Двенадцатая ночь, или что хотите (Шекспир; Соколовский) — ДО

СОЧИНЕНІЯ ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА

ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ

А. Л. СОКОЛОВСКАГО.

Съ портретомъ Шекспира, вступительной статьей «Шекспиръ и его значеніе въ литературѣ», съ приложеніемъ историко-критическихъ этюдовъ о каждой пьесѣ и около 3.000 объяснительныхъ примѣчаній

ИМПЕРАТОРСКОЮ АКАДЕМІЕЮ НАУКЪ

переводъ А. Л. Соколовскаго удостоенъ

ПОЛНОЙ ПУШКИНСКОЙ ПРЕМІИ.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ

пересмотрѣнное и дополненное по новѣйшимъ источникамъ.

ВЪ ДВѢНАДЦАТИ ТОМАХЪ.

Томъ XI.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ т-ва А. Ф. МАРКСЪ.

ДВѢНАДЦАТАЯ НОЧЬ, ИЛИ ЧТО ХОТИТЕ.

Комедія: «Двѣнадцатая ночь, или что хотите» напечатана въ первый разъ въ полномъ собраніи сочиненій Шекспира in folio 1623 года, а потому мы не имѣемъ прямыхъ фактическихъ данныхъ для указанія времени, когда она была написана. Были комментаторы, считавшіе ее послѣднимъ произведеніемъ Шекспира, написаннымъ, можетъ-быть, даже незадолго до его смерти. Защитники этого мнѣнія руководились мыслью, что комедія эта по тому свѣтлому, чуждому всякаго драматизма, впечатлѣнію, какое она производитъ, напоминаетъ тѣ позднѣйшія произведенія Шекспира (каковы: «Буря», «Цимбелинъ» и «Зимняя сказка»), въ которыхъ онъ, достигнувъ солидныхъ лѣтъ, сталъ, повидимому, гораздо примирительное и радостнѣе относиться къ жизни, чѣмъ въ то время, когда изображалъ тѣ страстныя и ужасающія душу картины, какія мы находимъ въ «Лирѣ», «Макбетѣ», «Отелло» и другихъ произведеніяхъ средняго періода его дѣятельности. Какъ ни правдоподобно, повидимому, такое мнѣніе, но оно оказалось невѣрнымъ. Былъ найденъ рукописный дневникъ нѣкоего Джона Мэннингэма, въ которомъ прямо указано, что комедія «Двѣнадцатая ночь» была представлена 1 февраля 1601 года, при чемъ изложено и полное ея содержаніе, не оставляющее никакого сомнѣнія, что дѣло шло именно о Шекспировой пьесѣ. Вслѣдствіе этого 1601 или 1600 годы должны считаться позднѣйшимъ предѣльнымъ срокомъ, когда комедія могла быть написана. Что касается опредѣленія ранняго срока, то въ этомъ мы можемъ руководствоваться тѣмъ, что въ спискѣ Шекспировыхъ пьесъ, составленномъ Миресомъ въ 1598 году, имя комедіи еще не упомянуто, и, слѣдовательно, она, вѣроятно, не была написана ранѣе этого года. Время ея созданія совпадаетъ такимъ образомъ съ тѣмъ періодомъ, когда написаны Шекспиромъ лучшія изъ его комедій: «Сонъ въ лѣтнюю ночь», «Укрощеніе своенравной» и «Много шуму изъ пустяковъ». Нисколько не уступая этимъ пьесамъ въ удивительномъ, полномъ жизни, юморѣ, «Двѣнадцатая ночь» отличается отъ нихъ тѣмъ, что въ ней почти нѣтъ слѣда не только какой-нибудь драматической струи, какая сквозитъ, напримѣръ, въ «Много шуму изъ пустяковъ», но даже изображенія какихъ-либо серьезныхъ, душевныхъ свойствъ, какъ въ «Снѣ въ лѣтнюю ночь» или въ «Укрощеніи своенравной». Комедія эта не болѣе, какъ рядъ прелестныхъ картинъ, пронизанныхъ самымъ утонченнымъ, искрящимся юморомъ и самымъ свѣтлымъ, примирительнымъ настроеніемъ, среди котораго лишь изрѣдка проскальзываютъ двѣ-три меланхолическія черты, какъ, напримѣръ, въ роляхъ Віолы и герцога; но и онѣ не производятъ ни малѣйшаго тяжелаго впечатлѣнія, являясь лишь какъ легкія тѣни, необходимыя для гармоническаго контраста въ общихъ тонахъ картины. Благодаря этому впечатлѣнію, вся комедія получила какой-то воздушный, можно сказать, почти фантастическій оттѣнокъ, дѣйствительно выдѣляющій ее между многими другими комическими пьесами Шекспира. Если мнѣніе, будто такой характеръ пьесы былъ обусловленъ временемъ, когда она написана, оказалось, какъ упомянуто выше, невѣрнымъ, то фактъ этотъ можно объяснить иначе, на что даетъ намъ указаніе самое названіе пьесы. Двѣнадцатой ночью называлась въ Англіи ночь на праздникъ Крещенья вслѣдствіе того, что она была двѣнадцатой ночью послѣ перваго дня Рождества. Святочный разгулъ и всевозможныя празднества въ особенности пріурочивались къ ней, и потому всѣ театры обыкновенно приготовляли къ этому вечеру какую-нибудь новую, непремѣнно веселую, чуждую всякаго драматизма, пьесу. Шекспиръ, будучи поставщикомъ новыхъ пьесъ для своей труппы, не могъ не считаться съ этимъ обычаемъ, и вотъ въ чемъ, по всей вѣроятности, заключалась причина какъ происхожденія этой комедіи, такъ равно и ея свѣтлаго, радостнаго содержанія. Не относясь, какъ думали прежде, къ позднѣйшему періоду болѣе спокойной дѣятельности Шекспира, она можетъ показать своимъ содержаніемъ, до какой степени Шекспиръ всегда владѣлъ собой а и до чего былъ объективенъ въ своемъ творчествѣ во всю свою жизнь. Годы, когда комедія написана, какъ разъ предшествовали тѣмъ, въ которые созданы колоссальнѣйшія трагедіи: «Лиръ», «Гамлетъ» и «Отелло». Шекспиръ, безъ сомнѣнія, замышлялъ и обдумывалъ ихъ уже ранѣе; но это, какъ видимъ, нисколько не помѣшало ему въ то же время написать пьесу, въ которой, въ противоположность мрачному, ужасающему взгляду на жизнь, какимъ проникнуты помянутыя трагедіи, напротивъ, было все свѣтло, примирительно и радостно.

Хотя фактъ, что Шекспиръ заимствовалъ большинство своихъ сюжетовъ изъ постороннихъ источниковъ, вполнѣ справедливъ, но степень этого заимствованія, если разсматривать отдѣльныя пьесы, очень различна. Въ нѣкоторыхъ случаяхъ онъ просто передѣлывалъ и примѣнялъ къ своей сценѣ чужія, уже игранныя пьесы; въ другихъ онъ бралъ только сюжетъ (обыкновенно изъ современныхъ новеллъ) и строилъ на нихъ драматическія произведенія, при чемъ часто совершенно измѣнялъ развязку согласно съ тѣми новыми положеніями, въ какія ставилъ создаваемыхъ имъ лицъ. А наконецъ въ числѣ его пьесъ есть и такія, въ которыхъ можно назвать заимствованными лишь незначительные штрихи, или положенія, часто только напоминавшіе первоначальный источникъ. Настоящая комедія принадлежитъ именно къ этой послѣдней категоріи. Насколько сюжетъ ея можетъ назваться заимствованнымъ, покажетъ краткое изложеніе тѣхъ источниковъ, на которые указываютъ комментаторы. Первымъ считается итальянская новелла Банделло, въ которой разсказывается исторія двухъ близнецовъ, сестры и брата, бывшихъ до того похожими другъ на друга, что ихъ не могли отличить даже близкіе. Они были разлучены во время разгрома Рима нѣмцами и испанцами въ 1527 году, при чемъ братъ, носившій имя Паоло, былъ взятъ въ плѣнъ и увезенъ въ Германію, а сестра, Никуола, осталась при отцѣ. Ее полюбилъ одинъ молодой римлянинъ, Латтанціо, и обѣщалъ на ней жениться, но скоро забылъ свое обѣщаніе, увлекшись другой женщиной по имени Кателлой. Никуола, не будучи въ силахъ перенести измѣну любимаго человѣка и не желая по крайней мѣрѣ съ нимъ разлучиться, вздумала переодѣться въ платье пажа и поступить къ нему на службу. Замыселъ ея удался. Латтанціо не узналъ своей бывшей возлюбленной подъ платьемъ мальчика и очень полюбилъ ее, какъ своего слугу. Однажды онъ послалъ ее съ письмомъ къ своей новой возлюбленной, но та до того увлеклась красотой предполагаемаго мальчика, что, въ свою очередь, отказала своему любовнику, объявивъ рѣшительное намѣреніе выйти замужъ только за красавца-пажа. Новелла кончается тѣмъ, что братъ Никуолы, возвратившись изъ плѣна, случайно встрѣчаетъ Кателлу и, будучи принятъ ею за предполагавшуюся мужчиной сестру, вступаетъ съ нею въ бракъ. Латтанціо, въ свою очередь, узнавъ о трогательной привязанности къ нему Никуолы, также возвращается сердцемъ къ прежней возлюбленной. Новелла эта имѣла большой успѣхъ въ средневѣковой литературѣ, и содержаніе ея послужило темой для нѣсколькихъ дальнѣйшихъ переработокъ какъ въ повѣствовательномъ, такъ и въ драматическомъ родѣ. Такъ, въ Италіи, Николо Секки передѣлалъ изъ нея комедію подъ заглавіемъ «Gl’Inganni», а въ Англіи компиляторъ Ричъ написалъ на ту же тему длинную повѣсть, въ которой хотя и ввелъ нѣсколько новыхъ сценъ и картинъ, но общій сюжетъ оставилъ тотъ же, при чемъ измѣнилъ только мѣсто дѣйствія, перенеся его въ Константинополь и давъ дѣйствующимъ лицамъ другія имена. Сопоставляя этотъ сюжетъ съ тѣмъ, что мы находимъ въ комедіи Шекспира, становится ясно, что если въ настоящемъ случаѣ и можетъ быть рѣчь о какомъ-нибудь заимствованіи, то только по поводу введенія въ пьесу шаблоннаго анекдота о сходствѣ двухъ близнецовъ, принимаемыхъ одинъ за другого. Анекдотъ же этотъ до того избитъ, что мы находимъ его во многихъ литературахъ, начиная съ древнѣйшихъ. Такъ, напримѣръ, на рядѣ такихъ qui pro quo основана комедія Плавта: «Менехмы». Если разсматривать Шекспирову комедію во всей ея полнотѣ, то мы увидимъ, что анекдотъ этотъ составляетъ лишь ничтожную часть общаго сюжета; а сверхъ того, онъ не только не можетъ считаться цѣннымъ вкладомъ въ сюжетъ, но, напротивъ, скорѣе охлаждаетъ общее впечатлѣніе своей не^ правдоподобностью. Вывести цѣлую серію сценъ, основанныхъ на сходствѣ близнецовъ, до того противорѣчитъ тому, что мы видимъ въ явленіяхъ обыкновенной жизни, что построить исключительно на такомъ фактѣ поэтическое произведеніе можно было развѣ только въ средневѣковой литературѣ, гдѣ писатели гонялись не столько за правдой событій, сколько за изображеніемъ нежданныхъ, чудесныхъ эффектовъ. Сюжетъ Шекспировой комедіи несравненно богаче и полнѣе. Онъ составленъ изъ цѣлаго ряда положеній, самыхъ живыхъ и самыхъ разнообразныхъ, слитыхъ въ одно такое стройное, гармоническое цѣлое, что нельзя не подивиться тому искусству, съ какимъ авторъ умѣлъ соединить такой разнообразный матеріалъ. Это можно видѣть изъ простого общаго перечня этихъ положеній. Предъ нами, во-первыхъ, избалованная, хотя и прекрасная но душевнымъ качествамъ, дѣвушка, Оливія. Привыкшая, благодаря своей обезпеченности, жить болѣе удовольствіями и мечтами, чѣмъ заботами о ежедневныхъ потребностяхъ, она дошла до того, что сама не знаетъ, чего хочетъ, и потому дѣлается склонной преувеличивать тѣ горести, какія неумолимая жизнь посылаетъ ей такъ же, какъ и обыкновеннымъ людямъ. Смерть любимаго брата конечно, горе, и большое; но едва ли кто-нибудь изъ простыхъ, неизбалованныхъ смертныхъ преувеличилъ бы, какъ Оливія, чувствительность къ такому горю до рѣшимости запереться на цѣлые годы отъ всякихъ радостей свѣта, и это еще въ лучшіе годы молодости! Жизнь, не допускающая никакихъ отступленій отъ ея законовъ, не замедлила посмѣяться надъ такимъ рѣшеніемъ, заставивъ Оливію впасть въ забавный просакъ. Она, по первому взгляду, полюбила Віолу, дѣвушку, сочтя ее за избранника своего сердца. Чѣмъ, какъ не избалованнымъ пресыщеніемъ жизнью и происходящей отъ того склонностью предаваться первому порыву чувствъ можно объяснить подобное увлеченіе? Вотъ уже первое положеніе, о какомъ нѣтъ и помину въ такъ называемыхъ источникахъ пьесъ. О психологической вѣрности подобнаго факта не зачѣмъ распространяться. Подобные ему примѣры случаются чуть не каждый день. Затѣмъ авторъ рисуетъ намъ новое положеніе. Въ домѣ Оливіи живетъ ея дядя, сэръ Тоби, съ своимъ прихвостнемъ, Андреемъ. Въ нихъ изображенъ полный контрастъ съ тамъ, что мы находимъ въ Оливіи. Она мечтательна, меланхолична и граціозна — они грубы и реальны, при чемъ Тоби, надо отдать ему въ этомъ справедливость, очень не глупъ, тогда какъ Андрей — совершенный идіотъ. Оба, въ противоположность Оливіи, разочарованной въ жизни, напротивъ, только и думаютъ о благахъ этой жизни, при чемъ Андрей, будучи совершеннымъ дуракомъ, во всемъ слѣдуетъ за Тоби, какъ собачонка, привыкшая слушаться малѣйшаго знака своего хозяина. Казалось, трудно было найти мотивъ для того, чтобъ естественно связать въ жизни такія противоположныя личности, какими были эта пара и Оливія, но Шекспиръ разрѣшилъ этотъ вопросъ очень просто, сдѣлавъ Тоби родственникомъ Оливіи. Она поневолѣ терпѣла его по правилу noblesse oblige для того, чтобъ не вышло скандала, ссоры между родственниками. А онъ уже, конечно, всѣми силами старался, насколько могъ и умѣлъ, быть съ нею въ ладу, при чемъ даже побаивался ея немного, хорошо помня, что только этимъ средствомъ (т.-е., живя на ея счетъ) онъ могъ удовлетворять своимъ житейскимъ вожделѣніямъ. Положеніе, какъ видимъ, простое до вульгарности; но какъ оно однако вѣрно и общечеловѣчно! Можно безъ ошибки сказать, что даже теперь, спустя триста лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ пьеса написана, подобныя отношенія найдутся во многихъ современныхъ семейныхъ домахъ. Далѣе мы видимъ, что, въ дополненіе къ этой обстановкѣ, авторъ создалъ, еще новое лицо, и создалъ совершенно въ тонъ съ тѣмъ, что мы видѣли до сихъ поръ. Оливіи служитъ дворецкій Мальволіо, мажордомъ и управитель ея имѣнія. Онъ схожъ глупостью съ сэромъ Андреемъ, а претензіями — съ сэромъ Тоби; но при этомъ — кто бы могъ подумать? — въ характерѣ его обнаруживаются взгляды на жизнь, схожіе со взглядами самой Оливіи. Она меланхолична и мечтательна, онъ тоже. Недаромъ сама Оливія говоритъ, что этотъ служитель ей по душѣ, потому-что такъ же меланхоличенъ, какъ она. Онъ, подобно ей, гнушается грубыми вкусами сэра Тоби, а въ своемъ презрѣніи всего вульгарнаго идетъ даже дальше ея. Такъ, онъ пренебрежительно относится къ выходкамъ шута, на котораго Оливія смотритъ гораздо снисходительнѣй. Само собой разумѣется, что его выходки въ этомъ родѣ глупы и смѣшны, но это потому только, что онъ глупъ самъ я, сверхъ того, надутъ самолюбіемъ до невозможности. Что же касается мечтательности, то въ этомъ Мальволіо рѣшительно превосходитъ даже Оливію, когда, напримѣръ, вдается въ свои блаженныя грезы о томъ, какъ онъ, женившись на своей госпожѣ, будетъ сидѣть въ великолѣпномъ креслѣ, дѣлая выговоры сэру Тоби за его дурное поведеніе. Конечно, Мальволіо глупъ, грубъ, не развитъ и смѣшонъ въ высшей степени, тогда какъ Оливія умна, прелестна и утонченно образована; но, вглядясь въ основные душевные стимулы, двигающіе ихъ поступками, мы непремѣнно найдемъ въ нихъ сходство. Мальволіо, занесшись своими грезами, мечтаетъ о несбыточномъ и попадаетъ, впросакъ; но и Оливія, влюбившись въ Віолу по первому взгляду, подобно тому, какъ влюбляются лица комедіи «Сонъ въ лѣтнюю ночь», попадаетъ впросакъ, равно не лишенный комизма. Разница лишь въ томъ, что положеніе Мальволіо возбуждаетъ своей глупостью громкій смѣхъ, а положеніе Оливіи — сочувственную улыбку, — хотя тоже не чуждую нѣкоторой ироніи. Эту иронію не можетъ предъ нею скрыть даже Віола, когда въ сценѣ съ зачарованной своей несбыточной мечтой Оливіей, невольно вызываетъ ея восклицаніе: «о, какъ его коварная улыбка къ нему идетъ!» Забавная свита Оливіи дополняется еще двумя личностями, нарисованными также совершенно въ тонъ съ общимъ впечатлѣніемъ, какое производитъ пьеса. Эти личности — горничная Оливіи, плутовка Марія, и ея любимый шутъ. Оба такъ живы и оригинальны, что въ подробномъ объясненіи ихъ характеровъ нѣтъ надобности. Марія настолько типична, что черты ея характера сохранились до сихъ поръ. Кто не видалъ въ современныхъ домахъ такихъ ловкихъ горничныхъ, которыя, изучивъ вкусы своихъ госпожъ, успѣваютъ поставить себя на такую съ ними ногу, что дѣлаются почти ихъ полуподругами и повѣренными ихъ тайнъ. Въ шутѣ настоящей комедіи мы видимъ самое типичное изображеніе этого класса людей былого времени. Умный и ловкій проныра, онъ вездѣ успѣваетъ выйти сухимъ изъ воды, а при своемъ остроуміи и насмѣшливости часто скорѣе ставитъ въ шуты тѣхъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, чѣмъ оказывается шутомъ самъ. По этому случаю также нельзя не замѣтить, что если въ настоящее время нѣтъ болѣе шутовъ по професіи, то все-таки черты, изображенныя Шекспиромъ въ этой личности, можно нерѣдко встрѣтить и теперь. Такого рода свита, окружавшая Оливію, конечно, не могла заниматься чѣмъ-либо серьезнымъ, и мы видимъ, что она дѣйствительно занята все время балагурствомъ и шутками, изъ которыхъ всего рельефнѣе выдѣляется несравненная, уморительная продѣлка съ Мальволіо. Эта продѣлка, а также сцены бражничанья Тоби и Андрея составляютъ, ту общую комическую канву, которая проходитъ чрезъ всю пьесу и служитъ фономъ для всего прочаго дѣйствія, при чемъ этимъ фономъ ослабляется даже серьезная часть пьесы до такой степени, что и ею производится такое же свѣтлое и, можно сказать, почти комическое впечатлѣніе, какъ и упомянутыми выше комическими эпизодами. Какъ ни кажется на первый взглядъ серьезной и даже грустной меланхолическая страсть Орсино къ отвергшей его Оливіи, но, приглядѣвшись ближе къ тѣмъ высокопарнымъ монологамъ, въ которыхъ онъ самъ съ театральнымъ паѳосомъ и самонаслажденіемъ восхваляетъ силу своей любви, мы невольно усумняемся въ глубинѣ этой страсти. Истинно любящіе говорятъ не такъ, и развязка пьесы, когда Орсино точно съ такимъ же паѳосомъ отступается отъ Оливіи и дѣлаетъ «властительницей властителя» Віолу, доказываетъ это очень ясно. А развѣ такого рода увлеченіе не проникнуто значительной долей комизма? Фантастическая любовь Оливіи къ Віолѣ также не лишена до нѣкоторой степени комическаго оттѣнка. Эта любовь и затруднительное положеніе, въ какое Оливія была ею поставлена, разрѣшается въ пьесѣ появленіемъ вмѣсто Віолы ея близнеца-брата, — и вотъ единственный во всей пьесѣ серьезный (т.-е. необходимый для хода дѣйствія) фактъ, который можно считать заимствованнымъ изъ той повѣсти, о которой говорено выше. Сдѣланный перечень положеній и картинъ, изъ которыхъ пьеса соткана, можетъ показать въ достаточной степени, до чего собственное творчество Шекспира превышаетъ въ ней ничтожное, сдѣланное имъ, заимствованіе. Пустой и совершенно неправдоподобный самъ по себѣ, фактъ этотъ, будучи поставленъ во главѣ развязки, конечно, этимъ еще болѣе обличаетъ свою слабость, какъ литературнаго пріема, и порождаетъ въ читателяхъ даже нѣкоторую неудовлетворенность; но съ этимъ можно примириться, потому, во-первыхъ, что много, даже серьезныхъ, комедій нерѣдко разрѣшается тоже пустыми случайностями; а, во-вторыхъ, вся настоящая пьеса, при всей своей живости, блескѣ и прелести, все-таки не болѣе, какъ рядъ картинъ, почти фантастическихъ, написанныхъ, правда, геніальнымъ художникомъ, но предназначенныхъ (какъ показываетъ и самое названіе пьесы) только для увеселенія толпы въ праздничные дни. Потому комедію эту нельзя судить слишкомъ строго, тѣмъ болѣе, что она и при упомянутыхъ недостаткахъ даетъ намъ рядъ положеній и картинъ, до того живыхъ и вѣрныхъ, до того озаренныхъ свѣтлымъ покровомъ юмора и веселости, что ее совершенно справедливо причисляютъ къ лучшимъ перламъ Шекспировыхъ произведеній этого рода.

Странное желаніе многихъ комментаторовъ непремѣнно отыскать во всякомъ произведеніи Шекспира какую-нибудь вложенную имъ самимъ основную идею и преднамѣченную цѣль коснулось и настоящей пьесы. Объектомъ этихъ изысканій была сдѣлана личность Мальволіо. Существуетъ взглядъ, будто Шекспиръ хотѣлъ въ лицѣ Мальволіо осмѣять пуританъ за ихъ лицемѣріе и ложную добродѣтель. Поддержку такого мнѣнія находили въ текстѣ самой пьесы вслѣдствіе того, что Марія и Тоби прямо называютъ Мальволіо въ насмѣшку пуританиномъ. Но это ничего не доказываетъ. Надъ пуританами въ Шекспирово время дѣйствительно смѣялись и не любили ихъ за ту вражду, которую они въ своихъ суровыхъ правилахъ объявили веселью, роскоши и вообще всякимъ суетнымъ удовольствіямъ жизни. Мальволіо съ своимъ смѣшнымъ стремленіемъ къ корректности и порядку, какіе онъ въ качествѣ управителя хотѣлъ ввести въ домъ, могъ дѣйствительно показаться своимъ сожителямъ похожимъ на пуританина и вызвать ихъ на насмѣшки, но этимъ и исчерпывалось въ немъ все, за что его можно было назвать этимъ именемъ. Лицемѣры были, конечно, и между пуританами, но нельзя клеймить этимъ именемъ ихъ всѣхъ. Секта эта имѣла гораздо болѣе серьезное значеніе. Она образовалась, какъ противовѣсъ разврату, роскоши и распущенности, охватившихъ въ тогдашнее время все англійское общество. Сверхъ того, пуритане стояли на строго религіозной почвѣ, правда, иногда худо понимая тѣ догматы, которые проповѣдывали, но все-таки проповѣдь ихъ была въ основѣ честна и искренна. Воздержность отъ тѣхъ пороковъ, какіе пуританами преслѣдовались, стояла у нихъ на первомъ планѣ. А между іѣмъ что же видимъ мы въ Мальволіо? Онъ не только не проповѣдуетъ воздержанія отъ роскоши, а, напротивъ, въ своихъ глупыхъ, фантастическихъ бредняхъ только къ ней и стремится. Можно навѣрно сказать, что даже пуританинъ-иппокритъ не сталъ бы мечтать о мягкихъ креслахъ, бархатныхъ халатахъ и бракѣ съ богатой наслѣдницей. Матеріалъ для пуританскаго лицемѣрія былъ совсѣмъ другой. Они хотѣли прослыть святыми аскетами и если искали власти, то вовсе не для пользованія благами роскошной жизни, и потому назвать ихъ огульно развратными лицемѣрами нельзя ни въ какомъ случаѣ. Если Мальволіо въ нѣкоторыхъ чертахъ своего характера могъ показаться пуританиномъ своимъ современникамъ — Маріи, сэру Тоби и шуту, то онъ ни въ какомъ случаѣ не можетъ казаться такимъ намъ. Для насъ Мальволіо не одностороннее изображеніе какого-нибудь случайнаго житейскаго явленія, но точно такой же типъ, почерпнутый изъ общей рѣки жизни, каковы и всѣ прочія созданныя Шекспиромъ лица. Въ немъ представляется намъ изображеніе глупаго самолюбія, пустого чванства несуществующими достоинствами и эгоистическаго безсердечья, съ прикрытіемъ всего этого тайными мечтами о тѣхъ именно вожделѣніяхъ и житейскихъ усладахъ, которыя онъ, самъ не замѣчая бревна въ своемъ глазу, преслѣдовалъ въ другихъ. Типъ, какъ видимъ, не новый, но однако до того распространенный въ людскихъ обществахъ, что люди такого рода навѣрно всегда жили, живутъ теперь и будутъ жить впредь.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Орсино, герцогъ Иллиріи.

Себастіанъ, молодой дворянинъ, братъ Віолы.

Антоніо, капитанъ корабля, другъ Себастіана.

Капитанъ корабля, другъ Віолы.

Валентинъ, Куріо, дворяне изъ свиты герцога.

Сэръ Тоби Бэльчъ, дядя Оливія.

Сэръ Андрей Эгчикъ.

Мальволіо, дворецкій Оливіи.

Фабіанъ, слуга Оливіи.

Шутъ Оливіи.

Оливія, графиня, богатая наслѣдница.

Віола, молодая дѣвушка, влюбленная въ герцога.

Марія, служанка Оливіи.

Придворные, священникъ, матросы, офицеры, музыканты, слуги и свита герцога.

Мѣсто дѣйствія Иллирія и окрестные берега.