Откровенные (Станюкович) — ДО

ОТКРОВЕННЫЕ РОМАНЪ ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Въ зимній день 187* года часы въ пріемной департамента медленно и внушительно пробивали одиннадцать ударовъ.

Молодой дежурный чиновникъ свѣтской выправки, остриженный подъ гребенку, то поглядывавшій украдкой на одну изъ просительницъ, хорошенькую, пикантную блондинку въ пенснэ, то любовавшійся своими красивыми, выхоленными руками, — при первомъ ударѣ часовъ быстро поднялся съ кресла, обдернулъ бортъ вицъ-мундира и вытянулся, чуть-чуть подрагивая выставленной впередъ ногой. И въ ту же минуту его беззаботное, молодое румяное лицо добродушнаго шелопая сдѣлалось необыкновенно серьезнымъ, и во взглядѣ его карихъ, нѣсколько телячьихъ глазъ появилось выраженіе оффиціальной озабоченности исправнаго чиновника.

Просители встрепенулись и встали съ креселъ. Въ солидной пріемной воцарилась мертвая тишина. Взоры всѣхъ обратились на высокую дубовую дверь, за которой былъ кабинетъ директора.

Съ послѣднимъ боемъ часовъ, дверь безшумно отворилась, и — аккуратный, какъ хронометръ — въ пріемную вошелъ, слегка щуря свои небольшіе сѣрые глаза, его превосходительство Степанъ Ильичъ Павлищевъ.

Это былъ видный и представительный, недурной собою блондинъ съ шелковистою подстриженною бородкой и свѣтлыми небольшими усами. Свѣжій, гладкій, слегка благоухающій, онъ казался совсѣмъ молодымъ, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ.

Безукоризненно сшитый, еще совсѣмъ новый вицъ-мунднръ, на которомъ блестѣла звѣзда, необыкновенно ловко сидѣлъ на статной, высокой, слегка полноватой фигурѣ Павлищева. Стоячій воротникъ сорочки, подпиравшій розоватыя, мясистыя щеки, и рукава съ крошечными запонками сіяли ослѣпительною бѣлизной. Все, начиная отъ галстуха и кончая остроносыми суконными ботинками, свидѣтельствовало, что его превосходительство тщательно заботится о своемъ туалетѣ.

Несмотря на преувеличенную серьезность его умнаго и энергичнаго лица и на нѣкоторую юпитеровскую застланность взгляда, и въ физіономіи, и въ глазахъ, и во всемъ его существѣ чувствовалось радостное довольство человѣка, переживающаго медовый мѣсяцъ своего новаго положенія и котораго еще тѣшитъ и престижъ власти, и игра въ начальники. Онъ весь словно внутренне сіялъ, хотя и старался казаться невозмутимо-серьезнымъ авгуромъ.

Павлищевъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ и, слегка наклоняя на бокъ свою бѣлокурую голову, какъ бы готовый слушать, уставилъ глаза на ближайшаго просителя. Онъ сразу узналъ этого высокаго, рыжаго пожилого господина, въ потертомъ фракѣ и съ потертымъ непріятнымъ лицомъ, на которомъ стояло заискивающее и, вмѣстѣ съ тѣмъ, наглое выраженіе безшабашнаго малаго, прошедшаго огонь и воду. Особенно были наглы глаза, — большіе, блестящіе черные глаза, глядѣвшіе изъ глубокихъ темныхъ глазницъ въ упоръ, на Павлищева.

Павлищевъ не подалъ вида, что узнаетъ просителя.

— Коллежскій ассесоръ Бугаевъ, ваше превосходительство! — громко отчеканилъ «потертый фракъ». — Имѣлъ счастье, десять лѣтъ тому назадъ, служить съ вашимъ превосходительствомъ! — прибавилъ онъ, произнося этотъ титулъ громко и звучно, съ какимъ-то, казалось, особеннымъ удовольствіемъ, и его голосъ при этомъ вибрировалъ восторженно и нѣжно.

Это безтактное напоминаніе о томъ, сравнительно недавнемъ, времени, когда Павлищевъ, безъизвѣстный, незначительный чиновникъ, служилъ вмѣстѣ съ господиномъ Бугаевымъ въ одномъ захолустномъ городкѣ и, случалось, даже «перехватывалъ» у своего сослуживца «до двадцатаго», — повидимому, не доставило его превосходительству ни малѣйшаго удовольствія, тѣмъ болѣе, что внезапно вызвало въ его памяти и кое-какія «ошибки молодости», которыя его превосходительство хотѣлъ бы забыть навсегда.

— Какъ же, помню, помню… Чѣмъ могу служить вамъ? — проговорилъ Павлищевъ вѣжливо-сухимъ оффиціальнымъ тономъ, не допускающимъ никакихъ дальнѣйшихъ воспоминаній.

Бугаевъ какъ будто даже удивился. Въ самомъ дѣлѣ, странный вопросъ! Казалось, было такъ очевидно, чѣмъ могъ служить его превосходительство человѣку, явившемуся во фракѣ, да еще значительно потертомъ, съ крестомъ на шеѣ, повязанной плохенькимъ галстухомъ поверхъ не особенно ослѣпительнаго воротничка и съ докладной запиской въ рукѣ?

И господинъ Бугаевъ произнесъ не безъ нѣкоторой веселой развязности:

— Хотѣлъ бы имѣть занятія подъ просвѣщеннымъ начальствомъ вашего превосходительства!

Красивое и просвѣщенное лицо его превосходительства сдѣлалось совсѣмъ серьезнымъ.

— У меня нѣтъ никакой вакансіи, — медленно проговорилъ онъ, отчеканивая каждое слово, какъ бы для большей убѣдительности, что вакансій нѣтъ.

Но господинъ Бугаевъ, казалось, не убѣдился и, нисколько не смутившись, продолжалъ:

— Я, ваше превосходительство, прошусь не сюда, не въ Петербургъ… Я готовъ служить и въ провинціи… И тамъ, смѣю думать, нужны люди… Лишившись мѣста, я нахожусь, можно сказать, въ самомъ критическомъ положеніи…

— Вы гдѣ служили?

— Исправникомъ, ваше превосходительство.

— Отчего же вы оставили это мѣсто?

— Изъ-за патріотическаго образа мыслей, ваше превосходительство! — не безъ паѳоса воскликнулъ Бугаевъ и горько усмѣхнулся. — Я старался исполнять свою высокую, смѣю думать, миссію вполнѣ согласно съ духомъ закона. Я хотѣлъ быть дѣйствительно авторитетнымъ и властнымъ лицомъ среди ввѣренныхъ моему охраненію крестьянъ, но это, разумѣется, не понравилось многимъ неблагонамѣреннымъ людямъ. Къ сожалѣнію, вліяніе этихъ людей не осталось безъ воздѣйствія и на господина начальника губерніи. Меня обвинили въ превышеніи власти и предложили подать въ отставку! Все это подробно изложено въ докладной запискѣ, ваше превосходительство!

И съ этими словами Бугаевъ протянулъ записку, продолжая смотрѣть въ упоръ на его превосходительство.

Этотъ почтительно-наглый взглядъ нѣсколько смущалъ Павлищева.

«Того и гляди, эта каналья позволитъ себѣ какую-нибудь фамильярность, скажетъ что-нибудь о прежнихъ ихъ отношеніяхъ… Отъ этого нахала можно всего ожидать!» промелькнуло въ головѣ у Павлищева.

И чтобъ отдѣлаться отъ этого назойливаго просителя, онъ проговорилъ, принимая записку:

— Хорошо-съ. Я буду имѣть васъ въ виду. Потрудитесь записать господина Бугаева въ списокъ кандидатовъ! — прибавилъ Павлищевъ, слегка поворачивая голову къ стоявшему сзади дежурному чиновнику и отступая отъ просителя.

— Кандидатомъ? — протянулъ Бугаевъ иронически. — О, ваше превосходительство, я въ двухъ министерствахъ записанъ кандидатомъ и числюсь въ такомъ званіи третій годъ… Осмѣлюсь доложить, мое положеніе не позволяетъ мнѣ утѣшаться кандидатурой, ваше превосходительство. Не имѣя никакой протекціи, я рѣшился именно обратиться къ вашему превосходительству, полагая, что вы не изволили забыть бывшаго сослуживца и знаете меня, какъ добросовѣстнаго работника…

— Но я ровно ничего не могу сдѣлать, — нетерпѣливо перебилъ Павлищевъ.

— Вы, ваше превосходительство?.. Одно ваше слово…

И, понижая голосъ почти до шепота, Бугаевъ прибавилъ:

— Марья Евграфовна проситъ… Она знаетъ мое отчаянное положеніе съ женой и дѣтьми… Если угодно, она явится сама просить за меня, ваше превосходительство!

При этомъ имени Павлищевъ слегка смутился. Но смущеніе его продолжалось мгновеніе. Онъ овладѣлъ собою и рѣзко проговорилъ:

— Кто бы ни просилъ за васъ, все равно. Я не имѣю права обходить другихъ кандидатовъ. У меня строго соблюдается очередь! — подчеркнулъ онъ нарочно громко, чтобы слышали всѣ, и отошелъ къ слѣдующему просителю.

Бугаевъ пожалъ плечами и, мрачный, вышелъ изъ пріемной.

Съ остальными просителями дѣло пошло гораздо скорѣй и безъ всякихъ непріятныхъ воспоминаній. Его превосходительство ясно, коротко и толково давалъ нужныя объясненія, обѣщалъ, отказывалъ, просилъ повременить, давалъ слово прочесть записку, видимо щеголяя своимъ мастерствомъ говорить съ дѣловитой краткостью и схватывать самую суть дѣла.

Только хорошенькая блондинка, съ пенснэ на задорно приподнятомъ носикѣ, никакъ не могла или, быть можетъ, не хотѣла понять, что сестра, за которую она хлопотала, не имѣетъ права на пенсію, и послѣ объясненій Павлищева, самыхъ, казалось бы, убѣдительныхъ, снова повторила съ видомъ непонимающаго ребенка, даря Павлищева самой очаровательной улыбкой:

— Но ужъ вы устройте, ваше превосходительство. Если вы захотите, все возможно…

— Законъ, сударыня… Я рѣшительно не могу… Супругъ вашей сестры прослужилъ всего 12 лѣтъ…

— Но войдите въ ея положеніе… Сестра осталась безъ всякихъ средствъ… дѣти… Мужъ ея умеръ внезапно… ударъ… Онъ отлично шелъ по службѣ… Ахъ, еслибъ вы были такъ добры и захотѣли сдѣлать истинно христіанское дѣло…

— При всемъ желаніи, я все-таки ничего не могъ бы сдѣлать, повѣрьте, — возразилъ Павлищевъ, не безъ тайнаго удовольствія любуясь пикантнымъ личикомъ молодой женщины. — Я имѣлъ честь уже нѣсколько разъ докладывать вамъ, что законъ…

«Однако, премиленькая бабенка!» подумалъ его превосходительство, и серьезный взглядъ его скользнулъ по ея открытой шеѣ и роскошному бюсту.

Вѣроятно, блондинка замѣтила этотъ взглядъ, подавшій ей новую надежду выхлопотать для сестры пенсію, и вмѣсто того, чтобы уйти, она снова защебетала:

— Но мадамъ Анисьевой дали пенсію, хотя мужъ ея прослужилъ всего десять лѣтъ. Отчего же не дать моей сестрѣ? — прибавила она и сдѣлала обиженную мину, которая тоже очень шла къ ней и могла, но ея мнѣнію, разжалобить его превосходительство.

Она очень хорошо знала, — эта маленькая, хорошенькая женщина, хлопотавшая за приличный гонораръ въ пріемныхъ, за разныхъ миѳическихъ сестеръ и братьевъ, — что самые неподкупные и суровые администраторы за сорокъ лѣтъ дѣлаются сердобольны при видѣ хорошенькихъ просительницъ, да еще, вдобавокъ, съ такимъ роскошнымъ станомъ, какимъ обладала она.

— Я не освѣдомленъ, сударыня, на какомъ основаніи дали пенсію госпожѣ Анисьевой, по смѣю васъ увѣрить, что о подобной просьбѣ я не могу доложить… Просите самого министра… Намъ что угодно? — обратился его превосходительство къ послѣднему просителю, пожилому человѣку съ вихрастой шевелюрой посѣдѣвшихъ волосъ, все время стоявшему въ мечтательной задумчивости и, казалось, не обращавшему ни на что своего вниманія.

Не первой свѣжести фракъ и бѣлье, плохо вычищенные сапоги, небрежно повязанный галстухъ, блѣдное, изборожденное морщинами, когда-то красивое лицо, опушенное громадною, черною съ просѣдью бородой, закрывавшею почти всю грудь, глубоко сидящіе глаза, упорные и сосредоточенные, высокій благородный лобъ и выраженіе какой-то спокойной и даже нѣсколько надменной увѣренности въ умной физіономіи и въ глазахъ, — все отличало этого просителя отъ остальныхъ, бывшихъ въ пріемной.

Вмѣсто отвѣта, этотъ господинъ подалъ его превосходительству объемистую тетрадь.

— Это что такое?

— Описаніе моего изобрѣтенія, ваше превосходительство… Хочется думать, что вы прочтете и убѣдитесь въ огромномъ его значеніи… Вотъ ужъ десять лѣтъ, какъ я хлопочу, хожу по пріемнымъ и… и получаю отказы… Я убѣжденъ, что никто и не читалъ этой записки… Узнавъ изъ газетъ, что вы назначены на столь важный постъ, я рѣшилъ обратиться къ вамъ за содѣйствіемъ… Прочтите, и вы увидите, безумецъ ли я, какъ находятъ господа чиновники, или предлагаю Россіи десять милліоновъ ежегоднаго сбереженія…

— Хоть это и не по-моему департаменту, но я непремѣнно прочту, — проговорилъ Павлищевъ, принимая объемистую записку и съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ взглядывая на просителя и какъ бы соображая: сумасшедшій онъ или нѣтъ…

— Искренно вамъ благодаренъ, — съ чувствомъ произнесъ старикъ, — но предварительно позвольте вамъ вкратцѣ изложить принципы моего изобрѣтенія…

Павлищевъ позволилъ, и краткое изложеніе заняло цѣлыхъ пятнадцать минутъ убѣжденнаго и оживленнаго изложенія и грозило еще продолжаться, если бы Павлищевъ не остановилъ изобрѣтателя.

— Извините, мнѣ некогда… Я непремѣнно прочту вашу записку… Идея ваша мнѣ нравится… Приходите черезъ мѣсяцъ.

Обрадованный изобрѣтатель еще разъ поблагодарилъ его превосходительство и ушелъ, счастливый, съ загорѣвшимися глазами, почти увѣренный, что теперь дѣло его въ шляпѣ.

Его превосходительство направился въ свой кабинетъ. У дверей онъ остановился и спросилъ у дежурнаго чиновника:

— Какъ фамилія этой просительницы, которая хлопочетъ о пенсіи своей сестры?

— Рогальская, ваше превосходительство! Анна Аполлоновна Рогальская…

— Назойливая дама! — промолвилъ недовольнымъ тономъ Павлищевъ и скрылся въ дверяхъ кабинета.

II.

Представительный курьеръ Сидоренко, — почтенный сѣдовласый старикъ изъ отставнымъ вахмистровъ, съ золотой медалью на шеѣ, бодрый и крѣпкій, съ благообразнымъ солиднымъ и серьезно-внушительнымъ лицомъ, — безшумно вошелъ, вслѣдъ за звонкомъ, въ кабинетъ и вытянулся въ струнку.

— Переодѣться!

Старикъ досталъ изъ шкафа темную жакетку и, принявъ вицъ-мундиръ и Владимірскій крестъ, снятый съ шеи, помогъ его превосходительству принять неоффиціальный и даже нѣсколько легкомысленный видъ обыкновеннаго смертнаго.

Этотъ курьеръ, перемѣнившій на своемъ вѣку не мало директоровъ, а съ ними вмѣстѣ и не мало взглядовъ на внутреннюю политику, остававшійся при разныхъ перемѣнахъ несмѣняемымъ, съумѣвшій скопить на своемъ скромномъ посту изрядный капиталецъ, ссужая за небольшіе «проценты» господъ чиновниковъ, — этотъ философъ сразу замѣтилъ, что «новый генералъ» не въ духѣ. По наблюденіямъ стараго курьера, генералъ, послѣ своихъ первыхъ четырехъ пріемовъ, со времени назначенія въ должность, возвращаясь въ кабинетъ имѣлъ всегда веселый и даже игривый видъ, точно именинникъ, что Сидоренко, какъ тонкій наблюдатель, объяснялъ себѣ тѣмъ, что генералу «лестно» принимать просителей въ новомъ званіи. Эта «лестность» казалась ему тѣмъ болѣе понятной, что «новый генералъ» былъ опредѣленъ прямо «съ вѣтра», изъ чиновниковъ по особымъ порученіямъ при министрѣ, не пройдя обычныхъ іерархическихъ ступеней и попавъ, такъ сказать, прямо въ рай, не побывавъ въ чистилищѣ. И, надо сказать правду, назначеніе Павлищева едва ли не поразило старика-курьера болѣе, чѣмъ господъ чиновниковъ департамента. Консерваторъ по убѣжденіямъ и привыкшій, чтобы все дѣлалось «по порядку», старый курьеръ отнесся къ «новому генералу» сперва недоброжелательно и какъ бы обиженно за нарушеніе «принципа». Но — оппортюнистъ по натурѣ — Сидоренко, убѣдившись, что «новый генералъ» ничего противъ него не имѣетъ, самъ черезъ недѣлю противъ генерала ничего не имѣлъ и даже втолковывалъ одному своему пріятелю, что умныхъ генераловъ велѣно назначать со стороны или выписывать изъ провинціи, такъ какъ столичные пріѣлись.

Курьеръ не ошибся. Павлищевъ, дѣйствительно, имѣлъ недовольный, раздраженный видъ. Оставшись одинъ, онъ, вмѣсто того, чтобы присѣсть къ столу, быстрыми шагами заходилъ по кабинету, подергивая однимъ плечомъ и хмуря брови.

Это была обширная, высокая и свѣтлая комната въ четыре окна, съ огромнымъ письменнымъ столомъ посрединѣ, на которомъ лежало множество бумагъ, печатныхъ записокъ и брошюръ. Солидная мебель была обита чернымъ сафьяномъ. Шкафъ съ книгами стоялъ у одной стѣны, а на другихъ висѣли карты и разныя таблицы. Въ углу былъ телефонный аппаратъ.

Здѣсь, въ этомъ кабинетѣ, одушевляемый честолюбивыми мечтами, Павлищевъ работалъ съ ретивостью человѣка, недавно назначеннаго на видный постъ, открывающій дальнѣйшія перспективы. Онъ здѣсь принималъ доклады, поражая докладчиковъ необыкновенной памятью, диктовалъ конспекты записокъ, набрасывалъ представленія въ государственный совѣтъ, принималъ посѣтителей по дѣламъ, бесѣдовалъ съ начальниками отдѣленій, подписывалъ бумаги и, проработавши до шести часовъ, туго набивалъ бумагами свой портфель, который курьеръ отвозилъ домой, и дома, случалось, просиживалъ за бумагами до утра.

Павлищевъ не даромъ пользовался репутаціей талантливаго и неустаннаго работника.

Работая самъ, какъ волъ, онъ заставлялъ работать и подчиненныхъ, и вскорѣ, послѣ его назначенія, въ департаментѣ кипѣла оживленная работа. Чиновники приходили въ 10 часовъ утра и нерѣдко сидѣли до шести. Новый директоръ «подтянулъ» департаментъ. Всѣ чувствовали, что съ нимъ шутить нельзя, а надо было работать или уходить вонъ. Всѣ знали, что Павлищевъ имѣетъ вліяніе на министра, и боялись его. Въ чиновничьемъ мірѣ въ немъ видѣли восходящую звѣзду и изъ зависти называли его выскочкой и человѣкомъ, у котораго ni foi, ni loi и, вдобавокъ, весьма подозрительное прошедшее. Съ какимъ апломбомъ говоритъ онъ, что отдалъ дань «молодой дури», и нисколько не скрываетъ этого. И какая въ немъ самоувѣренность и даже наглость!

Его превосходительство, наконецъ, присѣлъ къ столу и принялся, было, за бумаги, но работа, видимо, не шла, и въ головѣ его снова проносилось то далекое прошлое, о которомъ напомнилъ ему этотъ наглецъ Бугаевъ, упомянувъ имя женщины, давнымъ-давно забытой…

А между тѣмъ, это имя, соединенное съ воспоминаніемъ объ одной изъ очень печальныхъ «ошибокъ молодости», нарушило его жизнерадостное веселое настроеніе и даже смущало его, человѣка, казалось, не особенно легко смущавшагося.

«Къ чему она здѣсь? Зачѣмъ пріѣхала? И какая цѣль была у Бугаева говорить о ней?»

Такіе вопросы задавалъ себѣ Павлищевъ и раздумывалъ, можетъ ли эта женщина повредить его репутаціи подъ вліяніемъ такого мерзавца, какъ этотъ Бугаевъ, готоваго, повидимому, на шантажъ…

Павлищевъ презрительно усмѣхнулся. Разумѣется, такіе пустяки не могутъ серьезно повредить ему. Мы, слава Богу, живемъ не гдѣ-нибудь въ Англіи или во Франціи, гдѣ частная жизнь общественныхъ дѣятелей является предметомъ газетныхъ толковъ. И наконецъ, онъ слишкомъ хорошо зналъ, что прошедшее и иногда даже очень двусмысленное и всѣмъ извѣстное, не мѣшаетъ нѣкоторымъ дѣятелямъ спокойно наслаждаться благами положенія и пользоваться общимъ почтеніемъ. Тѣмъ не менѣе, Павлищевъ все-таки пожалѣлъ, что у него была эта «ошибка молодости»… Лучше, еслибъ ея не было!

И онъ невольно припомнилъ это прошлое, которое казалось теперь такимъ далекимъ, особенно при теперешнемъ его положеніи, припомнилъ этотъ маленькій городокъ, гдѣ онъ служилъ, припомнилъ эту простенькую, добрую Марью Евграфовну, молоденькую акушерку, которая влюбилась въ него и сошлась съ нимъ, не требуя ничего, кромѣ взаимности… И эта связь продолжалась три года, были дѣти… Онъ даже подумывалъ о томъ, не жениться ли ему, какъ вдругъ судьба внезапно ему улыбнулась, и онъ уѣхалъ въ Петербургъ и скоро забылъ и о Марьѣ Евграфовнѣ, и о дѣтяхъ. Сперва еще посылалъ рублей по двадцати пяти, а затѣмъ и посылать пересталъ и прервалъ всякую переписку…

И вотъ теперь, когда ужъ онъ совсѣмъ забылъ объ этой «ошибкѣ молодости», какъ забылъ и о нѣкоторыхъ другихъ, она снова напоминаетъ о себѣ и даже тихо и деликатно нашептываетъ на ухо его превосходительству, что онъ поступилъ не совсѣмъ корректно, бросивъ на произволъ судьбы бѣдную женщину съ двумя дѣтьми, и вызываетъ въ немъ сложное чувство раздраженія, испуга и стыда.

Со свойственною ему быстротой, онъ обдумалъ это непріятное дѣло и рѣшилъ: немедленно же узнать адресъ этой женщины, повидаться съ нею и деликатно предложить ей нѣкоторую сумму и свою помощь устроить ее, разумѣется, гдѣ-нибудь въ провинціи. Такимъ образомъ, онъ поправить свою «ошибку» и предотвратитъ «скандалъ», еслибъ онъ и грозилъ ему. Наконецъ, можно будетъ и этому канальѣ Бугаеву дать какое-нибудь мѣсто. Чортъ съ нимъ!

Принявъ такое рѣшеніе, его превосходительство нѣсколько успокоился и принялся за работу.

Говорятъ, что въ жизни каждаго человѣка бываетъ случай счастья, которымъ только надо умѣть воспользоваться. Такой случай выпалъ и на долю Павлищева въ то время, когда онъ тянулъ свою скромную служебную лямку, чувствуя неудовлетворенность и даже нѣкоторую озлобленность человѣка, принужденнаго зарывать въ землю свои таланты и влачить безвѣстное существованіе въ маленькомъ городкѣ, безъ надежды сдѣлать какую-либо серьезную карьеру. А честолюбивый червякъ жилъ въ немъ и не давалъ ему покоя. Онъ видѣлъ, какое ничтожество, благодаря связямъ и протекціи, иногда дѣлаетъ карьеру, выдвигается, а для него, сознающаго свои способности, будущее казалось сѣренькимъ и безцвѣтнымъ. Ему ужъ около тридцати пяти лѣтъ, а онъ всего лишь незначительный чиновникъ, хотя и окончилъ блестяще курсъ по двумъ факультетамъ. Ужъ онъ, было, серьезно подумывалъ бросить службу и пріискать занятія гдѣ-нибудь въ частномъ банкѣ или по желѣзной дорогѣ съ хорошимъ содержаніемъ, какъ неожиданная встрѣча и знакомство съ однимъ петербургскимъ сановникомъ, пріѣхавшимъ отдохнуть на мѣсяцъ въ свое имѣніе, въ нѣсколькихъ верстахъ отъ того города, гдѣ служилъ Павлищевъ, измѣнила его судьбу. Сановнику, озабоченному, что нѣтъ «людей», и искавшему «свѣжихъ силъ», очень понравился этотъ умный, энергичный, обладавшій большимъ тактомъ, красивый молодой человѣкъ, который съ такимъ вниманіемъ слушалъ, схватывая, казалось, мысли на лету, о томъ, какъ возможно осчастливить Россію, и такъ тонко умѣлъ польстить ему, выражая свое восхищеніе идеями, которыя въ тайнѣ считалъ болтовней доктринера, бумажнаго человѣка, незнакомаго съ жизнью. Павлищеву было милостиво предложено мѣсто, и Павлищевъ, разумѣется, съ радостью согласился и скоро уѣхалъ въ Петербургъ.

Тамъ онъ блистательно воспользовался случаемъ и въ короткое время пріобрѣлъ совершенно заслуженно репутацію дѣльнаго и талантливаго человѣка. Онъ работалъ, писалъ записки, составлялъ проекты, исполнялъ разныя порученія и всегда дѣльно и толково, и когда вмѣсто сановника, не успѣвшаго осчастливить Россію, назначили въ тѣ далекія времена другого, который рѣшительно обѣщалъ это сдѣлать и даже въ самое короткое время, Павлищевъ, какъ дорогой кладъ, какъ незамѣнимый человѣкъ à tout faire, былъ рекомендованъ новому своему начальству. Дѣловитый, способный и умѣвшій понимать людей, онъ съ прежнею ретивостью сталъ проводить новую программу облагодѣтельствованія родины и съ тою же талантливостью писать проекты и записки, сдѣлавшись близкимъ человѣкомъ новаго патрона и постепенно забывая стараго, сданнаго въ архивъ. Дѣятельность его онѣ теперь ужъ находилъ возможнымъ порицать съ снисходительной, впрочемъ, оговоркой, что «старикъ» былъ слишкомъ бумажный, человѣкъ, хотя несомнѣнно искренній и благонамѣренный.

Карьера улыбалась Павлищеву, и онъ работалъ, не зная устали. Его новый патронъ, энергичный и умный человѣкъ, самъ неустанный работникъ, умѣлъ цѣнить работу другихъ, и награды сыпались, какъ изъ рога изобилія, на этого «новаго человѣка» и enfant chéri, возбуждая завистливые и злостные толки.

— C’est un vrai prokwost! — говорили про Павлищева свѣтскіе чиновники, не переваривавшіе его быстрыхъ успѣховъ. — Онъ несомнѣнно уменъ и талантливъ, но первый жe продастъ своего новаго патрона, какъ продалъ стараго!

Нечего и прибавлять, что такіе отзывы диктовала зависть, и, конечно, подобная репутація врядъ ли имѣла основаніе. Павлищевъ просто былъ «человѣкомъ жизни», какъ онъ себя называлъ, добивающимся своимъ горбомъ того, чего другіе добиваются связями и родствомъ.

Онъ зналъ всѣ эти толки и зналъ всю эту злобу обиженныхъ маменькиныхъ сынковъ и карьеристовъ по праву рожденія. Зналъ и не обращалъ никакого вниманія и даже не старался какъ-нибудь задобрить ихъ. Напротивъ, всѣ очень хорошо знали, что Павлищевъ всѣми силами старался у министра, чтобы отличали только хорошихъ работниковъ, а не разныхъ протеже. И потому въ свѣтѣ всѣ эти маменьки и бабушки, всѣ эти дяди и папеньки, желающіе пристроить своихъ присныхъ, терпѣть не могли и министра, и его любимца.

Мало ли что говорятъ про людей на виду? Пусть говорятъ. Да, наконецъ, Павлищевъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы понимать, что крупные успѣхи въ жизни очень рѣдко достигаются безъ шиповъ и однѣми добродѣтелями, къ тому же и не всегда имѣющими цѣнность на житейскомъ рынкѣ. Эти прямые, правдивые, убѣжденные герои-чиновники, говорящіе начальству тирады à la маркизъ Поза, могутъ являться только въ очень плохихъ романахъ, а въ дѣйствительности, еслибъ и нашелся «человѣкъ 20 числа», рискнувшій на роль маркиза Позы, то такого Позу при самыхъ благопріятныхъ обстоятельствахъ уволили бы по третьему пункту. Онъ понималъ условія, въ которыхъ приходилось дѣйствовать, и, снѣдаемый честолюбіемъ, сознававшій свои способности, готовъ былъ отдавать ихъ на что попало, увѣренный, что и онъ когда-нибудь «осчастливитъ Россію» и покажетъ, какъ это можно сдѣлать.

И онъ, давнымъ-давно бросившій «дурь молодости», ставшій «человѣкомъ жизни», поневолѣ приспособлялся къ духу времени, чтобы успѣвать, и успѣвалъ по мѣрѣ того, какъ приспособлялся.

Далеко не религіозный человѣкъ, онъ находилъ нужнымъ посѣщать каждое воскресенье обѣдни и истово креститься на улицахъ, проѣзжая на своемъ рысакѣ мимо церквей — это давало извѣстный cachet. Онъ громко говорилъ — и казалось съ убѣжденіемъ, — что Россія самобытна и нисколько не похожа на Европу и потому все, рѣшительно все, должно быть въ ней самобытно. Когда-то самъ пописывавшій въ газетахъ и большой поклонникъ литературы, онъ со времени возвышенія своей счастливой звѣзды, сталъ говорить, что печать распущена и что «невѣжественные журналисты» приносятъ вредъ, толкуя о мѣропріятіяхъ, блага которыхъ не понимаютъ.

Напрасно только его превосходительство нападалъ на печать. Неблагодарный! Когда его назначили въ 187* году директоромъ департамента, многія газеты, воспользовавшись правомъ свободнаго обсужденія, привѣтствовали его восторженными дифирамбами.

И вотъ такому счастливцу, цвѣтущему, бодрому и здоровому, это зимнее солнечное утро напомнило о давно прошедшемъ времени и объ «ошибкѣ молодости». Казалось, принявъ рѣшеніе, его превосходительство успокоился. По крайней мѣрѣ, онъ весь этотъ день работалъ съ обычной быстротой, принималъ доклады, былъ на засѣданіи одной комиссіи и говорилъ съ извѣстнымъ своимъ мастерствомъ. Но вернувшись, послѣ поздняго обѣда у Донона, въ свою уютную холостую квартиру, онъ снова въ раздумьѣ заходилъ по кабинету и долго не принимался за дѣла.

Только передъ отходомъ ко сну онъ написалъ на клочкѣ бумажки своимъ четкимъ крупнымъ почеркомъ: «Дочь купца третьей гильдіи, Марья Евграфовна Борщова» и, отдавая клочекъ камердинеру, приказалъ ему завтра же пораньше справиться въ адресномъ столѣ, гдѣ живетъ эта особа.

— Завтра же покончу все это! — прошепталъ уже въ постели Павлищевъ раздраженнымъ тономъ, чувствуя, что боится свиданья съ этой кроткой и простоватой Марьей Евграфовной.

III.

Господинъ Бугаевъ возвращался изъ департамента въ озлобленномъ настроеніи человѣка, горько обманувшагося въ своихъ ожиданіяхъ. Онъ очень надѣялся, что Павлищевъ дастъ мѣсто своему бывшему сослуживцу и знакомому, вдобавокъ еще потерпѣвшему изъ-за «патріотическаго образа мыслей», что Бугаевъ, какъ человѣкъ нѣсколько увлекающійся и ужъ черезчуръ исключительно понимавшій патріотизмъ и духъ времени — считалъ большимъ козыремъ въ своихъ рукахъ, дающимъ, ему значительныя преимущества передъ другими искателями мѣстъ. Сколько онъ ходилъ по разнымъ пріемнымъ и сколько разъ говорилъ онъ съ благородною откровенностью пострадавшей жертвы о своемъ положеніи — и вездѣ одно обѣщаніе «имѣть въ виду», вездѣ какое-то безучастное отношеніе, не смотря даже на то, что о немъ, какъ о «невинно пострадавшемъ», писалось даже въ одной газетѣ года два тому назадъ.

И Павлищевъ отказалъ, хотя онъ, въ видѣ послѣдняго внушительнаго аргумента и упомянулъ о Марьѣ Евграфовнѣ. И вдобавокъ, узнавать не хотѣлъ. Руки даже не подалъ. Забылъ, какъ прежде занималъ деньги. «Зазнался, скотина этакая!» мысленно обругаль Павлищева Бугаевъ, полный злобы за его безсердечный отказъ и высокомѣрный пріемъ. О, какъ онъ ненавидитъ и Павлищева, и всѣхъ этихъ господъ, располагающихъ мѣстами, которые являются виновниками его ужаснаго положенія. Чѣмъ онъ хуже другихъ! Отчего ему именно нѣтъ мѣста?.. Не онъ ли старался, изо всѣхъ силъ лѣзъ, чтобы отличиться энергіей и распорядительностью и показать, что и онъ на своемъ маленькомъ полѣ дѣйствій дѣйствительно «сильная власть», какъ казалось ему, и требовалось по духу времени, проповѣдывалось благонамѣренными органами печати. И отчего же другіе выдвинулись именно за то, что дѣйствовали въ такомъ направленіи, а онъ, дѣлавшій то же самое въ другой губерніи, уволенъ въ отставку!? Гдѣ логика!? Гдѣ справедливость!?

Разсуждая такимъ образомъ, Бугаевъ проклиналъ судьбу и людей, и съ какой-то злобной ненавистью затравленнаго волка посматривалъ на хорошо одѣтыхъ чиновниковъ съ портфелями въ рукахъ, торопившихся въ свои департаменты.

Въ самомъ дѣлѣ, положеніе Бугаева было не изъ пріятныхъ. Онъ съ женой и двумя дѣтьми, которыхъ страстно любилъ, доживалъ послѣдніе остатки тѣхъ небольшихъ деньжонокъ, которыя предусмотрительно нажилъ на послѣднемъ своемъ мѣстѣ. Еще одинъ мѣсяцъ — и тамъ хоть иди по міру!

«Нѣтъ! Вы такъ не отдѣлаетесь отъ Евлампія Бугаева, ваше превосходительство! Не от-дѣ-ла-етесь!.. Только убѣдить бы эту дуру Марью Евграфовну, и я вамъ преподнесу сюрпризецъ, какого вы не ожидаете»!

Такъ мысленно грозилъ Евлампій Бугаевъ и, занятый мыслями о «сюрпризцѣ», продолжалъ свой путь, ежась и вздрагивая на морозѣ въ своемъ потертомъ и мало грѣвшемъ пальто. И медвѣжья шуба, и шинель съ бобромъ — остатки прежняго благополучія — были давно заложены.

Обыкновенно въ первомъ часу Бугаевъ заходилъ къ Доминику и тамъ проводилъ цѣлые дни, играя на билліардѣ. Превосходный игрокъ, онъ, случалось, приносилъ домой рублей пять-десять, если отыскивалъ пижона, но въ послѣднее время заработокъ его былъ плохъ: съ нимъ не играли — а если и играли, то брали много впередъ, партія уравнивалась, и выигрышъ не всегда былъ вѣрный.

Но сегодня Бугаевъ торопился прямо домой. И чѣмъ ближе подходилъ онъ къ «дому», тѣмъ печальнѣе и безнадежнѣе было его помятое, непріятное лицо съ длиннымъ носомъ, обросшее большой рыжей бородой. Наглое выраженіе исчезло, и большіе, сверкающіе черные глаза его засвѣтились мягче.

Онъ зашелъ въ лавку, купилъ дешеваго сыра и колбасы, взялъ въ булочной хлѣба и три сладкихъ пирожка и вошелъ въ подъѣздъ большого дома, занятаго меблированными комнатами.

— Что, братецъ, писемъ не было? — спросилъ онъ, принимая внушительный видъ, по обыкновенію швейцара, бойкаго, плутоватаго и прожженнаго малаго, вышедшаго изъ своей грязной конуры, гдѣ онъ помѣщался съ большимъ семействомъ

— Не было, Евлампій Иванычъ.

— Гмм! Странно… Должно быть давно денежное.

— Идетъ-съ, видно, — не безъ скрытой ироніи промолвилъ швейцаръ.

— Ну, да теперь, если и опоздаетъ — не бѣда… Мѣсто, братецъ, наконецъ, получаю.

— Получаете? Ну, слава Богу… Честь имѣю поздравить, Евлампій Ивановичъ. Давно ужъ вамъ пора… Слава Богу, сколько ждете!

— Нынче, братецъ, и по пяти лѣтъ ждутъ. Самъ знаешь? На одно мѣсто — сто кандидатовъ. — И, подавая швейцару гривенникъ, прибавилъ: — Вотъ тебѣ, Семенъ, за поздравленіе. Какъ получу приказъ, дамъ какъ слѣдуетъ… будешь доволенъ!

Швейцаръ поблагодарилъ и спросилъ:

— Здѣсь мѣсто или въ провинціи, Евлампій Ивановичъ?

— Вѣроятно въ провинціи… А барыня не выходила?

— Не должно быть… Да, Евлампій Ивановичъ, нынче на счетъ мѣстовъ очень трудно даже и нашему брату…

Бугаевъ, поддерживавшій со швейцаромъ добрыя отношенія, кивнулъ утвердительно головой и поднялся въ третій этажъ. Отворивъ двери, онъ очутился въ темномъ корридорѣ, и его обдало прокислымъ, специфическимъ запахомъ петербургскихъ меблированныхъ квартиръ средней руки.

Въ этомъ корридорѣ Бугаевъ жилъ уже второй годъ и зналъ почти всѣхъ его обитателей. Это были, по большей части, такіе же алчущіе и жаждущіе, какъ и онъ самъ, пріѣхавшіе въ Петербургъ искать мѣстъ и счастья, и вмѣсто двухъ-трехъ мѣсяцевъ, застрявшіе надолго въ этомъ самомъ длинномъ корридорѣ, названномъ однимъ изъ неунывающихъ жильцовъ «корридоромъ сладкихъ надеждъ».

Кого тутъ только не было!

Здѣсь, въ самомъ концѣ, въ крошечной комнатѣ жилъ терпѣливо ожидавшій славы и милліоновъ старикъ-изобрѣтатель, котораго Бугаевъ сегодня видѣлъ у Павлищева, хотя и говорилъ еще наканунѣ старику, что Павлищевъ изобрѣтеній не касается и къ нему итги нечего. Тутъ же жила и худенькая старушка, которая хлопотала о возвращеніи ей имѣнія, будто бы неправильно отъ нея отобраннаго. Она по цѣлымъ днямъ писала прошенія, не знала куда ужъ ихъ подавать, такъ какъ проиграла дѣло во всѣхъ инстанціяхъ и получила отказъ во всѣхъ мѣстахъ, куда только можно было жаловаться. Но это ее не останавливало, и она все писала, отрываясь только за тѣмъ, чтобы разсказать о своемъ дѣлѣ кому-нибудь изъ жильцовъ, недавно пріѣхавшихъ и еще не имѣвшихъ повода бѣгать отъ этой полусумасшедшей старухи, какъ отъ чумы… И бѣдняжка читала свое послѣднее прошеніе, въ которомъ она въ тысячный разъ призывала громы небесные на виновниковъ ея раззоренія, на губернатора, на судъ, на министровъ, вполнѣ увѣренная, что она права и что истина, наконецъ, восторжествуетъ, только нашелся бы человѣкъ, который взялся бы хлопотать. Она съ удовольствіемъ дала бы такому человѣку половину отнятаго у нея имѣнія… Тутъ же жила пожилая дама, пріѣхавшая, чтобы упечь куда-нибудь своего «подлеца-мужа» и всѣмъ разсказывающая о пакостяхъ «этого человѣка» съ такимъ увлеченіемъ и удовольствіемъ, что, казалось, еслибы у нея вмѣсто «этого человѣка» былъ допропорядочный супругъ, то она была бы невыразимо несчастна. Она «упекала» мужа уже пятый мѣсяцъ и все-таки не могла никуда «упечь», и находя, что законы на этотъ счетъ въ Россіи никуда не годятся, ходила съ жалобами по разнымъ пріемнымъ. Въ этомъ же корридорѣ жилъ молодой литераторъ, исписывавшій вороха бумаги и вотще ходившій по редакціямъ, и тутъ же оглашала своими руладами и трелями одна довольно видная еще пѣвица, имѣвшая, конечно, громадный успѣхъ на трехъ провинціальныхъ сценахъ (если не вѣрите — вотъ вамъ вырѣзки изъ газетъ!) и не принятая по интригамъ на казенную сцену. Но она добьется, наконецъ, своего. Ее примутъ и… посмотрите, что пишетъ харьковскій рецензетъ о томъ, какъ исполняла она Травіату… а вотъ вѣнки и адресы отъ почитателей… Тутъ же не жилъ, а проводилъ только ночи молодой и франтоватый человѣкъ восточнаго типа, неизвѣстно чѣмъ занимавшійся и неизвѣстно на что надѣявшійся. Даже и Евлампій Ивановичъ Бугаевъ, имѣвшій какую-то особенную способность вывѣдывать всю подноготную, и тотъ оставался въ недоумѣніи передъ соціальнымъ положеніемъ этого здороваго брюнета съ крѣпкими, сверкающими бѣлизной, зубами и крупными глазами съ поволокой, который возвращался поздно домой и рано уходилъ, всегда веселый, бодрый и здоровый и, судя по этому, не нуждающійся въ деньгахъ. Наконецъ, Бугаевъ рѣшилъ, что этотъ брюнетъ, должно быть, на содержаніи, и нѣсколько успокоился.

Отворивъ двери довольно большой комнаты, Бугаевъ былъ весело и шумно встрѣченъ двумя дѣтьми: мальчикомъ лѣтъ 12 и дѣвочкой лѣтъ 10, которые бросились къ нему на встрѣчу. Онъ крѣпко ихъ расцѣловалъ и, снявъ пальто, вошелъ въ комнату, гдѣ на диванѣ сидѣла за починкой бѣлья блѣдная и болѣзненная, худая и истомленная женщина съ большими сѣрыми глазами и съ какимъ-то безнадежно покорнымъ выраженіемъ на своемъ довольно пріятномъ и миловидномъ лицѣ. При видѣ мужа, она оставила работу и взглянула на него пристально и тревожно.

— Ну что? — спросила она.

— Подлецъ! — угрюмо отвѣтилъ Бугаевъ.

Жена больше ничего не спросила и, опустивъ голову, снова принялась за работу.

— Да ты не сокрушайся, Варенька… Не отчаивайся! — заговорилъ Бугаевъ мягкимъ, заискивающимъ тономъ, съ нѣжностью взглядывая на эту худую, больную женщину въ черномъ старенькомъ платьѣ, въ рукѣ которой мелькала иголка. — Это не бѣда, что онъ съ перваго раза отказалъ! — продолжалъ Бугаевъ, присаживаясь у стола и развертывая пакетъ съ покупками. — Я еще разъ къ нему пойду… на квартиру… Вотъ, Варенька, я сыру и колбасы принесъ… Закуси. Ты сыръ любишь. Дѣтки! Идите завтракать! Идите, милыя!

Онъ былъ необыкновенно ласковъ и нѣженъ съ дѣтьми и, видимо, нѣсколько трусилъ жены и какъ бы чувствовалъ себя передъ ней виноватымъ.

— Право, Варенька, не тревожься…

— Да развѣ я за себя? — кинула Варенька, и блѣдное ея лицо вспыхнуло румянцемъ. — Я скорблю за нихъ! — тихо прибавила она, кивнувъ головой на дѣтей… — Мнѣ что?.. Моя жизнь спѣта, а вотъ они… Цѣлыхъ два года ты безъ мѣста… И самъ виноватъ… Я тебя предупреждала…

Бугаевъ ничего не отвѣчалъ. Ахъ, еслибъ онъ ее послушалъ тогда!