Новая французская литература у новейших историков (Иванов) — ДО

Front matter

НОВАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА У НОВѢЙШИХЪ ИСТОРИКОВЪ.

Нѣсколько времени тому назадъ мы дали отчетъ о книгѣ Шахова Очерки литературнаго движенія въ первую половину XIX-го вѣка. Къ истинному нашему удовольствію, предъ нами еще два сочиненія на русскомъ языкѣ, посвященныя тому же предмету. Авторы — датчанинъ Брандесъ и французъ Пелиссье — оба талантливые писатели, оба извѣстны русской публикѣ, одинъ изъ нихъ даже популяренъ. Вопросы ихъ книгъ въ высшей степени значмчельны и необычайно сложны. Сама область этихъ вопросовъ еще менѣе всего исторична, т. е. тѣснѣйшимъ образомъ связана съ современными живыми идеями, нашими насущными стремленіями и невольными пристрастіями. Въ такихъ случаяхъ первая необходимость — опредѣлить точки зрѣнія на слишкомъ жгучій предметъ, заранѣе выяснить основныя силы новой европейской литературы и установить принципы историческаго изслѣдованія. Мы и попытается сдѣлать это въ возможно сжатой формѣ. Въ результатѣ, интересующія насъ работы получатъ одно стройное освѣщеніе — со всѣми ихъ достоинствами и недостатками.

I

Въ литературѣ и въ общежитіи на каждомъ шагу употребляются такія, напримѣръ, выраженія: эпоха возрожденія, классическій вѣкъ, эпоха философіи. И всякому совершенно понятно, что хотятъ этимъ сказать. Важнѣйшія эпохи новой европейской культуры давно и разъ навсегда получили краткія и точныя наименованія. Достатачно произнести одно слово, чтобы вызвать у слушателя рядъ вполнѣ опредѣленныхъ представленій, воспоминаній, сочувствій и непріязней.

И только XIX вѣкъ до сихъ поръ исключеніе. Сколько разъ пытались снабдить его какой-нибудь кличкой, — ни одна не прививалась, и наше столѣтіе такъ и продолжаетъ оставаться безъимяннымъ.

Причина — очевидна. Мы переживаемъ столь многосложный и многозначительный историческій періодъ, вписываемъ въ книгу судебъ столько разнообразныхъ фактовъ и идей, добродѣтелей и пороковъ, подвиговъ и паденій, что самому искусному систематическому уму не достаетъ силъ обобщить все это въ одномъ признакѣ и понятіи. Предъ нами, если угодно, и эпоха новаго возрожденія, и новаго классицизма, потому что ужъ, конечно, мы имѣемъ дѣло съ подлиннымъ античнымъ искусствомъ и натуральными античными людьми, а не подданные Людовика XIV, закутывавшіе въ свою ливрею всѣ вѣка и народы. Потомъ, и философовъ мы видѣли и видимъ несравненно больше и по количеству и по качеству, чѣмъ всякій другой вѣкъ. Наконецъ, у насъ есть много своего собственнаго, раньше невѣдомаго міру, — на нашей сценѣ дѣйствуетъ совершенно особенный общественный и политическій герой, именно нашимъ вѣкомъ и созданный, — народъ, демократія. А разсмотрѣть обликъ и внутренній міръ только этого одного дѣйствующаго лица, стоитъ всѣхъ трудовъ и познаній старыхъ исторіографовъ и поэтовъ.

Эта истина подтверждается ежедневно. Даже больше. Одинъ и тотъ же историкъ и психологъ паритъ настоящимъ орломъ надъ возрожденіемъ, классицизмомъ, и даже философіей прошлаго вѣка, — и едва-едва поднимается надъ землей, лишь только ему приходится обозрѣвать наше столѣтіе. У него глаза будто разбѣгаются, съ первой же минуты онъ чувствуетъ безпомощность и близорукость своего зрѣнія, примиряется, повидимому, съ невозможностью одинаково хорошо разсмотрѣть и изучить всѣ видимые предметы, вперяетъ свой взоръ въ одну точку и только изрѣдка улавливаетъ жизнь и движеніе, здѣсь же, со всѣхъ сторонъ мощно врывающіяся въ заколдованный кругъ. Икъ сожалѣнію, излюбленная точка и очерченный кругъ весьма рѣдко соотвѣтствуютъ существеннѣйшимъ явленіямъ и руководящимъ силамъ нашего вѣка. Чаще всего, изслѣдователи походятъ на того астронома, который съ театральнымъ биноклемъ вздумалъ бы изучать небесныя свѣтила, или на того генерала, который генеральное сраженіе рѣшился бы устроить по образцу обыкновенныхъ манёвровъ.

Когда вопросъ идетъ о точныхъ наукахъ, большихъ опасностей историку не предстоитъ, хотя даже и здѣсь плохъ былъ бы историкъ, если бы, напримѣръ, по поводу Клода Бернара или Дарвина онъ забылъ указать на могущественные отголоски ихъ открытій въ философіи, нравственности и общественной жизни нашихъ современниковъ. Несравненно сложнѣе задача литературнаго историка.

Еще вѣка полтора тому назадъ литература играла роль роскошнаго магазина съ необычайно дорогими гастрономическими товарами. Кліентовъ у подобнаго магазина не могло быть особенно много, да и на самихъ кліентахъ долженъ былъ лежать «особый отпечатокъ». Они считали ниже своего достоинства входить въ препирательства съ продавцомъ, брали товаръ и платили за него деньгами или комплиментами — съ видомъ полупрезрительнаго равнодушія и насмѣшливаго состраданія. Продавецъ, конечно, старался угодить господамъ, но это не причиняло большихъ затрудненій, во-первыхъ, потому, что литературная гастрономія занимала далеко не первое мѣсто въ обиходѣ благородныхъ потребителей, а потомъ и вкусы были поразительно устойчивы и однообразны: въ теченіе десятилѣтій для дѣдовъ и для внуковъ готовились все одни и тѣ же блюда съ нѣкоторыми измѣненіями въ гарнирѣ, т.-е., напримѣръ, раньше Александръ Македонскій щеголялъ въ новомодномъ кафтанѣ, а потомъ смѣнилъ егонаотчастигреческій костюмъ, оставаясь неизмѣнно копіей съ какого-нибудь герцога Решелье.

Приблизился XIX-й вѣкъ, и все это измѣнилось, въ особенности составъ и характеръ потребителей литературныхъ продуктовъ. Читатель сталъ необыкновенно придирчивъ, даже дерзокъ, присвоилъ себѣ право вкривь и вкось оцѣнивать товаръ, мало интересовался красотой и отдѣлкой, требуя добротности и практичности. Литература должна была спуститься съ эфлрныхъ высотъ, выйти изъ золотыхъ салоновъ на улицы, заглянуть даже въ подвалы и мастерскія. А сюда не совсѣмъ удобно являться въ роскошныхъ, тонкихъ матеріяхъ, — вмѣсто моднаго платья, граціозной шевелюры и шепелявой болтовни, здѣсь требуются качества другого порядка: умѣнье видѣть, понимать и даже любить неприглядную дѣйствительность, отвага — заявить объ этомъ публикѣ и стать съ ней лицомъ къ лицу, не смотря на ея мало эстетическія и слишкомъ шумныя и капризныя замашки.

По и на этомъ дѣло не остановилось. Новый читатель — мы говоримъ о Франціи — вырвавшись на волю изъ вѣковыхъ порядковъ, наложилъ свои руки не только на форму и содержаніе лятературы, — онъ повлекъ за собой литераторовъ всюду, гдѣ только ему приходилось теперь дѣйствовать: въ избирательное собраніе, въ парламентъ, на стачку рабочихъ, на «биржу труда», въ редакціи газетъ и летучихъ брошюръ. Куда дѣвались сцены добраго стараго времени, когда напудренный поэтъ въ укромномъ кабинетѣ за грудой книгъ взлелѣивалъ въ тиши каждую строчку поэмы въ честь какого-нибудь олимпійскаго или земного божества, потомъ шелъ къ патентованнымъ аристархамъ или къ высокороднымъ меценатамъ и съ трепетной льстивостью представлялъ имъ свое чинное, вылощенное дѣтище. А тѣ прикидывали къ этому дѣтищу строго вымѣренный аршинъ «хорошаго тона» и «правилъ», награждали автора восторженными восклицаніями, тонкимъ обѣдомъ, рекомендаціями. Правда, авторамъ одновременно съ этими благами приходилось получать и совершенно особаго рода сюрпризы, въ родѣ оскорбленій словами и даже дѣйствіемъ. Но. во-первыхъ, оскорбители были большею частью потомки крестоносцевъ, потомъ оскорбленія наносились въ аристократическихъ святилищахъ, недоступныхъ «презрѣнной толпѣ»… Можно было въ виду этого многое простить и ко многому привыкнуть…

Въ общемъ обходилось дѣло полюбовно и необыкновенно комфортабельно. Писателю стоило обзавестись томикомъ сочиненій Буало, заручиться благосклонностью какой-нибудь «ученой женщины» — и карьера была обезпечена.

Въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ все это разлетѣлось въ прахъ. Буало и пружинныя салонныя куклы, съ мушками и ученостью, погибли въ волнахъ страшнаго переворота. Писатели и острословы очутились буквально подъ открытымъ небомъ и скорбно бродили по Парижу, оплакивая старыя пепелища. А здѣсь кругомъ уже шумѣла новая жизнь и новая публика громовыми воплями одобренія или негодованія встрѣчала и провожала всѣхъ, кто вмѣшивался словомъ и мыслью въ бурный потокъ историческаго движенія. Больше не могло быть рѣчи о дамскихъ ласкахъ и милостивыхъ угощеніяхъ. Кто являлъ истинный талантъ и гражданское мужество, того новые читатели возносили на вершину дѣйствительной, общественной и даже политической власти. Ему открывался широкій тріумфальный путь къ парламентской трибунѣ, къ министерскому креслу, подчасъ даже къ высшей власти въ государствѣ.

И немедленно послѣ крушенія стараго порядка въ спискахъ государственныхъ дѣятелей мы встрѣчаемъ чуть ли не всѣ великія имена литературы. Съ теченіемъ времени, эти списки все разростаются, литература выноситъ своихъ знаменитостей все ближе на первый планъ, къ общенаціональному вліянію почти, пока, наконецъ, первыми министрами монархіи не являются журналисты, руководителемъ революціоннаго правительства — поэтъ, президентомъ республики — бывшій редакторъ газеты. И въ результатѣ — двѣ, когда-то несовмѣстимыя профессіи, историческаго повѣствователя и фактическаго творца исторіи — въ нашъ вѣкъ совпали въ лицѣ значительнѣйшихъ историковъ и даровитѣйшихъ министровъ. Даже больше. Подъ самыми, повидимому, вдохновенными поэтическими страницами и проникновенными меланхолическими элегіями мы встрѣчаемъ самыя блестящія имена дипломатовъ, министровъ, парламентскихъ ораторовъ, начиная съ Шатобріана и кончая Ламартиномъ. И величайшій поэтъ новой Франціи — Викторъ Гюго — одинъ изъ энергичнѣйшихъ политическихъ агитаторовъ.

Ясно, политика ворвалась въ область всѣхъ литературныхъ жанровъ, овладѣла исторіей и сообщила весь свой пылъ злободневныхъ волненій лирикѣ и драмѣ. Она — настоящая муза новой поэзіи, — муза, ни единой чертой не напоминающая величавыхъ и беззаботно-прекрасныхъ дочерей стараго Зевса. Нашъ Буало — въ длинный рядъ политическихъ установленій, государственныхъ формъ, народныхъ идеаловъ" а литературный трибуналъ — газета, парламентская партія, избирательное собраніе.

Другой вопросъ, выиграло ли отъ этихъ перемѣнъ поэтическое творчество, но фактъ остался неопровержимымъ: современная художественная литература — политика, излагаемая образами и вдохновеннымъ лиризмомъ; современный поэтъ — публицистъ съ совершенно опредѣленной общественной окраской. Вы скажете, существуетъ не мало, такъ-называемыхъ, чистыхъ художниковъ и поэтовъ съ младенчески-неповинными мечтами и звуками. Но, мы дальше увидимъ, даже эта поэзія въ наше время ничто иное, какъ вполнѣ сознательный и преднамѣренный протестъ противъ господствующаго духа литературы. Неудержимыя назойливыя политическія страсти, страстные, часто мучительные вопросы данной минуты, повелительная власть новой исторической силы — все это, будто вихремъ увлекающее современные таланты и честолюбія, должно было вызвать у натуръ робкихъ, аристократически-деликатныхъ и склонныхъ къ самодовлѣющей прекраснодушной мечтательности, совершенно естественную реакцію, даже своего рода оторопь и ненависть.

Это — психологія немногихъ искреннихъ поэтовъ. Рядомъ съ ними явились декламаторы-забіяки, чистые художники съ самыми нечистыми умыслами противъ идеи вообще, противъ живого, отзывчиваго чувства сына своего народа и гражданина своей родины. Это — не невольная меланхолическая реакція современной многошумной дѣйствительности, а самый тенденціозный протестъ противъ неотразимо развивающейся жизни, противъ всякихъ новыхъ побѣговъ разумныхъ историческихъ силъ.

Рука объ руку тянутся за ними «сухія вѣтви на пняхъ сухихъ», прямые потомки органическаго худосочія и духовныхъ немощей. Но ни физическое вырожденіе, ни нравственное ничтожество не мѣшаютъ развиваться жесточайшему душевному недугу; напротивъ, естественнымъ путемъ обусловливаетъ его. Именно Поприщинъ долженъ былъ вообразить себя Фердинандомъ VIII. И вотъ такіе же Поприщины, у которыхъ нѣтъ ни силы, ни воли считаться съ слишкомъ требовательною живою жизнью, принимаются разыгрывать на старые манеры роль лисы, не доставшей винограда. Но жизнь — нѣчто неизмѣримо болѣе могучее, чѣмъ даже тотъ слонъ, который ни на минуту не измѣнилъ своей поступи отъ лая шавки…

Можно бы и дальше продолжить психологію литературы, брезгливо отряхающей прахъ отъ «публицистики» и «политики». Но для насъ пока достаточно видѣть общія основы новѣйшаго свободнаго искусства": онѣ ничто иное, какъ отрицательные моменты господствующаго положительнаго направленія или нравственное отшельничество, или замаскированное мракобѣсіе, или недужное оскорбленное самолюбіе. Литературныя явленія, возникшія по любому изъ этихъ мотивовъ, должны быть объясняемы и оцѣниваемы, какъ отраженія центральныхъ фактовъ. Они слѣдующіе: тѣснѣйшая связь литературы XIX вѣка съ общественной и политической исторіей даннаго времени, прямая или косвенная зависимость писателей и ихъ вдохновенія отъ совершенно новой, нашимъ вѣкомъ созданной, публики, и, наконецъ, коренная перемѣна въ самыхъ основахъ художественнаго творчества. Для литературы нѣтъ болѣе исключительныхъ привилегированныхъ героевъ и явленій, подлежащихъ ея вѣдѣнію: жизнь во всѣхъ ея разнообразіяхъ, нація во всемъ ея составѣ — таковы предметы ея искусства. Естественно, писатель долженъ до крайнихъ предѣловъ расширить свои познанія и идеи. Отсюда, сближеніе поэзіи и философіи, беллетристики и науки. Когда-то античный мудрецъ, указывая на исконную непримиримую вражду между поэтами и философами, людьми вдохновенія и политиками, даже не находилъ мѣста дли поэтовъ въ настоящемъ идеальномъ государствѣ и предписывалъ просто изгонять ихъ. Если бы въ XIX вѣкѣ послѣдовать этому предписанію, ссылкѣ пришлось бы подвергнуть развѣ только символистовъ и декадентовъ: только они до сихъ поръ ведутъ жестокую брань не только противъ мудрости и политики въ философскомъ смыслѣ слова, а вообще, никакъ не могутъ ужиться съ человѣческимъ здравымъ смысломъ и элементарными требованіями культурнаго гражданскаго общества…

Послѣ всего сказаннаго, намъ очевидны настоятельныя обязанности историка литературы XIX-го вѣка, ясенъ его путь и пѣли, и его точки зрѣнія. Кругозоръ безусловно долженъ быть обширенъ и непремѣнно захватывать двѣ важнѣйшихъ силы современнаго слова — политику и публицистику. Это на сколько вопросъ касается писателей. Въ свою очередь, современная демократическая публика должна быть подвергнута тщательнѣйшему изученію во всѣ періоды своего развитія. Она на Западѣ въ настоящее время источникъ и основа политическаго и общественнаго вліянія, часто независимая отъ своихъ прямыхъ органовъ, представительнаго собранія и правительства, нерѣдко враждебная имъ. За стѣнами парламента развивается своя жизнь, не всегда осуществляемая и подчасъ даже непризнаваемая народными избранниками. А между тѣмъ, шумъ этой жизни изо дня въ день проносится по всей періодической печати, по пути захватываетъ всѣ ея отдѣлы, начиная съ хроники и кончая романомъ. Писатели являются первыми глашатаями назрѣвающихъ народныхъ нуждъ. Диккенсъ предшедствуетъ школьной и тюремной реформѣ, Жоржъ Зандъ рисуетъ самыя отдаленныя перспективы народнаго благополучія. Историкъ долженъ спуститься въ самыя нѣдра той почвы, гдѣ возникаютъ молодые побѣги художественнаго творчества, и изслѣдовать тѣ плоды, откуда жизненные соки распространяются по всему многовѣтвистому дереву поэзіи. Тогда только мы поймемъ всю прелесть и все значеніе его плодовъ.

II

Брандесъ — бывшій профессоръ копенгагенскаго университета, Пелиссье — преподаватель гимназіи. Эти данныя для васъ важны, потому что преподавательская дѣятельность налагаетъ свою особенную печать на писателя, и въ особенности аудиторія, съ которою онъ имѣетъ дѣло. Брандесъ въ этомъ отношеніи занималъ въ высшей степени выгодное положеніе.

Его слушатели представляли въ полномъ смыслѣ дѣвственную почву. Впечатлительность, отсутствіе богатаго культурнаго наслѣдства, молодой довѣрчивый идеализмъ — всѣ свойства, крайне облегчающія задачи лектора по части и научныхъ знаній, и общихъ идей. Многочисленные факты анекдотическаго характера, утомительные и любопытные для болѣе свѣдущихъ и скептическихъ слушателей, здѣсь кажутся необыкновенно занимательными и остроумными. Широкіе взгляды, для опытнаго культурнаго поколѣнія слишкомъ рискованные или просто банальные, — здѣсь играютъ роль откровеній. Наконецъ, эта жажда необыкновеннаго, героическаго, блестящаго, жажда, похожая на влюбленную мечтательность и поэтическое ясновидѣніе, даютъ лектору множество въ высшей степени благодарныхъ темъ — для художественныхъ характеристикъ, драматическихъ повѣствованій, личныхъ импровизацій.

Вниманіе и восторги покупаются здѣсь хотя и благородными, но далеко не дорогими средствами и безъ особенныхъ усилій строгой, вдумчивой мысли.

Мы это видимъ на каждой страницѣ нашей книги.

Первый томъ носитъ заглавіе: литература мигрантовъ. Что вы видите изумительнаго въ этомъ выраженіи? Можно ли автору претендовать на исключительную изобрѣтательность, если ему пришло на умъ опредѣленіе, столь же старое, какъ и самый предметъ?

Оказывается, можно. Брандесъ находитъ свой терминъ наилучшимъ, какой только можно подъискать, и говоритъ прямо: «Я пытаюсь ввести» это названіе… Врядъ ли предъ другой аудиторіей, кромѣ копенгагенской, можно открывать такъ смѣло и такія Америки.

Но это бы еще ничего. Бѣда, что Америка чрезъ нѣсколько страницъ превращается въ совершенно другую часть свѣта. Сначала намъ эмигрантами называютъ Констана, г-жу Сталь, т.-е. талантливѣйшихъ представителей либерализма въ эпоху революціи и имперіи (стр. 6), а потомъ перечисляются дѣйствительные эмигранты, т.-е. проповѣдники реакціи и самаго жестокаго мракобѣсія, Жозефъ де-Местръ, Бональди (стр. 199—200). Между той и другой группой нѣтъ рѣшительно ничего общаго, это — два полюса, и зачѣмъ Брандесу понадобилось давно установленный терминъ (между прочимъ, г-жей Сталь) переносить съ однихъ писателей на другихъ? Тѣмъ болѣе, что и операція эта не соотвѣтствуетъ самой сущности дѣла: Констанъ и г-жа Сталь были не эмигрантами, а измѣнниками: такъ и выражается о себѣ знаменитая жертва наполеоновскаго самовластія. А эмигранты — люди, добровольно покинувшіе отечество, своего рода дезертиры, фанатики старой дореволюціонной Франціи. Но г. Брандесу надо сдѣлать открытіе и онъ пишетъ: «Подъ именемъ литературы эмигрантовъ я разумѣю лишь болѣе здоровыя литературныя произведенія, въ которыхъ реакція не превратилась еще въ слѣпое подчиненіе передъ авторитетами»…

Что это значить? Гдѣ г. Брандесъ прочелъ у г-жи Сталь, по его словамъ, эмигрантки, мысли болѣе или менѣе реакціонныя? Съ другой стороны, — въ какомъ сочиненіи Де-Местра датскій критикъ открылъ "болѣе здоровую* «реакцію», чѣмъ «слѣпое подчиненіе передъ авторитетами»? Не проще ли было — не пускаться въ открытія и называть эмигрантами тѣхъ, кого такъ называли еще въ эпоху революціи, потому что эмиграцію вызвала революція, а не имперія, весьма благосклонная къ дѣйствительнымъ эмигрантамъ, возвращавшая ихъ подъ свой кровъ и пользовавшаяся ихъ услугами.

Можно подумать, мы споримъ о словахъ. Отнюдь нѣтъ. Смѣшавъ вмѣстѣ Шатобріана и г-жу Сталь, какъ эмигрантовъ и враговъ старой классической литературы, г. Брандесъ принесъ въ жертву своему открытію глубочайшія нравственныя, культурныя и общественныя противорѣчія между обоими писателями. Эмиграція — фактъ политическій, а г. Брандесъ считаетъ его главой изъ французской эстетики и прямо заявляетъ, что «литература изъ эмигрантовъ» ничто иное, какъ реакція противъ «литературы, связанной правилами» (стр. 200). Въ результатѣ, мы очень подробно узнаемъ о романахъ г-жи Сталь и ничего объ ея Разсужденіяхъ о революціи, на десяткахъ страницъ излагаются шатобріановскія поэмы и лишь едва затрагивается его нравственный и политическій характеръ. Очень, конечно, пріятно молодымъ людямъ слушать и читать о такихъ блестящихъ демонахъ разочарованія, каковъ Ренэ, но даже и молодымъ людямъ не мѣшало бы знать истинную психологію и дѣйствительную практику этого демонизма.

Трудно даже представить, съ какой искренностью и чисто-юношеской довѣрчивостью г. Брандесъ пересказываетъ подвига и въ особенности изліянія реальнаго и беллетристическаго Ренэ: извѣстно вѣдь, что Шатобріанъ снабдилъ своего героя даже своимъ именемъ. О Шатобріанѣ мы читаемъ, что онъ былъ «другомъ республиканской оппозиціи» (стр. 6), а раньше обладалъ удивительной «душой клерикала», когда описывалъ путешествіе въ Іерусалимъ (стр. 305); за Шатобріаномъ признается лишь «извѣстная доля аффектаціи» (стр. 13), пишется даже такая фраза: «Шатобріанъ нигдѣ прямо не лицемѣритъ, а всюду обманываетъ себя» (стр. 317); реакціонный азартъ его оправдывается эпохой: въ родѣ того, что «среда заѣла» (стр. 317); наконецъ, — романъ шестидесятилѣтняго генія съ двадцатилѣтней психопаткой признается «весьма трогательнымъ», въ особенности потому, что старецъ плакалъ горькими слезами надъ самыми дурными страницами своихъ поэмъ, когда ихъ читала возлюбленная за бутылкой шампанскаго (стр. 318).

То же самое елейное чувство и къ Ренэ. Г. Брандесъ, вѣроятно, сознаетъ, какъ мало этотъ пустозвонный французскій демонъ похожъ на героевъ Байрона, потому что тенденціей шатобріановскаго романа считаетъ защиту католическихъ монастырей, единственно надежныхъ убѣжищъ отъ заблужденій (стр. 43). И все-таки предъ нами вполнѣ безнаказанно ломается великій* фразеръ, ни на одну минуту автору не приходитъ мысль, ловя бы немного приподнять жестокую маску и заглянуть въ настоящее лицо необыкновеннаго созданія… Такъ мы и должны остаться при убѣжденіи, что Шатобріанъ большой человѣкъ и геніальный писатель, а его герой — нестерпимо трагическая фигура.

И, если угодно, на юношескій, отуманенный взглядъ это справедливо. Спектакли Шатобріанъ въ теченіи всей жизни давалъ, дѣйствительно, изумительные. Не даромъ въ 60 лѣтъ онъ имѣлъ возможность плакать наединѣ съ женщиной втрое его моложе, даже больше: въ салонахъ горѣлъ неугасимый огонь его культа, Ренэ оказывали чуть ли не божескія почести. Только любопытна одна черта въ этихъ почестяхъ. Ее отмѣчаетъ очевидецъ, вполнѣ благосклонно расположенный къ предмету обожанія. Шатобріана позволялось восторженно созерцать, когда онъ сидѣлъ въ креслѣ, будто на тронѣ среди фей Сенъ-Жерменскаго предмѣстья. Но геній былъ уже дряхлъ и слабъ на ноги. Его съ большимъ трудомъ вводили и сводили по лѣстницамъ, и вотъ въ эти-то моменты считалось великимъ преступленіемъ узнать поэта… Всѣ его поклонники должны были проходить мимо съ видомъ равнодушія, потому что не могъ же столь великій человѣкъ быть больнымъ, жалкимъ старикомъ.

Этотъ мелкій фактъ — специфическая черта шатобріановскаго величія. Комедіантомъ жилъ человѣкъ, комедіантомъ и умеръ, ни на одну минуту не отходя отъ зеркала.

Г-нъ Брандесъ находитъ возможнымъ серьезно говорить о политическихъ убѣжденіяхъ Шатобріана, и это только потому, что критикъ крайне небрежно относится къ политическому вопросу и по поводу Шатобріана, и вообще во всемъ своемъ сочиненіи. Г-ну Брандесу не можетъ быть неизвѣстно, какое впечатлѣніе произвели даже на французскую публику Замогильныя записки автора Ренэ. Публика въ первый разъ увидѣла закулисныя области многолѣтняго феерическаго зрѣлища и почувствовала дрожь отвращенія, въ лучшихъ случаяхъ — жалости, къ ритору, умѣвшему на ловкихъ фразахъ и картинныхъ позахъ совершать тріумфальное шествіе въ теченіи полувѣка.

Публика увидѣла еще больше, — какой малой дозой ума и здравомыслія обладалъ идолъ парижскихъ салоновъ, сколько дѣтскаго тщеславія и первобытнаго эгоизма скрывалось за всякимъ личнымъ и общественнымъ поступкомъ Шатобріана.

Французовъ, какъ извѣстно, необыкновенно легко очаровать эффектомъ стиля и жеста, но они были поражены откровеніями «великаго» человѣка, въ особенности его не то фатовскими, не то ребяческими претензіями.

«Роковой шагъ отъ великаго до смѣшнаго» — такова судьба Шатобріана послѣ смерти. Въ самомъ дѣлѣ, кто могъ удержаться отъ искреннѣйшаго смѣха, видя страшныя усилія рыцаря парижскаго бомонда, во что бы то ни стало, найти черты сходства въ своей біографіи и личности съ судьбой и характеромъ Наполеона? Было бы слишкомъ долго разбирать этотъ безпримѣрно забавный фарсъ: мы укажемъ всего нѣсколько первыхъ попавшихся страницъ. Прежде всего, Шатобріанъ родился на 20 дней позже Бонапарта. Потомъ, въ 1792 году, 20-го іюня, онъ «былъ очень недалеко отъ Бонапарта» — тотъ въ Парижѣ, а его двойникъ — въ Монморанси и, что еще важнѣе, Наполеонъ жилъ въ той же улицѣ, гдѣ когда-то останавливался его соперникъ, позже Наполеонъ, проѣзжалъ на Востокѣ по тѣмъ же дорогамъ, какъ и Шатобріанъ… И такъ далѣе, безъ конца, вплоть до сходства въ стилѣ. Не правда ли, весьма убѣдительныя основанія — разыгрывать роль контръ-цезаря?

Для Шатобріана они безусловно убѣдительны, и онъ прямо называетъ себя Наполеономъ отъ литературы, ставитъ себя выше всѣхъ современныхъ королей — данниковъ Бонапарта, и послѣ смерти изгнанника на островѣ св. Елены онъ пишетъ главу: Мои послѣднія сношенія съ Наполеономъ. Оказывалось, Наполеонъ «не заключивъ мира съ королями, своими тюремщиками, заключилъ его со мной», съ авторомъ Ренэ, т.-е. сказалъ по его адресу нѣсколько комплиментовъ.

Намъ кажется, достаточно этихъ чертъ, чтобы судить о шатобріановскомъ геніи и тактѣ. Мы даже можемъ и не настаивать на знаменитомъ доводѣ Шатобріана, почему онъ былъ сильнѣе всѣхъ королей: ни болѣе, ни менѣе, какъ потому, что его лицо было сожжено солнцемъ, и онъ предоставлялъ себя (m'étais livré) «гнѣву небесъ», — на обыкновенномъ языкѣ это означаетъ: Шатобріанъ путешествовалъ на Востокѣ въ жаркіе дни и видѣлъ молнію во время грозы…

Вполнѣ естественно, когда вышли Записки и французская публика успѣла отрезвѣть отъ лжи и самодовольства маленькихъ и большихъ бонапартовъ, участь Шатобріана была рѣшена. Вотъ совершенно справедливый отзывъ о немъ, какъ писателѣ и человѣкѣ, справедливый именно потому, что онъ ни въ одномъ словѣ не согласуется съ лиризмомъ г. Бравдеса.

«Обстоятельства слишкомъ благопріятствовали Шатобріану. Они подарили его ролью, до которой онъ не доросъ… Его жизнь, его дѣятельность, его книги были эпизодами, а не прочнымъ дѣломъ, отъ всего этого остается лишь одно воспоминаніе». Начавъ съ посвященія своей первой политической книги О революціяхъ — всѣмъ партіямъ, Шатобріанъ всю жизнь метался безъ руля и безъ вѣтрилъ, приставалъ и къ консульству, и къ реставраціи, и къ либерализму. Все зависѣло отъ вопроса, въ какомъ лагерѣ въ данное время расположены воскурить фиміамъ предъ оригинальнымъ «Наполеономъ пера». Получается неполитическій дѣятель, а афферистъ своего тщеславія, и тотъ либерализмъ, за который г. Брандесъ восхваляетъ Шатобріана, былъ ничѣмъ другимъ, какъ личной местмо министерству реставраціи, принужденному дать отставку слишкомъ своевольному и фантастическому великому человѣку. Шатобріанъ одинаково презиралъ и легитимную монархію, и демократію, осѣдлывалъ ихъ только по временамъ, ради шума и удовольствія.

Единственная прочная основа шатобріановской дѣятельности — интриги съ женщинами. Ради ихъ онъ превращается въ дипломата: итальянскій климатъ необходимъ одной красавицѣ; ѣдетъ въ Іерусалимъ: другая красавица, наканунѣ полнаго своего сумасшествія, обѣщала Шатобріану свою любовь за этотъ подвигъ. Это по истинѣ воплощеніе принципа — ni foi, ni loi, ni Dieu, ni maître, если только второе выраженіе не читать такъ: déesses et maîtresses…

Таковъ человѣкъ. Отсюда уже ясенъ и писатель. «Цѣль Шатобріана — фраза», говоритъ французскій критикъ. «Онъ только — великолѣпный дѣлатель фразъ», un magnifique faiseur de phrase. Цѣлыя страницы Шатобріана можно цитировать, какъ образцы внутренней безсодержательности, «дѣтскости и нелѣпости» (enfantillage et absurdité). Это говоритъ французъ, и, по нашему мнѣнію, еще очень скромно. Такіе перлы, какъ разсужденія о дѣвственности, о таинствахъ рая, о крокодиловыхъ яйцахъ въ пресловутомъ Геніи христіанства или въ Мученикахъ, останутся навсегда блестящими образцами единственнаго въ своемъ родѣ жанра, гдѣ неизвѣстно чего больше — сознательнаго шутовства и тартюфства или простого неразумія. Шатобріану суждено было довести до крайнихъ предѣловъ спеціально-французскія наклонности къ напыщенному благёрству и театральному фигурантству. Къ счастью, даже соотечественники поэта начинаютъ понимать сущность этихъ доблестей, и мужественно отрицаютъ у Шатобріана право даже считаться писателемъ: «онъ не создалъ книги, онъ не оставилъ памятника, онъ производилъ этюды… Манера Шатобріана носитъ отпечатокъ литературъ упадка (decadence), — несоотвѣтствіе сущности и формы». Критикъ прибавляетъ, что Шатобріанъ, вообще, былъ неспособенъ понимать серьезности, отличать великое отъ смѣшного, разумное отъ нелѣпаго, прекрасное отъ уродливаго. Онъ считалъ совершенными такія, напримѣръ, страницы въ своихъ сочиненіяхъ, гдѣ изображались райскія, совершенно дѣтскія фееріи съ маріонетками и всей театральной бутаферіей. Критикъ послѣ этихъ восторговъ принужденъ признать у Шатобріана «великій недостатокъ ума, естественнаго такта, une notable lacune».

И мы, въ видѣ противоядія противъ добросердечныхъ повѣствованій г. Бравдеса, рекомендуемъ или прочесть нѣсколько страницъ изъ знаменитѣйшихъ сочиненій Шатобріана, особенно Геній христіанства и Мученики, или, такъ какъ это было бы работой слишкомъ неблагодарной и тягостной, взять хотя бы Критическіе этюды Шерера, Etudes critiques de la littérature contemporaine, а на русскомъ языкѣ Исторію французской литературы Юліана Шмидта. Это безусловно необходимо при чтеніи книги г. Бравдеса. Русскіе читатели и безъ того слишкомъ склонны къ мало сознательнымъ восторгамъ и осужденіямъ. А у датскаго критика, талантливаго писателя, всѣ данныя толкнуть увлекающуюся публику въ сторону совершенно ошибочной и крайне вредной идеализаціи. Мы слишкомъ долго поклонялись разнымъ великимъ людямъ на маленькія дѣла, еще до сихъ поръ не вывѣтрилось изъ нашего общества рудинство и печоринство. А здѣсь — ставятъ на пьедесталъ завѣдомое нравственное и идейное ничтожество, одаренное единственными талантами престидижитатора и авантюриста.

И все несчастіе произошло отъ пренебреженія къ политической атмосферѣ эпохи Шатобріана, отъ поверхностнаго взгляда на поэта, какъ дѣятеля и выразителя извѣстныхъ практическихъ идей и настроеній. Г-нъ Брандесъ предпочитаетъ имѣть дѣло съ книгой и съ авторомъ въ парадномъ поэтическомъ костюмѣ. Этотъ пріемъ, можетъ быть, и умѣстенъ для придворныхъ піитовъ классическаго вѣка, — въ новой литературѣ онъ влечетъ къ безчисленнымъ недоразумѣніямъ и ошибкамъ.

Та же самая наивная идеализація отразилась и на представленіяхъ г. Бравдеса о Наполеонѣ. Онъ видитъ этого героя исключительно на парадахъ, въ торжественныхъ аудіенціяхъ, въ тріумфахъ. Вся реальная бонапартовская лабораторія скрывается гдѣ-то далеко за декораціями. Читатель совершенно не видитъ нравственнаго вліянія военнаго деспотизма на литературу, публику и націю. Человѣкъ, претендовавшій единолично завѣдывать въ громадной имперіи рѣшительно всѣми дѣлами и людьми, начиная съ государственнаго совѣта и кончая закулисными интригами актрисъ, въ книгѣ г. Бравдеса проходитъ какъ бы стороной мимо литературы. Лишь мелькомъ упоминается о «суровой атмосферѣ имперіи», о томъ, что «Наполеонъ не поощрялъ литературы». Но, во-первыхъ, это невѣрно: стоитъ заглянуть въ корреспонденцію Бонапарта, чтобы познакомиться съ его идеями, на счетъ всемогущества министра внутреннихъ дѣлъ пр части созданія новыхъ талантовъ, стоитъ просмотрѣть бюджетъ имперіи, чтобы открыть множество пенсіонеровъ отъ литературы — временныхъ и пожизненныхъ, стоитъ, наконецъ, поразузнать у современниковъ, откуда писатели брали темы и мотивы своихъ произведеній… Нѣтъ. Бѣда именно въ томъ, что Бонапартъ ужъ слишкомъ поощрялъ литературу, усиливался даже поощритъ г-жу Сталъ. Если, слѣдовательно, г. Брандесъ Людовика XIV и даже Людовика XV считаетъ поощрителями литературы, какъ же онъ можетъ отказать въ этомъ титулѣ Наполеону, который въ томъ же смыслѣ, какъ и Людовики, управлялъ авторами и ихъ творчествомъ, только несравненно энергичнѣе?

Г-нъ Брандесъ идетъ дальше. У него мы узнаемъ такую новость: «Наполеонъ перевязывалъ открытыя раны Франціи завоеванными и непріятельскими знаменами» (стр. 302). Неужели краснорѣчивый авторъ не знаетъ, что Наполеонъ въ теченіи сво* ей власти успѣлъ выпустить всю свѣжую и молодую кровь изъ несчастной страны, — только за десять лѣтъ отъ 1804 до 1814 года онъ погубилъ, по самому скромному счету, три милліона однихъ французовъ, и за долго до конца набиралъ солдатъ и офицеровъ среди пятяадцати-лѣтнихъ школьниковъ? Болѣе свѣдущіе историки говорятъ, что Наполеонъ довелъ Францію до состоянія отупѣнія (engourdissement) и нравственнаго маразма именно къ тому 1810 году, который столь лирически изображенъ у г-на Брандеса (стр. 115).

Это отупѣніе и характеризуется шедеврами Шатобріана, Бонахъ ли, Де-Местра. Французы вообще очень чувствительны къ смѣшному: ridicule для нихъ хуже всѣхъ пороковъ. Но въ наполеоновскую эпоху они, повидимому, совершенно утратили это свойство. Только такимъ соображеніемъ можно объяснить невѣроятно комическія декламаціи Шатобріана, шутовскія филосовствованія Бональди и юродивыя пророчества Де-Местра. Все это г. Брандесъ прочелъ, но не понялъ политической и культурной основы этихъ во французской литературѣ исключительныхъ явленій. Все сильное и здоровое погибло въ революцію, имперія докончила ампутацію страны, и на сценѣ дѣйствовали всевозможныя немощи — умственныя, нравственныя и политическія. Г-нъ Брандесъ, во-первыхъ, не всегда отличаетъ немощь отъ силы, — напримѣръ, относительно Шатобріана, а потомъ только живописуетъ ихъ, не объясняя ни ихъ источника, ни ихъ культурно-историческаго смысла.

Этотъ жанръ живописной исторіи — очень увлекателенъ. Книга г. Бравдеса читается съ большой легкостью и даже удовольствіемъ, но все-таки для изученія литературы эпохи имперіи мы рекомендуемъ менѣе блестящихъ живописцевъ, но несомнѣнно болѣе реальныхъ историковъ, — напримѣръ, хотя бы книгу Мерле — Tableau de la littérature franèaise 1800—1815, сочиненіе Вельшингера — La censure sous le premier empire и даже первый томъ политической исторіи XIX вѣка Гервинуса. Безъ этихъ менѣе восторженныхъ и занимательныхъ совѣтниковъ, читатель съ однимъ г-мъ Брандесомъ рискуетъ попасть въ положеніе Манилова при покупкѣ Чичиковымъ мертвыхъ душъ.

До сихъ поръ нашъ авторъ грѣшилъ по части политическою смысла и общекультурной исторіи. Въ его книгѣ за «литературой эмигрантовъ» и «реакціи» слѣдуетъ «романтическая школа». Здѣсь автору предстояла еще болѣе отвѣтственная задача. Всѣхъ и все подавлявшая личность сошла со сцены, и замолкшая-было общественная борьба возгорѣлась съ новымъ ожесточеніемъ. Политику стали дѣлать не только въ кабинетѣ министровъ и въ парламентѣ, но и гораздо дальше, — въ простомъ народѣ, и здѣсь ее вели совершенно въ разрѣзъ съ высшей политикой: тамъ все еще толковали о конституціяхъ. — здѣсь начался и быстро разросся разговоръ о трудѣ, общественной справедливости и прочихъ непарламентскихъ предметахъ… Литература гораздо скорѣе вмѣшалась въ эту бесѣду, чѣмъ конституція, и литература самая разнообразная, начиная съ философіи и кончая ромайомъ и уличной пѣсней.

Какъ же г. Брандесъ все это изображаетъ?

III

Прежде всего, предъ нами снова Америка и даже не одна. Повторивъ чужое сравненіе революціи съ классической трагедіей, торжественно отъ своего собственнаго лица (я разумѣю…) опредѣливъ «принципъ авторитета», г. Брандесъ припомнилъ также старинное сравненіе «свободной конкурренціи» со скачкой, «гдѣ одинъ участникъ сидитъ на статной лошади, а другой бѣжитъ босикомъ». Сравненіе заимствовано изъ демократической литературы первой четверти вашего вѣка. На это мы обратили вниманіе, ожидая дальнѣйшихъ послѣдствій авторскаго знакомства съэтой литературой, надѣялись встрѣтить — по поводу литературы при іюльской монархіи — изображеніе общественной атмосферы этой эпохи, по поводу Сенъ-Симона — обстоятельную культурную и психологическую характеристику этого оригинальнаго пророка-политика, по поводу романовъ Бальзака — точную параллель между литературнымъ натурализмомъ и научнымъ и философскимъ направленіемъ даннаго времени.

Намъ вѣдь досконально извѣстно, что Людовикъ-Филиппъ палъ отъ тѣхъ самыхъ причинъ, которыя вызвали дѣятельность Жоржъ Занда, и что Бальзакъ шелъ по тому же самому пути, какой прол ага лея, такъ называемымъ, позитивизмомъ. Извѣстно еще болѣе важное обстоятельство: демократія постепенно создала свое искусство и свою литературу, создала каррикатуру и журналистику именно главнымъ образомъ послѣ іюльской революціи. Правда, здѣсь нѣтъ такихъ величественныхъ фигуръ; какъ Бальзакъ и Жоржъ Зандъ, вообще нѣтъ большого личнаго героизма, но это только усиливаетъ смыслъ явленія, и историкъ отнюдь не долженъ играть роль, обратную роли извѣстнаго персонажа: замѣтить однихъ слоновъ и не удостоить ни единымъ взглядомъ «букашекъ и таракашекъ». Тѣмъ болѣе, что двуногія букашки и таракашки, право, иной разъ существеннѣе, чѣмъ даже слоны — въ родѣ многихъ эмигрантовъ г. Брандеса.

Авторъ этого не признаетъ, и результаты получаются слѣдующіе.

Почему палъ Людовикъ-Филиппъ? Вѣдь онъ строго соблюдалъ конституцію, во всѣ глаза слѣдилъ за парламентомъ и былъ друженъ съ большинствомъ въ самую минуту паденія?

Послушать Брандеса, выйдетъ — потому, что этотъ король не былъ героемъ: ходилъ по Парижу съ зонтикомъ, культивировалъ juste-milieu, впалъ въ ханжество. Конечно, у Скриба, напримѣръ, историческіе перевороты происходятъ отъ чашки чая. Но это — исторія малолѣтнихъ школьниковъ, мелкихъ сидѣльцевъ и скоропалительныхъ фельетонистовъ. Г. Брандесъ, конечно, не впадаетъ въ эти крайности, но въ вопросѣ февральской революціи остается на почвѣ анекдота и гейневскаго репортажа, полагавшаго всю сущность дѣла въ тѣлосложеніи короля (стр. 6, т. III). Г-ну Брандесу, вмѣсто корреспонденцій Гейне, слѣдовало бы обратиться къ французскимъ источникамъ, современнымъ іюльской монархіи, тогда бы онъ узналъ капитальнѣйшій фактъ новой общеевропейской политики. Рядомъ съ оффиціальными и признанными представителями власти выросла грозная сила безправной демократіи, и именно она свергла Людовика-Филиппа, почившаго-было на лаврахъ конституціи и парламента. Въ критическую минуту оказались безъ всякаго вліянія старые вожди всѣхъ партій, и въ первыхъ рядахъ выступили журналисты и поэтъ Ламартинъ.