление по поводу того, что у него, о. Якова, такая неудача с сыном, — ну, а о. Мартирий прибавил еще своего доброжелательства, бессознательно украсил не совсем трезвой фантазией, и вышло нечто очень приятное. А то еще могло и так случиться: ехал о. Мартирий в своей кибитке, и ему все это приснилось.

Поэтому он и на вопрос матушки ответил очень осторожно:

— Ежели бы устами о. благочинного, как говорится, да мед бы пить… Что-то уж очень это хорошо, о. Мартирий.

— И я не говорю, что худо! — подтвердил о. Мартирий и затем, взглянув в глаза о. Якова и прочитав в них сомнение, он прибавил: — Вижу, вижу, о. Яков, ваши мысли… Вы думаете: уж не с пьяных ли глаз это примерещилось о. Мартирию, а?

О. Яков смутился. Ведь, в сущности, он почти так думал. Но надо было опровергнуть.

— Нет, не то, о. Мартирий… А как бы вам сказать… Очень уж это лестно выходит… как сон… Ну, и не верится…

— Рассказывайте! Наверно так подумали. Только я вам скажу, о. Яков, не сомневайтесь. Оно, действительно, бывает, что со мной иной раз случается этакое… не отрицаю. Но на сей раз ничего такого не было… То есть ни в одном глазу. Истинно вам говорю это. И совет вам мой таков: вам к о. благочинному самолично съездить и окончательно поговорить. А там как хотите…

— А само собою съездить. Непременно съезди, о. Яков! — воскликнула матушка.

Она ни на минуту не сомневалась в достоверности известий о. Мартирия. Благо, которое, по его словам, предстояло ее сыну, ослепило ее.

Что же касается о. Якова, то он до конца выдержал свой характер и на советы о. Мартирия отвечал: «подумаю», «оно, конечно», «а все-таки сперва надо известить», словом, вел себя таким образом, что о. Мартирию показалось, будто дьяконство для своего сына он не считает таким уж великим благом. И он слегка даже обиделся и заторопился ехать.

«Бог знает, — думал он, — считаешь, что принесешь человеку великую радость, и большой крюк для этого делаешь, а ему как будто все равно».

Напрасно матушка оставляла его обедать, — он выдумал какую-то требу, которая будто бы призывала его. Единственное, от чего он не мог отказаться, несмотря на оскорбленную гордость, это от десятка рыбцов, которые прежде него полезли в кибитку.

Впрочем, надо сказать, что, прощаясь с хозяевами, о. Мартирий не обнаружил ни раздражения, ни обидчивости. Он даже воспользовался минутным отсутствием о. Якова, подошел к матушке, с которой у него были вообще более доверчивые отношения, и чрезвычайно конфиденциально спросил:

— Ну, а ежели, в случае чего… невесту в предмете имеете?

— Н-нет… Так, чтобы иметь определенно… Нет! — почему-то не очень уверенно ответила матушка.

— Так вот же вам: приезжайте ко мне в Скирды, и мы там поговорим. Только с сыном Василием приезжайте…

— Что же у вас, о. Мартирий? Вы уж говорите прямо…

— Дьякона Порфирия Благоволенского помните? Лет восемь как помер… В Скирдах служил. Так вот его дочка, Лизанька… Сиротка круглая, да это ничего… Сердце доброе, и из себя красива… Вот увидите. Хорошая пара будет… Спасибо мне скажете…

В это время из кабинета вышел о. Яков и, шутя, заметил:

— А вы уже мою матушку исповедуете, о. Мартирий? Какие тут у вас секреты?

Но о. Мартирий, после того как усомнились в достоверности его известий и недостаточно оценили сделанный им из дружбы большой крюк, не доверял о. Якову. Поэтому он сказал:

— Нет это мы так… Насчет рыбцов секретничаем…

А матушка, как бы молчаливо присоединившись к заговору, ничего не возразила.

И о. Мартирий забрался в свою фантасмагорию и уехал.

II

Когда кибитка, проехав сотни две шагов, повернула направо и скрылась за углом дома, матушка посмотрела на о. Якова и воскликнула дрожащим от волнения голосом:

— Ох, даже не верится!

— То-то и оно, что не верится… — с чрезвычайной серьезностью ответил о. Яков. — Ежели б о. благочинный хотел передать такое дело, то не о. Мартирия выбрал бы… О. Мартирий хороший человек, но слаб… Вот оно что…

— Как же мы будем, о. Яков?

— Да ничего не поделаешь. Надо ехать в город… Вели запрягать…

— А надо… Кто ж его знает? А вдруг и в самом деле…

— Не верится, не верится… Ну, а все же, — как бы сам с собой размышляя, говорил о. Яков. — Ежели бы такое счастье, чтобы Василия в люди определить, так уж не знаю… чего бы я только ни сделал… А ты вот что, матушка, вели запрягать, да не забудь положить в бричку для о. благочинного гостинца, уж ты лучше знаешь там, чего… Что ж! Почему бы и не так? На преосвященного владыку иногда этакое благорасположение находит… А о. благочинный в большом доверии у него… Ну, и к нам, хорош. Почему же бы и не так? Бог наказал нас Васильем, ну, а теперь, может, и помиловать хочет.

Матушка не теряла времени и тотчас же велела Андрею запрягать, сама же отправилась в погреб, пригласила туда кухарку и там устроила с нею маленький хозяйственный совет. Затем произошло извлечение изрядного куска свежего творогу из-под деревянного круга, придавленного тяжелым камнем, светло-желтого майского масла из огромной макитры и целого окорока, мирно висевшего у потолка. В то же время Аксинья успела изловить индюшку, безжалостно лишить ее жизни, облить затем кипятком, снять с нее перья и вообще придать ей настолько благообразный вид, чтобы ей не стыдно было появиться в доме о. благочинного. Все это было заключено в рогожу и уложено в ящик, в задней части брички, когда Андрей подкатил на ней к крыльцу.

О. Яков вышел в рясе и в черной поярковой шляпе, а в руках вынес высокую круглую жестяную коробку, в которой заключалась бархатная камилавка. Этот головной убор он оберегал от пыли и потому решил надеть его только при въезде в город. На прощанье он сказал матушке:

— Только, ради Бога, ничего ты не говори Василью… Знаешь, может, все еще окончится пуфом… Зачем смущать его душу? Уж ты удержи свой язык.

— Ну, что ты, о. Яков? С чего бы это я стала? Неужели я не знаю? — ответила матушка.

Но едва бричка выехала со двора, как матушка почувствовала неотразимую потребность дать такой или иной ход делу. Если о. Мартирий немного и приукрасил, то все же что-нибудь было. Ну, может быть, благочинный только намекнул, так уж о. Яков до чего-нибудь договорится. А сидеть вот так и ждать его возвращения из города, и ничего не предпринять, — это было свыше ее сил.

И первое ее душевное движении клонилось к тому, чтобы нарушить завет о. Якова.

— Послушай, Аксинья, ты не видала паныча? — спросила она у горничной.

— А где ж мне их видеть? — ответила Аксинья, в языке которой вообще не существовало ни «да», ни «нет», а заменялись они какими-то полувопросительными отрицаниями и утверждениями.

— Гм!.. Куда ж он девался?

— Да должно быть не на току ли они, в соломе спят… Где же им больше быть?..

Это было правдоподобно. Солома на току или, в последние дни, свежее, еще даже не утратившее зеленого цвета, сено — были постоянным ложем единственного сына о. Якова и матушки, того самого сына, посредством которого, по словам о Якова, Бог наказал их, и посредством него же теперь хотел их помиловать.

Он полюбил это место с первого же дня после своего прибытия из семинарии, где пришли к заключению о его окончательной неспособности воспринимать науки. Это было прошлым летом. Тогда на току стояли скирды хлеба и соломы, и шла молотьба. Василий находил звук цепов весьма мелодичным и, зарывшись в солому с головой, засыпал под эти звуки, как будто они были волшебной музыкой. Когда наступила зима, ему пришлось отказаться от этого блаженства и заменить лоно природы крепко нагретой лежанкой, а музыку цепов — мурлыканьем жирного матушкина кота. Впрочем, суть дела не изменялась, и здесь ему спалось так же хорошо, как и в соломе, под жаркими лучами летнего солнца. Но вот, пришла весна, лучи солнца опять сделались теплыми, на току появился стог нового сена, и Василий снова переселился, как он говорил, на дачу. Никогда ни в одном положении он не чувствовал себя так хорошо, как в этом. Казалось, что за пять лет семинарской жизни, не принесшей никаких плодов, он ни разу не высыпался как следует и теперь хотел это наверстать. Казалось также, что ничто из окружающего мира его не заботило; жизнь как бы проходила мимо него, не задев его вовсе. Он смотрел на все своими спокойными, как бы застывшими в одной думе, глазами, и ничто его не волновало: ни постоянные укоры со стороны о. Якова за то, что он не оправдал возлагавшихся на него надежд и не захотел учиться, ни молчаливые, исполненные любви и жалости, взгляды матушки, ни сочувственные киванья головой знакомых, словом — решительно ничто.

Матушка в глубине души чувствовала, что нарушает завет о. Якова, и потому все ее дальнейшие действия в этот день имели вид тайны. Казалось бы, было очень простым делом послать ту же самую Аксюшу на ток, чтобы разбудить Висилья. Но у нее было такое ощущение, что в таком случае, она как бы и Аксюшу посвятит в тайну, и она предпочла обойтись без ее услуг.

Надо было пройти через довольно обширный двор, миновать сарай и конюшню. Приотворив дощатые ворота, матушка устроила для себя небольшую щель и пролезла в нее с некоторым усилием.

От прошлогодней соломы остался только небольшой холмик. Круглый ток (гумно) слегка порос молодым бурьяном. Неподалеку от него стояла пришедшая в негодность повозка с одним колесом, со свалившимся на сторону ящиком. Все это вместе могло бы представить довольно печальный вид, если бы из-за повозки весело и молодо не выглядывал жирный коренастый стог, свежего зеленого сена, от которого еще веяло ароматом поля, если бы надо всем этим по бледно голубому небу не плыло яркое весеннее солнце, щедро разливавшее по земле тепло и свет.

Вокруг стога было рассыпано много сена, — очевидно, был урожай, и им не дорожили. Матушка обогнула стог, и пошла к тому месту, где от него падала короткая тень. Тут, вытянувшись во весь рост, лежал на спине детина. Голова его уж вышла из пределов тени, и лицо было предоставлено в полное распоряжение мухам, — но сон его был так сладок, что спящий этого не замечал.

Матушка остановилась и с улыбкой посмотрела на свое детище. Хотя она и разделяла мнение о. Якова, что посредством Василья их наказал Бог, тем не менее смотрела на него с бесконечной нежностью. Даже в качестве Божия наказания и при всех своих несовершенствах, Васенька был для нее самым дорогим существом на свете, и — надо сознаться! — сам о. Яков — увы! — стоял в ее сердце вторым номером после него.

Василий обладал большим ростом матушки, и лицо его носило на себе все ее черты. Те же большие серые глаза, только не наделенные такой подвижностью и той проницательностью, которая дается лишь жизненным опытом; те же густые темные брови, ровный, немного больше, чем следует, широкий нос, красиво очерченный рот; в общем Василий был красив и хорошо сложен, только держался мешком и все смотрел куда-то в сторону. Усы у него еще только собирались расти, а на подбородке и щеках пробивалась негустая светлая бородка. Зато голова его была украшена чудными русыми кудрями, а на щеках, нагретых солнцем, играл яркий румянец.

— Вася, Василий! — осторожно, чтобы не испугать его, кликнула матушка, но тот, разумеется, не откликнулся. Она повторила погромче, но, в конце концов, пришла к заключению, что его надо растолкать. Тогда она наклонилась к нему, протянула руку, прогнала с его лица, мух и погладила его кудри.

Василий открыл глаза, но солнечные лучи заставили его тотчас же закрыть их. Когда глаза открылись вторично, то выразили крайнее недоумение по поводу того, что кому-то понадобилось нарушать его покой, и что, следовательно, кто-то может иметь в нем какую-то надобность. Это было странно. Когда, около года назад, он вернулся из семинарии в качестве неспособного к ученью юноши, о. Яков предпринял ряд попыток, чтобы приставить его к какому-нибудь делу. Пробовал Василий учить детей, но оказалось, что он решительно не умеет передать им те немногие знания, которые у него были; недели три он сидел в городе в какой-то канцелярии, над бумагами, но, переписывая их, он не видел строчек, хотя и смотрел на них, а мысли его витали где-то в беспредметном пространстве, и от этого он пропускал не только буквы, слоги и слова, но целые строчки, целые страницы. Разумеется, его оттуда взяли и посадили дома за переписку метрических книг. Но тут уж произошло нечто невозможное: родившиеся тотчас умерли, умершие были обвенчаны, а над вступившими в брак был, совершен обряд погребения. Все перепутал Василий.

— Нет, — сказал о. Яков, — ничего из тебя не выйдет. Одна только скорбь! — И предоставил Василья самому себе. С тех пор его не беспокоили, и Василий привык к мысли, что он существо, никому и ни на что не нужное, рожденное на свет как-то по ошибке, вместо кого-то другого. И он бродил по полям, голова его была полна неопределенных мечтаний, — о чем? этого он ни за что не смог бы определить, — о чем-то лучшем, чем ученье в семинарии, чем учительство в школе, переписка бумаг в канцелярии, и вообще — чем его земное существование. А когда ему это надоедало, он зарывался в солому или на печку, смотря по времени года, и спал.

— Будет, тебе спать Вася! — промолвила матушка. — Все ты спишь, да спишь…

— Это вы, мамаша? — спросил, Василий, подняв голову и спину, но оставаясь на сене с протянутыми ногами — А что, разве что-нибудь такое, а? — Он протирал, глаза и, с просонков, выражался еще не совсем ясно.

— Да нет, ничего такого… Приезжал о, Мартирий…

— О Мартирий? Гм!.. Ну, так что ж? Уехал? — молвил, Василий, которому это, впрочем, было решительно все равно.

— Уехал… И знаешь, что он сказал? Вам, говорит, пора вашего Васеньку женить… И не то чтобы шутил, а серьезно…

— Женить? Зачем же это?

— А видишь… — Матушка тоже села на сене и придвинулась к нему ближе. — Видишь, это он не от себя, а от о. благочинного. Архиерей по епархии будет ездить и хочет в Троицком монастыре кого-нибудь посвятить… Так о. благочинный и велел сказать о. Якову, что если б тебя женили, так он тебя к дьяконству представил бы…

— К дьяконству? — переспросил Василий. — Отчего ж меня? Разве мало народу для этого?

— Народу-то найдется, сколько угодно желающих, а только о. благочинный хочет нам приятное сделать… Что ж, Васенька, это дело хорошее… И о. Мартирий говорит, что у них в Скирдах ваканция есть… Оно близко… А что ты молод, так это даже хорошо: греха меньше. Я вот, думаю насчет невесты. Есть одна на примете, да только не знаю, как ты…

— А, уже есть? — спросил Василий.

— Да, был разговор… Только что она простая, необразованная… Да зачем тебе образованность? А девица красивая, и хорошее приданое можно взять… Гончаря на хуторах знаешь?

— Мотря?

— Ну, да. Его дочка. Она пойдет с удовольствием. Гончарь — мужик богатый. У него одной земли сто десятин, а сад какой! Мельница есть… А дочка-то у него одна… Как ты думаешь?

— Мне все равно, мамаша… Как хотите, так и сделаю…

— Вот и хорошо… А то о. Мартирий говорит, что у него на примете сиротка, есть, покойного Благоволенского дочка… Лизанька… Ну, что ж? У нее за душой ничего. На что такую брать? По крайности, жена в дом готовое хозяйство принесет… А ты все-таки подумай над этим, Васенька… О. Яков поехал в город к благочинному по этому самому делу… Так пораздумай себе, а я схожу к Марье Дмитриевне. Дело есть…

Матушка поднялась и пошла в дом Она узнала то, что ей было надо. Женить Васеньку на дочери богатого Гончаря — эта мысль давно не давала ей покою. Гончарь к ним ездил часто и всегда привозил с собой либо мешок жита, либо меру яблок, или других плодов, либо свежей, только что пойманной рыбы… Мужик он был тароватый, разговорчивый, любивший выпить, но никогда не допускавший свою голову до одурения. У него тоже давненько уже копошилась в голове честолюбивая мечта выдать дочку за поповского сына и сделаться родней батюшке, и этими одинаковыми мыслями они нередко обменивались с матушкой, высказывая их, однакож, тончайшими намеками. Гончарь, например, говорил: «Э, что гроши! Гроши — прах. Я не знаю… Кажись, все свои гроши отдал бы за то, чтобы у меня была почтенная родня. Говорю вам, матушка, гроши мне даже не радость. Что гроши, когда ты есть мужик, и дети твои мужиками будут, мужиками и помрут?»

А матушка отвечала ему:

— Нет, этого не говорите, Кондрат Терентьич. Вы даже очень можете возвыситься. С таким человеком, как вы, всякому приятно родство иметь… Что ж звание? Вот у нас, примерно, звание, — а все же сына в люди никак вывести не можем… Средства наши малые. Ежели бы со средствами, конечно, многого можно бы добиться…

— Это вы опять же насчет грошей? Хе? Да я бы отвалил их, сколько надобно, и не поморщился бы…

Посторонний человек, пожалуй, подумал бы, что они разговаривают так себе, чтобы время провести, но Гончарь и матушка отлично понимали друг друга и знали, что говорят не на ветер. Ну, а теперь пришло время заговорить об этом уж прямо, и с этой-то целью матушка пошла к Марье Дмитриевне.

Марья Дмитриевна была просто — Марья Дмитриевна, у нее не было другого прозвания. По всей вероятности, в свое время оно было, но потом утратилось. Есть люди очень известные, всякий уличный мальчишка знает, где они живут, куда ходят в гости, кто к ним ходит, когда и что они едят, когда спать ложатся, — но никому неизвестно с достоверностью, кто они такие. Марья Дмитриевна когда-то была ключницей у местных панов, когда они еще были панами и владельцами Малеевки. Но это давно уже кончилось, паны разорились, утратили Малеевку и разошлись по белому свету, и от былого величия их уцелела чуть ли не одна только Марья Дмитриевна. Жила она «своими средствами», — то есть, ничего не делая, если не считать кормления кур, голубей, гусей и прочей домашней птицы. В селе был у нее домишко, и все знали, что она — вдова; но когда она стала вдовой и кто был ее муж, — этого никто не знал, потому что вдовство она принесла с собой в Малеевку.

Но так как Марья Дмитриевна ничего не делала и по воскресеньям ходила в церковь в дамской шляпке с длинными лентами, то она естественно причислялась к деревенской аристократии. С другой стороны, так как матушка была приблизительно в таком же положении, с той только разницей, что носила шляпку без лент, — то между ними была дружба. Марья Дмитриевна сочувствовала всем начинаниям матушки и, разумеется, давно была осведомлена насчет ее надежд на Гончаря, и, конечно, матушка не могла доставить ей большего удовольствия, как сообщив ей о том, что настало время надеждам перейти в действительность. Мы не будем рассказывать, как произошло это свидание, потому что во-первых, оно произошло при закрытых дверях и с соблюдением строгой тайны, а во-вторых — мы еще встретимся с Марьей Дмитриевной. Укажем только на последствия: Марья Дмитриевна села в повозку (у нее были собственная повозка и лошадь) и поехала на хутора, сколько можно догадываться — к Кондрату Гончарю.