Тит Андроник (Шекспир; Соколовский) — ДО

Front matter

СОЧИНЕНІЯ ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА

ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ

А. Л. СОКОЛОВСКАГО.

ТИТЪ АНДРОНИКЪ.

Трагедія «Титъ Андроникъ» была нѣсколько разъ издана при жизни Шекспира. Первое, дошедшее до насъ, изданіе in quarto вышло въ 1600 году, при чемъ въ титулѣ книги сказано, что трагедія много разъ исполнялась различными труппами. Написана пьеса была гораздо ранѣе, что доказывается помѣщеніемъ ея заглавія въ регистрѣ книгъ, предназначенныхъ къ напечатанію еще въ 1593 году. Но есть данныя, говорящія за еще болѣе раннее происхожденіе. Такъ, Бенъ Джонсонъ, въ замѣткѣ, напечатанной въ 1614 году, говоритъ, что «Титъ Андроникъ» дается на сценѣ уже около 25 или 30 лѣтъ. Если принять это свидѣтельство, несмотря на неполную точность даты, опредѣляемой лишь словомъ около, то надо заключить, что пьеса не могла быть написана ранѣе срока 1585—1590 годовъ. А такъ какъ первыя литературныя произведенія Шекспира (нѣсколько комедій и 1-я часть хроники: «Король Генрихъ VI») написаны послѣ 1590 года, то, слѣдовательно, «Титъ Андроникъ» (если только пьеса эта написана Шекспиромъ, что очень сомнительно) долженъ считаться первымъ произведеніемъ автора. Упомянутыя выше изданія трагедіи, въ форматѣ in quarto, напечатаны безъ имени Шекспира, и потому мнѣніе, что Шекспиръ былъ ея авторомъ, основывается на иныхъ свѣдѣніяхъ, изъ которыхъ главнѣйшія состоятъ въ томъ, что трагедія упоминается въ перечнѣ Шекспировыхъ пьесъ, изданномъ Френсисомъ Мересомъ въ 1598 году, и что «Титъ Андроникъ» напечатанъ въ полномъ собраніи сочиненій Шекспира in folio 1623 года, изданномъ друзьями и товарищами покойнаго поэта, Геммингомъ и Конделемъ.

Если бъ какой-нибудь почитатель Шекспира, желая нагляднѣй понять характеръ реформы, какую Шекспиръ сдѣлалъ въ основномъ строѣ поэзіи вообще, вздумалъ для этой цѣли сравнить его произведенія съ какой-нибудь англійской драмой, написанной до него, то такой почитатель не могъ бы выбрать для сравненія лучшаго образца, какъ именно эту трагедію, несмотря на то, что ее приписываютъ Шекспиру. Разница между обоими сравниваемыми предметами оказалась бы такъ велика, что если бъ пьеса не была помѣщена товарищами поэта въ полномъ собраніи его сочиненій, то едва ли бъ могла прійти кому-нибудь мысль считать ее произведеніемъ Шекспира. О подлинности пьесы писалось, очень много и за и противъ, при чемъ даже защитники Шекспирова авторства единогласно приходили къ заключенію, что пьеса должна, быть признана чудовищной и не напоминающей руку Шекспира рѣшительно ни въ чемъ. Послѣднее заключеніе совершенно справедливо, но приговоръ, будто въ пьесѣ нѣтъ рѣшительно никакихъ достоинствъ, слѣдуетъ признать слишкомъ одностороннимъ и далеко не вѣрнымъ. Если мы будемъ смотрѣть на пьесу съ точки зрѣнія той реформы, какую Шекспиръ сдѣлалъ въ строѣ поэзіи вообще, а также сравнимъ ее съ духомъ и характеромъ собственно Шекспировыхъ произведеній, то, конечно, трагедія окажется и нелѣпой и чудовищной. Но совсѣмъ иное получится впечатлѣніе, когда, забывъ Шекспира, мы поставимъ ее въ рядъ со множествомъ другихъ драматическихъ произведеній до-шекспиЕовской драматической литературы и будемъ ее сравнивать съ ними, ели при подобномъ анализѣ мы тоже найдемъ, что пьеса грѣшитъ въ самыхъ основахъ художественнаго творчества какъ по содержанію, такъ и по концепціи, то, съ другой стороны, мы не будемъ въ состояніи отказать пьесѣ и въ очень значительныхъ достоинствахъ, обличающихъ, что ее написалъ человѣкъ, безусловно талантливый и, сверхъ того, не новичокъ въ дѣлѣ, а напротивъ — литераторъ опытный и умѣлый, чья бѣда состояла только въ томъ, что онъ писалъ въ такое время, когда великая Шекспирова реформа въ строѣ поэзіи не была еще произведена, и потому авторъ долженъ былъ поневолѣ подчиняться господствовавшимъ тогда взглядамъ и вкусамъ. Такой выводъ играетъ, повидимому, въ руку защитникамъ Шекспирова авторства, представляя имъ возможность указать на хорошія стороны пьесы и привести ихъ въ доказательство, что Шекспиръ былъ ея авторомъ; но, напротивъ, именно эти-то достоинства пьесы, какъ я постараюсь доказать, и говорятъ скорѣе за противоположное, давая для отрицанія Шекспирова авторства, пожалуй, даже болѣе вѣскіе аргументы, чѣмъ свидѣтельствуютъ въ пользу этого отрицанія слабыя стороны произведенія.

Чтобъ объяснить эту послѣднюю мысль, я попрошу вспомнить, что было сказано въ вступительной статьѣ къ настоящему изданію о характерѣ до-шекспировской поэзіи вообще и о той реформѣ, какую Шекспиръ въ ней сдѣлалъ. Характеръ этотъ состоялъ въ томъ, что тогдашніе поэты не понимали двухъ основныхъ правилъ поэзіи: во-первыхъ, что содержаніе всякаго поэтическаго произведенія должно состоять изъ цикла событій, естественно вытекающихъ одно изъ другого, и, во-вторыхъ, что поступки выводимыхъ лицъ точно такъ;же должны быть результатомъ правильно связанныхъ между собой психологическихъ стимуловъ. Послѣдствіемъ такого ошибочнаго взгляда вышло то, что поэты, желая какъ можно болѣе поразить воображеніе читателей, увлекались изображеніемъ самыхъ невѣроятныхъ событій и поступковъ, нисколько не заботясь о логической между ними связи. Произведенія, построенныя такимъ образомъ, кажутся намъ (требующимъ отъ поэзіи совершенно иного), конечно, ложными и чудовищными. Но не надо забывать, что талантъ поэта высказывается не только въ томъ, что имъ изображено, но также (и, можетъ-быть, еще больше) въ томъ, какъ выполнилъ онъ свою задачу. Истинный поэтъ можетъ выказать свой талантъ въ произведеніи, построенномъ даже на ложной основѣ. Онъ можетъ понравиться и увлечь читателей внѣшней формой, прелестью слога или стиха, вѣрностью и мѣткостью отдѣльныхъ мыслей, а равно обрисовкой отдѣльныхъ положеній или чертъ характеровъ, несмотря на то, что эти положенія и черты не будутъ между собой въ правильной связи. Разсматривая произведенія предшествовавшихъ Шекспиру и современныхъ ему драматурговъ, мы видимъ, что если они безусловно ошибались въ выборѣ и концепціи того, что изображали вообще, и что произведенія ихъ съ этой точки зрѣнія часто дѣйствительно заслуживаютъ названія чудовищныхъ, — то, съ другой стороны, многіе изъ этихъ поэтовъ выказали не только недюжинный, но часто даже высокій талантъ, выражавшійся, въ дѣйствительно художественномъ выполненіи деталей того, что они изображали. Если принять сдѣланное однимъ англійскимъ поэтомъ сравненіе Шекспира съ солнцемъ, а современныхъ ему драматурговъ — съ обращающимися около него звѣздами, то надо признать, что все-таки это были звѣзды, изъ которыхъ многія должны безспорно назваться звѣздами первой величины. Таковы были Марло и Гринъ, въ чьихъ произведеніяхъ чуются даже задатки Шекспировой реформы. Равно нельзя пройти молчаніемъ и нѣкоторыя другія имена, какъ, напримѣръ, Лоджа, Нэша, Кидда. Горячая фантазія, широкій поэтическій полегъ мысли и великолѣпный стихъ встрѣчаются въ ихъ произведеніяхъ очень часто, несмотря на то, что основная мысль и концепція предмета ихъ произведеній невѣрны въ самой основѣ. Но реформировать такое ложное направленіе въ литературѣ могъ только геній, а не талантъ. Трагедія «Титъ Андроникъ», разсматриваемая съ такой точки зрѣнія, представляетъ типичнѣйшій образецъ этого рода произведеній. Содержаніе ея чудовищно до невѣроятія. Если публика тогдашняго времени любила и требовала отъ сцены изображенія всевозможныхъ ужасовъ, то можно съ увѣренностью сказать, что авторъ удовлетворилъ въ настоящемъ случаѣ самому прихотливому вкусу. Предъ глазами зрителей происходятъ на сценѣ цѣлыхъ тринадцать убійствъ, изъ которыхъ нѣкоторыя даже утонченно иллюстрированы собираніемъ крови зарѣзанныхъ въ особые сосуды. Живымъ людямъ, рѣжутъ языки, отрубаютъ руки, готовятъ изъ мяса дѣтей пироги, которыми угощаютъ ихъ родителей, словомъ — бурная фантазія автора разыгралась такъ, что итти дальше было уже невозможно. Равна такую же чудовищную нелѣпость видимъ мы и въ изображеніи характеровъ. Лица пьесы не люди, а какіе-то манекены, сочлененные изъ самыхъ разнокалиберныхъ частей, не идущихъ одна къ другой. Нѣжный отецъ вдругъ ни съ того ни съ сего собственными руками убиваетъ родного сына, провинившагося противъ отцовскихъ легитимистическихъ взглядовъ, и затѣмъ простираетъ жестокость до того, что не позволяетъ, даже похоронить его въ семейномъ склепѣ. Дикій варваръ мавръ, способный только на злодѣйства, оказывается вдругъ нѣжнымъ отцомъ своего ребенка. Честная и чистая дѣвушка, встрѣтившись съ развратной царицей, обрушивается на нее наборомъ самыхъ неприличныхъ, циническихъ насмѣшекъ. Словомъ, вездѣ видно то направленіе до-шекспировской литературной эпохи, когда авторы искали поразить и увлечь читателей исключительно подборомъ самыхъ невѣроятныхъ событій и поступковъ. Но иное представится намъ, если мы, оставя въ сторонѣ, этотъ основной рисунокъ произведенія, взглянемъ, какъ авторъ разработалъ его детали и въ какую заключилъ ихъ внѣшнюю форму. Если, читая монологи Тита Андроника надъ несчастьями, постигшими его дочь, мы будемъ съ тѣмъ вмѣстѣ представлять себѣ Лавинію съ ея отрубленными руками и отрѣзаннымъ языкомъ, то, конечно, этотъ ужасный, неэстетическій образъ испортитъ для насъ все впечатлѣніе; но, устранивъ мысленно этотъ образъ и оставивъ вмѣсто него просто понятіе о несчастьѣ дочери, мы увидимъ, что горестный отецъ изливаетъ свои мысли по поводу своего несчастья въ такихъ высокихъ, трогательныхъ, словахъ, что личность его становится подъ пару другому печальнику, испытавшему такое же горе — королю Лиру, дальнѣйшія единичныя положенія, въ какихъ является Титъ Андроникъ, выражены не менѣе превосходно и тоже напоминаютъ сумасшедшаго Лира. Такова сцена, съ черной мухой, или когда помѣшавшійся Титъ пускаетъ въ небо стрѣлы съ жалобами богамъ на свои несчастья. Въ изображеніи другихъ лицъ также встрѣчаются нерѣдко превосходныя черты. Таковъ, напримѣръ, мавръ Ааронъ. Разсматриваемый въ цѣлости — это, конечно, не болѣе, какъ манекенъ, долженствующій, по мысли автора, возбуждать лишь ужасъ своею страстью къ злодѣйствамъ и крови. Но въ деталяхъ и въ этомъ лицѣ проскальзываютъ черты, обличающія руку опытнаго и талантливаго художника. Таковы его циническія насмѣшки надъ богами; рѣшительность, съ какой онъ выполняетъ свои намѣренія, и наконецъ тотъ крикъ природы, съ какимъ онъ, будучи даже такимъ злодѣемъ, бросается, какъ звѣрь, на защиту своего ребенка. Много такихъ, превосходныхъ самихъ по себѣ и въ то же время прекрасно изображенныхъ, отдѣльныхъ чертъ можно найти и въ другихъ лицахъ. Что касается внѣшней формы драмы независимо отъ ея содержанія, то не можно назвать безукоризненной во всѣхъ отношеніяхъ. Вся пьеса отъ начала до конца написана прекраснымъ бѣлымъ стихомъ, безъ всякихъ недостатковъ и недочетовъ въ версификаціи, что въ произведеніяхъ Шекспира перваго періода его творчества можно подмѣтить нерѣдко. Многіе монологи проникнуты музыкальностью и силой, не уступающими тому, что мы находимъ даже въ самыхъ лучшихъ Шекспировскихъ пьесахъ.

Если, разобравъ и оцѣнивъ трагедію такимъ образомъ, мы вздумаемъ рѣшить вопросъ, былъ ли Шекспиръ ея авторомъ, то, повидимому, будемъ имѣть данныя, говорящія и за и противъ. Если нелѣпость содержанія, а также отсутствіе въ пьесѣ правильной постановки и развитія характеровъ слишкомъ явно препятствуютъ счесть пьесу вышедшей изъ-подъ пера Шекспира, то, съ другой стороны, ея прекрасная внѣшняя форма, напротивъ, допускаетъ предположеніе, что трагедію все-таки написалъ Шекспиръ. Отсутствіе въ пьесѣ спеціальныхъ, одному Шекспиру свойственныхъ, достоинствъ можно приписать въ этомъ случаѣ молодости поэта, не успѣвшаго еще достигнуть въ этомъ первомъ своемъ произведеніи той силы и того полета, какіе онъ обнаружилъ потомъ. Мнѣніе это, при первомъ взглядѣ, можетъ дѣйствительно показаться какъ-будто основательнымъ, но мнѣ кажется, наоборотъ, что упомянутыя выше безспорно замѣчательныя достоинства пьесы именно и говорятъ скорѣе противъ признанія Шекспирова авторства, чѣмъ за него. Выше было уже замѣчено, что хорошія стороны пьесы (т.-е. ея внѣшняя форма) хороши настолько, что даже превосходятъ то, что мы находимъ въ позднѣйшихъ Шекспировыхъ произведеніяхъ перваго періода его творчества. Вслѣдствіе -этого естественно возникаетъ вопросъ: какимъ же образомъ могло случиться, что авторъ, проявившій замѣчательнымъ образомъ свой талантъ (хотя бы только во внѣшней формѣ), вдругъ пошелъ въ своихъ послѣдующихъ произведеніяхъ въ этомъ отношеніи назадъ? Если анализъ внѣшней формы Шекспировыхъ пьесъ показываетъ, что онъ не владѣлъ вполнѣ этимъ, сравнительно болѣе легкимъ, элементомъ творчества въ произведеніяхъ, написанныхъ даже позднѣе, то какъ же могъ начинающій писатель явиться въ этомъ отношеніи безукоризненнымъ въ пьесѣ, написанной раньше? Такой взглядъ можетъ, мнѣ кажется, въ значительной степени поколебать мнѣніе о Шекспировомъ авторствѣ, и если принять эту мысль, то доказательствомъ, что пьеса написана Шекспиромъ, останется исключительно тотъ фактъ, что она помѣщена Геммингомъ и Конделемъ въ полномъ собраніи его сочиненій. Фактъ этотъ по своей реальности, убѣдителенъ, повидимому, до такой степени, что многіе комментаторы приписываютъ пьесу Шекспиру, основываясь исключительно на немъ, не входя ни въ какія иныя изслѣдованія, а если допускаютъ уступку, то не идутъ далѣе предположенія, что Шекспиръ въ этомъ случаѣ, подобно тому, какъ и во многихъ другихъ, только передѣлалъ чужую, неизвѣстную намъ пьесу, а потому и имѣетъ право считаться авторомъ той редакціи, какая напечатана въ собраніи Гемминга и Конделя. Но противъ такого предположенія говоритъ тоже самое, что сказано выше о превосходной внѣшней формѣ пьесы, превосходящей даже позднѣйшіе труды автора. Вопросъ, почему болѣе раннее произведеніе передѣлано лучше, чѣмъ позднѣйшія, всплываетъ самъ собою, и такимъ образомъ мнѣніе о передѣлкѣ оказывается стоящимъ тоже на шаткомъ основаніи. Мнѣ кажется, что загадочный вопросъ о помѣщеніи пьесы въ изданіи Гемминга и Конделя можетъ быть объясненъ съ вѣроятностью иначе. Шекспиръ, какъ извѣстно, вступивъ, по прибытіи въ Лондонъ, въ труппу актеровъ, скоро сдѣлался поставщикомъ для нея пьесъ. Но чтобъ сдѣлаться въ труппѣ такимъ нужнымъ лицомъ, надо было прежде серьезнаго авторства заявиться еще и иными способностями, а именно: выказать умѣнье чутко понимать, что будетъ имѣть на сценѣ успѣхъ и что нѣтъ; судить, что пригодно для постановки и по силамъ актерамъ, словомъ — надо было показать себя искуснымъ, умѣлымъ режиссеромъ. Представьте же себѣ, что, взявъ на первый разъ чужую, написанную неизвѣстнымъ (можетъ-быть, даже умершимъ) авторомъ пьесу, молодой Шекспиръ, зная вкусы публики, счелъ пьесу достойной для постановки и затѣмъ, не перерабатывая ея литературно, только приноровилъ для своей сцены или, иначе говоря, поставилъ ее, какъ режиссеръ. Дѣло удалось, пьеса публикѣ (какъ это достовѣрно извѣстно) понравилась, и такимъ образомъ постановка эта, сдѣлалась для молодого сценическаго дѣятеля исходнымъ пунктомъ его будущей карьеры. Вслѣдствіе этого легко могло случиться, что въ интимномъ кругу друзей-актеровъ пьеса стала называться: «Шекспировъ Титъ Андроникъ», хотя публично это и не признавалось. Послѣднее доказывается тѣмъ, что пьеса, издававшаяся нѣсколько разъ еще при жизни Шекспира, ни-разу не была издана подъ его именемъ. Зато, когда поэтъ умеръ, и товарищи приступили къ изданію его сочиненій, то очень можетъ быть, что память о первомъ счастливомъ сценическомъ дебютѣ покойнаго побудила ихъ включить и эту пьесу въ число его произведеній. Сдѣлать это было тѣмъ легче, что въ то время драматическая литература далеко не считалась такой самостоятельной, какъ нынче. Пьесы тогда больше компоновались изъ чужихъ источниковъ, чѣмъ создавались самостоятельно, и часто успѣшная постановка пьесы на сценѣ приносила автору или антрепренеру гораздо болѣе славы, чѣмъ ея изданіе, какъ литературнаго произведенія.

Предлагая такой взглядъ на пьесу, я, конечно, далекъ отъ мысли поддерживать его во что бы то ни стало; но мнѣ кажется, онъ во всякомъ случаѣ правдоподобнѣе разрѣшаетъ тѣ загадочные вопросы о Шекспировомъ авторствѣ, какіе настоящая трагедія возбуждаетъ въ умѣ каждаго, кто ее прочтетъ. Вопросъ о сомнительности пьесы возникаетъ при этомъ самъ собой. Помѣщеніе ея во всѣхъ собраніяхъ сочиненій Шекспира дѣлается больше по рутинѣ, чѣмъ изъ убѣжденія, что пьеса вышла изъ-подъ его пера. Но при всемъ томъ прочесть пьесу можетъ съ пользой для дѣла всякій серьезный изучатель Шекспира. Онъ ясно увидитъ изъ нея, чѣмъ была поэзія вообще (а драматическая въ особенности) до Шекспира, и на какой путь обратилъ ее великій реформаторъ. Интересъ, возбуждаемый этой загадочной пьесой, поддерживается до сихъ поръ. Въ послѣднее время вышли два изслѣдованія Фуллера и Крауфорда, изъ которыхъ первое посвящено изысканію источниковъ пьесы, а второе — опредѣленно времени, когда она написана, и попыткамъ доказать, что Шекспиръ былъ дѣйствительно ея авторомъ. Фуллеръ полагаетъ, что сюжетъ заимствованъ изъ одной старинной голландской драмы, въ которой изложенъ тотъ же сюжетъ. Крауфордъ же указываетъ, что въ драмѣ есть нѣсколько мѣстъ, явно перефразированныхъ изъ вышедшей въ 1593 г. поэмы Пиля, посвященной восхваленію Ордена Подвязки, дѣлая выводъ, что драма не могла быть написана, какъ думаютъ нѣкоторые, ранѣе этого года. Доказательство Крауфорда относительно времени происхожденія пьесы дѣйствительно очень вѣско, но добавленіе аргумента, будто авторомъ былъ Шекспиръ, уже далеко не такъ убѣдительно. А потому этотъ загадочный вопросъ нельзя считать разрѣшеннымъ даже этими позднѣйшими изслѣдованіями.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Сатурнинъ, сынъ умершаго римскаго императора.

Бассіанъ, его братъ.

Титъ Андроникъ, благородный римлянинъ.

Маркъ Андроникъ, его братъ.

Луцій, Квинтъ, Муцій, Марцій, сыновья Тита Андроника.

Луцій, малолѣтній сынъ Луція.

Публій, сынъ Марка Андроника.

Эмилій, благородный римлянинъ.

Аларбъ, Деметрій, Хиронъ, сыновья Таморы.

Ааронъ, мавръ.

Вождь римскій.

Трибунъ.

Вѣстникъ.

Клоунъ.

Тамора, царица готовъ.

Лавинія, дочь Тита Андроника.

Кормилица съ чернымъ ребенкомъ.

Родственники Тита Андроника, сенаторы, трибуны, офицеры, солдаты, служители, свита.

Дѣйствіе происходитъ въ Римѣ и его окрестностяхъ.