Царства двух монахов (Шеллер-Михайлов) — ДО

Front matter

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

А. К. ШЕЛЛЕРА-МИХАЙЛОВА

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ

II

Въ одинъ изъ весеннихъ вечеровъ 1490 года на послѣднемъ холмѣ Апеннинъ стоялъ путникъ и задумчиво смотрѣлъ на Флоренцію. Красиво раскинулась она внизу вокругъ высокой башни наряднаго дворца и купола собора, окруженная оливковымъ лѣсомъ, съ монастыремъ по ту сторону Арно, высящимся среди кипарисовъ. Путникъ былъ нищенствующій монахъ. Онъ былъ средняго роста, скорѣй низенькій, чѣмъ высокій, но онъ умѣлъ держать себя, и всѣ его движенія и жесты были благородны и граціозны. Онъ казался скорѣе полнымъ, чѣмъ худощавымъ, хотя, всматриваясь въ него, можно было замѣтить, что его маленькія руки костлявы и обтянуты одной кожей, что эта блѣдная, покрытая легкимъ загаромъ на лицѣ, кожа говоритъ о малокровіи, что его возвышенный и благородный лобъ изрѣзанъ морщинами далеко не но лѣтамъ. Лицо путника нельзя было назвать правильнымъ и красивымъ, но оно привлекало своею выразительностью. Большой горбатый орлиный носъ, крупныя плотно сжатыя губы, выражавшія твердость характера, блестящіе синіе съ зеленымъ оттѣнкомъ глаза, напоминавшіе не то южное небо, не то южное море, — красиво очерченныя брови, густыя длинныя рѣсницы и наконецъ мягкая, грустная улыбка, все это невольно останавливало на немъ вниманіе. Остановившись на холмѣ, онъ глядѣлъ серьезно и въ то же время грустно на городъ, куда его призывали, на скромное мѣсто проповѣдника, — призывали уже не въ первый разъ — и онъ помнилъ, что въ этомъ городѣ онъ потерпѣлъ неудачу, которая, быть-можетъ, ожидала его и теперь.

У то былъ Савонарола или, какъ его звали въ монашествѣ, фра Джироламо — братъ Іеронимъ.

Много гордыхъ надеждъ возлагала на него его семья: онъ, какъ ей казалось, не оправдалъ ихъ, взявъ на себя роль скромнаго монаха. Его старинный родъ происходилъ изъ Надуй. Въ началѣ XV столѣтія, семья переселилась въ Феррару но приглашенію Николая III, любившаго науки и искусства и пожелавшаго видѣть при своемъ дворѣ знаменитаго врача падуанской школы, Михаила Савонаролу, прославившагося не только своими знаніями, но и любовью къ бѣдному люду. У Михаила Савонаролы былъ сынъ Николай, не мало занимавшійся, какъ дилетантъ, философіей, сводившейся тогда на простую схоластику, но еще болѣе занимавшійся проѣданіемъ при феррарскомъ дворѣ скопленныхъ его отцомъ капиталовъ. Онъ былъ женатъ на Еленѣ Буонакорзи, происходившей изъ знаменитой мантуанской дворянской семьи и отличавшейся возвышенностью души и почти мужскимъ складомъ ума и характера. У этой пары 21 сентября 1452 года родился третій ребенокъ, сынъ Іеронимъ. Ребенокъ былъ не особенно красивъ, не отличался ни дѣтской веселостью, ни дѣтской безпечностью; серьезный, вдумчивый, сосредоточенный, онъ не былъ ни для кого интересенъ. Но два его старшіе брата были неудачниками — одинъ пошелъ въ солдаты, другой управлялъ отцовскими имѣніями — и семья сосредоточила всѣ свои надежды на третьемъ сынѣ, предназначила Іеронима съ дѣтства къ роли великаго врача. Дѣдъ началъ умѣло и толково посвящать ребенка въ тайны естествознанія чуть не съ колыбели, преподавая ему въ то же время грамматику и латинскій языкъ. Ребенокъ оказался крайне воспріимчивымъ и сообразительнымъ и схватывалъ познанія на лету. Къ несчастью, дѣдъ умеръ, когда мальчику шелъ всего десятый годъ. Тогда образованіемъ ребенка занялся отецъ, преподавая ему философію, какъ необходимый, по тогдашнимъ понятіямъ, подготовительный предметъ передъ изученіемъ естественныхъ наукъ и медицины. Подробностей относительно посѣщенія мальчикомъ школы и именъ его учителей біографы Іеронима Савонаролы не знаютъ. Извѣстно только, что онъ удивлялъ всѣхъ своими способностями и умѣньемъ диспутировать. Ѳома Аквинатъ и арабскіе толкователи Аристотеля увлекли юношу до такой степени, что онъ могъ проводить цѣлые часы въ этомъ лабиринтѣ, разбираясь среди несвязанныхъ между собою силлогизмовъ. Все глубже и глубже уходилъ онъ въ науку, читалъ библію, вникалъ въ ея смыслъ, искалъ правды, серьезный, вдумчивый, отдыхая иногда отъ этой работы за рисованіемъ, музыкой, писаніемъ стиховъ.

А рядомъ съ нимъ шла шумная придворная жизнь.

Тогда Феррара, теперь запущенная и пустынная, съ заросшими то тутъ, то тамъ травою улицами, жила бьющей ключомъ жизнью, имѣя до ста тысячъ жителей. Правившая ею семья Эсте — Николай III и наслѣдовавшіе ему незаконнорожденные его сыновья, сперва Ліонелло, а потомъ Борзо — умѣла не только не впутываться въ распри сосѣднихъ государствъ, когда смуты вызывали все, — и прекращеніе фамиліи Висконти, и возстаніе Милана, и честолюбіе Венеціи, — но стяжала Феррарѣ названіе «страны мира» и привлекла въ нее ученыхъ, довела до цвѣтущаго состоянія университетъ, положила основаніе знаменитому музею Эсте, построила госпиталь св. Анны, укрѣпила городъ со стороны Но, развила книгопечатаніе. Цвѣтущее состояніе города, богатство и широкая жизнь правителей, все это прославило Феррару въ такой степени, что изъ Индіи были посланы въ нее богатые дары, такъ какъ правителя Феррары считали тамъ королемъ всей Италіи. Пиры здѣсь слѣдовали за пирами. Особенно шумно отпраздновали въ Феррарѣ проѣздъ папы Пія II, задумавшаго устроить новый крестовый походъ противъ турокъ. Къ мысли о походѣ всѣ отнеслись вполнѣ равнодушно, но празднествъ было много. Когда предпріятіе не удалось, и папа снова ѣхалъ черезъ Феррару, — празднества были еще великолѣпнѣе, еще шумнѣе. Что-то развратное, языческое было въ этихъ пирахъ, гдѣ папа являлся окруженный языческими божествами, гдѣ духовенство встрѣчалось громомъ свѣтской музыки. 27 мая 1471 года умеръ послѣдній изъ двухъ незаконнорожденныхъ сыновей Николая III, Борзо. Остались въ живыхъ Николай, сынъ покойнаго Ліонелло, и Эрколе I, законный сынъ Николая III; эти два наслѣдника вступили въ борьбу изъ-за престола. Произошла братоубійственная рѣзня въ Феррарѣ. Побѣдителемъ остался Эрколе I, и на другой же день на улицахъ, обагренныхъ кровью гражданъ, началось прежнее безумное веселье. Прибавьте къ этимъ фактамъ, тяжело вліявшимъ на молодую душу Іеронима Савонаролы, мрачный замокъ съ башнями и подъемными мостами, стоящій среди города, какъ укрѣпленный вражескій лагерь. Здѣсь въ залахъ гремитъ музыка, сверкаетъ драгоцѣнное серебро и золото звенитъ венеціанскій хрусталь, танцуютъ нарядные люди, а внизу, въ подземельяхъ, за семью рѣшетками, изнываютъ несчастные узники, совершаются страшныя сцены пытокъ. Противорѣчія были на каждомъ шагу.

Чѣмъ безпутнѣе была эта жизнь, тѣмъ грустнѣе становился Іеронимъ Савонарола. Онъ худѣлъ и блѣднѣлъ, сторонился отъ людей, былъ молчаливъ; разъ посѣтивъ замокъ, онъ далъ себѣ слово, что его нога не будетъ болѣе тамъ, и, уходя въ пустынныя церкви, онъ съ жаромъ повторялъ: — Heu fuge crudeles terras, fuge litus avarum. Въ сосѣдствѣ съ домомъ Савонаролы жилъ одинъ флорентійскій изгнанникъ изъ славной семьи Строцци. Въ лицѣ этого изгнанника Савонарола увидалъ впервые новаго человѣка, не похожаго на окружавшихъ его феррарцевъ, — страдальца за любовь къ свободѣ, къ отчизнѣ. У Строцци была незаконнорожденная дочь. Савонарола влюбился въ нее. Въ душѣ молодого человѣка зароились яркія надежды на лучшую долю, на личное счастье. Но чѣмъ свѣтлѣе были эти надежды, чѣмъ обольстительнѣе были эти мечты, тѣмъ сильнѣе былъ нанесенный юношѣ ударъ. Гордые флорентійцы отвергли его предложеніе и оскорбили его, сказавъ, что «Строцци никогда не могутъ породниться съ какими-нибудь Савонаролами». Еще мрачнѣе стало настроеніе юноши, искавшаго забвенія въ музыкѣ, въ поэзіи… «Я вижу разрушеннымъ весь міръ, пишетъ онъ въ своемъ стихотвореніи, „De ruina mundi“, — и безнадежно попранными добродѣтели и добрые нравы; нигдѣ нѣтъ живого свѣта и нѣтъ существа, стыдящагося своихъ пороковъ… Счастливъ только тотъ, кто живетъ грабежомъ, кто питается кровью ближняго, кто обираетъ вдовъ и опекаемыхъ имъ сиротъ и толкаетъ въ пропасть бѣдняковъ. Образованнымъ и мудрымъ считается только тотъ, кто побѣждаетъ силой и коварствомъ, пренебрегаетъ Христомъ и Богомъ и вѣчно думаетъ, какъ бы погубить ближняго… Но у меня есть еще надежда, которая спасаетъ меня отъ окончательнаго отчаянія: я знаю, что въ другой жизни будетъ ясно, чья душа была благородна и возносилась высоко въ своихъ порывахъ». Религіозное чувство одно спасало молодого человѣка, и онъ просилъ Бога:

— О, Господи, укажи мнѣ путь, по которому долженъ идти я!

Какой же могъ быть тогда иной путь для спасенія, кромѣ бѣгства отъ этого свѣта? Надо отказаться отъ веселья, пьянства, разврата, роскоши, отъ всего, что покупается одними цѣною пота и крови угнетенныхъ ближнихъ, и ради, чего другіе идутъ на всякія преступленія, на грабежъ, на убійства. На этотъ путь спасенія толкало теперь все Іеронима Савонаролу — и любовь къ Ѳомѣ Аквинату, и случайно услышанная въ Фаенцѣ проповѣдь августинскаго монаха. Хотѣлось бѣжать въ монастырь не для того, чтобы изъ свѣтскаго аристократа превратиться въ духовнаго аристократа, отъ Аристотеля въ міру перейти къ Аристотелю въ монастырѣ, какъ это дѣлалось тогда. Нѣтъ, хотѣлось сдѣлаться послѣднимъ слугою ближнихъ, чернорабочимъ, шить монашескія рясы, копать землю въ саду, прислуживать на кухнѣ. Этимъ только можно искупить грѣхъ своего происхожденія, своего положенія въ свѣтѣ, своей жизни на счетъ ближнихъ. Но какъ же уйти? Что скажутъ отецъ и мать- главное, мать? Вотъ она смотритъ на любимаго сына испытующимъ взоромъ, точно спрашиваетъ:

— Что ты задумалъ?

У него нѣтъ силы сознаться; онъ потупляетъ глаза передъ нею, горячо любимой, обожаемой имъ. 23 апрѣля 1475 года, вечеромъ, онъ игралъ на лютнѣ, замечтавшись, забывши окружающее, переносясь мыслью въ тишину монастыря. Изъ-подъ его пальцевъ лились тихіе, хватающіе за сердце звуки.

— Сынъ мой, это значитъ: разлука? — послышался тихій, скорбный вопросъ матери.

Онъ не смѣлъ поднять на нее глазъ, а грустные звуки стали еще грустнѣе.

На слѣдующій день въ Феррарѣ было большое празднество. Всѣ родные Іеронима Савонаролы были на пиру въ герцогскомъ замкѣ. Только онъ, по обыкновенію, уклонился отъ пира и пошелъ за городъ по дорогѣ къ Болоньѣ. Вотъ монастырь св. Доминика. Молодой человѣкъ постучался въ него. Дверь отворили, и путникъ очутился за оградой.

Ночью, въ тишинѣ монастырской кельи онъ взялся за перо и сталъ писать къ отцу:

«Мой глубокоуважаемый отецъ! Я не сомнѣваюсь, что васъ глубоко огорчитъ мой отъѣздъ, тѣмъ болѣе, что я ушелъ тайно. Но это письмо должно вамъ открыть состояніе моей души и мои намѣренія, чтобы вы утѣшились и поняли, что я пришелъ къ своему рѣшенію но по-дѣтски, какъ, вѣроятно, подумаютъ иные. Прежде всего прошу васъ, какъ человѣка, любящаго справедливость и презирающаго все ничтожное и преходящее, прислушайтесь болѣе къ голосу правды, чѣмъ къ голосу страсти, которой подчиняются женщины, и разсудите на основаніяхъ разума, правъ ли я, покидая міръ и исполняя свои предначертанія. Что меня побудило вступить въ монастырь — это страшное ничтожество свѣта и испорченность людей; развратъ, нарушенія святости брака, обманъ, высокомѣріе, нечестіе, проклятіе и кощунства всѣхъ родовъ дошли въ свѣтѣ уже до того, что не находишь болѣе въ немъ честныхъ людей. Какъ часто вслѣдствіе этого я въ слезахъ пѣлъ: „Heu fuge crudeles terras, fuge litus avarum!“ Я не могъ выносить шоу ослѣпленныхъ народовъ Италіи, гдѣ угасли всѣ добродѣтели и торжествуетъ порокъ. Этотъ свѣтъ могъ мнѣ дать только глубочайшую скорбь. Потому ежедневно я просилъ Господа Іисуса Христа, чтобы онъ избавилъ меня изъ этой грязи, и неустанно возсылалъ искреннимъ сердцемъ короткую молитву Богу: укажи мнѣ путь, по которому я долженъ идти, такъ какъ къ Тебѣ устремляется душа моя. И Господь въ безконечной благости Своей услышалъ меня и сжалился надо мною, хотя я и не стою этой великой милости. Отвѣтьте же мнѣ: развѣ не хорошо и не справедливо, когда человѣка, бѣжитъ отъ низости и испорченности ничтожнаго свѣта, чтобы жить, какъ разумному существу, а не какъ животному среди свиней? И не было ли бы великой неблагодарностью съ моей стороны сперва молить Бога объ указаніи мнѣ настоящаго пути, но которому я долженъ идти, а потомъ, когда Онъ въ Своемъ милосердіи указалъ мнѣ на этотъ путь, не слѣдовать по немъ? О, Господь и Богъ мой, лучше мнѣ тысячу разъ умереть, чѣмъ быть неблагодарнымъ передъ Тобою. Потому, любимый мой отецъ, вы должны не печалиться, а скорѣе благодарить Господа Іисуса за то, что Онъ далъ вамъ сына и не только сохранилъ его такимъ до двадцатидвухлѣтняго возраста, но еще и оказалъ ему милосердіе, сдѣлавъ его воинствующимъ рыцаремъ. Или вы не считаете за великую милость того, что вашъ сынъ дѣлается воиномъ Христовымъ? Говоря короче: или вы любите меня, или — я знаю, что вы не скажете этого, — вы не любите меня. Если же вы любите меня, то что вамъ дороже во мнѣ: тѣло или душа? Вы не можете отвѣтить: „тѣло“, такъ какъ вы не любили бы меня, любя во мнѣ худшую изъ частей человѣка. Если же вы любите душу, то почему же вы не ищете и спасенія этой души? Вы должны торжествовать и радоваться этой побѣдѣ. Я хорошо знаю, что безъ нѣкоторой боли тѣла не обойдется, но тѣло нужно обуздывать разумомъ, особенно такому умному и сердечному человѣку, какъ вы. Вы повѣрите, что мнѣ стоила разлука съ вами горячихъ слезъ. Надѣюсь, да. Никогда еще съ моего рожденія я не испытывалъ большей скорби, болѣе глубокаго горя, чѣмъ теперь, когда я разстался со своею семьею и пошелъ къ неизвѣстнымъ людямъ, чтобы принести въ жертву Іисусу Христу мое тѣло и отдать свою свободную волю въ руки людей, которыхъ я никогда еще не видалъ. Но когда я думаю о томъ, что меня призываетъ Богъ и что Онъ Самъ не пренебрегъ явиться слугою среди насъ, червяковъ, — я понимаю, что у меня недостало бы духу, не послѣдовать на Его кроткій и святой призывъ, говорящій намъ: „Пріидите ко Мнѣ всѣ трудящіеся и обремененные, и Я успокою васъ, возьмите бремя Мое на себя…“ Я знаю, что вы жалуетесь на меня за то, что я ушелъ такъ тайно и какъ бы бѣжалъ отъ васъ; но поймите, что мои скорбь и горе, при мысли о разлукѣ съ вами, были такъ велики, что я былъ увѣренъ въ одномъ — разскажи я вамъ свои намѣренія, и во мнѣ прежде разорвалось бы сердце, чѣмъ я рѣшился бы оставить васъ, и новый оборотъ мысли помѣшалъ бы осуществленію моего плана. Потому не удивляйтесь, что я молчалъ. Впрочемъ, на окнѣ за книгами я оставилъ нѣсколько листковъ, изъ которыхъ вы узнаете мое душевное состояніе. И такъ, прошу васъ, дорогой отецъ, не жалуйтесь болѣе на судьбу и не причиняйте мнѣ еще болѣе печали и горя, которыхъ у меня и такъ много; я не раскаиваюсь въ своемъ поступкѣ, и я бы поступилъ такъ же, если бы даже зналъ, что меня ждетъ участь выше участи Цезаря, но вѣдь и я плотской человѣкъ, какъ и вы, и чувства ведутъ и во мнѣ борьбу противъ разума. Это заставляетъ меня бороться всѣми силами, чтобы дьяволъ не осѣдлалъ меня, особенно когда я слышу ваше сѣтованіе. Эти дни, когда страданія еще свѣжи, пройдутъ скоро, и потомъ, я надѣюсь, мы оба утѣшимся въ этомъ мірѣ милосердіемъ Божіимъ, въ томъ — славою. Въ заключеніе, возлагаю на васъ, какъ на мужчину, утѣшить мою мать, которую, какъ и васъ, я прошу о благословеніи и о спасеніи души которой я горячо молюсь».

«Если бы я даже зналъ, что меня ждетъ участь выше участи Цезаря — я поступилъ бы такъ же», — говоритъ Савонарола въ этомъ письмѣ и, конечно, онъ не предчувствовалъ, что и здѣсь, въ монастырской тишинѣ, его ждетъ безсмертная слава.,

Послушаніе — законъ для монаховъ: и вотъ человѣку, который хотѣлъ послужить ближнимъ въ качествѣ простого работника, приказали учить и поучать людей. Онъ долженъ былъ повиноваться.

III

Не мало лѣтъ прошло со дня вступленія Савонаролы въ монастырь и до появленія его во второй разъ во Флоренціи, гдѣ его ожидалъ теперь цѣлый рядъ знаменательныхъ событій — слава проповѣдника, политическая власть, страданія и смерть на кострѣ. Протекшіе годы его монашеской жизни не отличались ничѣмъ особенно выдающимся съ чисто внѣшней стороны, но они были хорошею школой подготовленія къ болѣе широкой дѣятельности. Въ величественномъ болонскомъ монастырѣ Санъ-Доминико, гдѣ покоится прахъ гордаго основателя этого монастыря подъ удивительнымъ памятникомъ работы Николо Пизано, среди тихихъ келій и пустынныхъ монастырскихъ галлерей и переходовъ, провелъ Савонарола семь лѣтъ въ молитвахъ и покаяніи, учась и обучая въ то же время новичковъ по приказанію настоятеля. Онъ принялся за дѣло обученія молодыхъ монаховъ не ради одного обязательнаго для монаха послушанія: познакомившись ближе съ положеніемъ современной ему католической церкви, онъ увидалъ всѣ ея страшные недостатки, и въ немъ проснулось страстное желаніе обновить ее, подготовить ей лучшихъ служителей. Въ первый же годъ своего пребыванія въ монастырѣ онъ написалъ страстное стихотвореніе «о паденіи церкви», гдѣ горячо спрашиваетъ: «гдѣ же старые учители и старые святые, гдѣ ученость, христіанская любовь, чистота старыхъ временъ?» Эти алмазы, эти горящіе свѣтильники, эти сапфиры, какъ онъ иносказательно называетъ ихъ, не существуютъ болѣе. Въ Римъ проникло гордое честолюбіе и загрязнило все, такъ-что приходится только бѣжать отъ него куда-нибудь въ пустынную келью, кончая въ ней жизнь въ скорби и слезахъ. Несмотря на иносказательную, нѣсколько вычурную форму, это стихотвореніе проникнуто искреннею горечью и изъ него уже можно понять, что этотъ монахъ не ограничится однимъ постомъ и молитвою, прислуживаньемъ на кухнѣ и копаньемъ грядъ. Его идеалы выше этого идеала тѣхъ эгоистовъ, которые вѣчно считаютъ свою избу съ краю и заботятся только о личной своей чистотѣ. Не даромъ же онъ взывалъ теперь къ Боту, чтобы тотъ далъ ему силу «сломить эти мощныя крылья — крылья испорченности, крылья гордой вавилонской блудницы». Не ограничиваясь даннымъ Савонаролѣ порученіемъ обучать новичковъ, настоятель монастыря возложилъ на молодого монаха и обязанности проповѣдника. Савонарола съ жаромъ взялся и за это дѣло; оно было ему по душѣ при его тогдашнемъ настроеніи. Онъ на первыхъ же порахъ уклонился отъ обычной манеры ученыхъ проповѣдниковъ того времени, отъ безконечныхъ софизмовъ схоластики, отъ постоянной возни съ Аристотелемъ, и все болѣе и болѣе сталъ руководиться библіей, которая потомъ и сдѣлалась его неизмѣнной спутницей въ жизни, его книгою книгъ. Тѣмъ не менѣе, его проповѣди не имѣли особеннаго успѣха и, можетъ-быть, это нужно приписать главнымъ образомъ тому, что онъ не поражалъ внѣшностью, былъ слишкомъ истощенъ постничествомъ, являлся до крайности слабымъ, не могъ даже громко говорить. Его проповѣдничество въ Болоньѣ въ эту пору прошло такъ незамѣтно, что о немъ не упомянулъ ни одинъ изъ писателей того времени. Даже въ его родной Феррарѣ, гдѣ имъ могли интересоваться люди, какъ землякомъ, и куда онъ былъ посланъ въ 1482 году, его проповѣдь осталась совершенно безслѣдной.

Именно въ это время, совершилось событіе, долженствовавшее измѣнить кореннымъ образомъ всю жизнь Савонаролы.

Въ Феррарѣ началась война, и Савонаролѣ пришлось снова проститься съ роднымъ городомъ. Его послали во Флоренцію. Совершая путь въ этотъ городъ, молодой монахъ могъ близко познакомиться съ тѣмъ, что дѣлалось тогда въ Италіи. Война, начавшаяся въ Феррарѣ, охватила весь полуостровъ, и всѣ знали, какую гнусную роль играетъ въ этой братоубійственной рѣзнѣ папа Сикстъ IV, всѣ знали, какія корыстныя цѣли руководятъ этимъ презрѣннымъ старцемъ. На Савонаролу пахнуло той страшною дѣйствительностью, той безпощадно бьющей въ глаза правдою жизни, которая превосходила самыя страшныя отвлеченныя разсужденія о «ruinae mundi». И рядомъ съ этимъ, какое чарующее впечатлѣніе произвели на него прелестная, нарядная Флоренція и величавый монастырь Санъ-Марко, гдѣ онъ поселился жить. Монастырское зданіе было построено за сорокъ лѣтъ до прибытія во Флоренцію Савонаролы; прежде здѣсь жили крайне распущенные даже для того времени монахи; заботами Козимо Медичи они были выселены, и на ихъ мѣсто вступили въ новое зданіе реформированные доминиканцы. При монастырѣ была одна изъ лучшихъ по манускриптамъ библіотека, которая, согласно волѣ завѣщавшаго ее монастырю Никколо Никколи, — явилась первою публичной библіотекою въ Италіи. Сюда стекались ради библіотеки ученѣйшіе люди изъ монаховъ и мірянъ. Въ отношеніи искусства монастырь тоже славился, такъ какъ его стѣны были расписаны кистью Джіованни-да-Фіезоле, извѣстнаго подъ именемъ Беато Анджелико. Еще больше прославился монастырь дѣятельностью его учредителя Санъ-Антонино, одного изъ неутомимѣйшихъ благодѣтелей бѣдноты и послѣдователей евангельской любви къ ближнимъ. У всѣхъ еще была въ памяти самоотверженная дѣятельность этого изумительно добраго и безупречнаго человѣка во время флорентійскихъ чумы и голода въ 1448 году. Вступивъ въ монастырь Санъ-Марко, Савонарола былъ сразу охваченъ разсказами о широкой и благотворной дѣятельности Санъ-Антонино и вездѣ находилъ ея слѣды въ видѣ различныхъ пріютовъ, братствъ, госпиталей. Образъ этого человѣка, проходящаго по опустошенному чумой и голодомъ городу съ лошадью, навьюченною хлѣбомъ, одеждами и массой другихъ вещей для страдальцевъ-бѣдняковъ, возставалъ, какъ живой, въ воображеніи Савонаролы. II какъ величественна, какъ привлекательна была сама Флоренція съ ея чудной природой, съ ея сокровищами искусства. Но даромъ же ею управлялъ въ то время великолѣпный Лоренцо Медичи, находившійся въ то время не верху славы и силы. Флоренція, эта «монархическая республика», какъ удачно выражается Целлеръ, была въ средніе вѣка итальянскимъ городомъ по преимуществу. Уже въ пятнадцатомъ вѣкѣ она была нравственно столицею Италіи, и тосканское нарѣчіе стало литературнымъ языкомъ всей Италіи. Флорентійская республика превращается въ сущности въ монархію еще при Козимо Медичи, этомъ либеральномъ банкирѣ, который распоряжается войной и миромъ во всей Италіи, даетъ взаймы Франциску Сфорцѣ денегъ, чтобы тотъ могъ завоевать Миланъ и герцогскую корону послѣ Висконти, защищаетъ этого узурпатора противъ Венеціи и короля арагонскаго, находя союзника себѣ въ лицѣ французскаго короля Карла VII; добываетъ во время голода хлѣбъ у того же французскаго короля, облегчая положеніе страны. Деньги вездѣ и всегда играли видную роль, и не одни нѣмецкіе банкиры Фуггеры распоряжались участью императорской короны. Не мудрено, что страстная и увлекающаяся «дочь Рима», какъ называли старые историки Флоренцію, приписываетъ все процвѣтаніе города, всѣ успѣхи искусствъ именно Козимо Медичи и сама поступается своей свободой, осыпаемая благодѣяніями своего либеральнаго «отца отечества», а при его внукѣ Лоренцо уже совершенно пьянѣетъ среди безсмѣнныхъ пировъ, спектаклей, маскарадовъ, празднествъ, народныхъ увеселеній, не слыша голосовъ политическихъ партій подъ звуки canti carnascialeschi и canzoni a ballo — карнавальныхъ пѣсенъ и бальныхъ канцонъ. Самъ Лоренцо проводитъ свободное отъ пировъ и государственныхъ дѣлъ время среди поэтовъ, художниковъ и философовъ изъ платоновской академіи, гдѣ создается модная «платоновская теологія». Пода, всѣмъ этимъ ослѣпительнымъ блескомъ скрывались безъисходныя сомнѣнія, полное безвѣріе, и вѣчная холодно-насмѣшливая улыбка была на лицахъ флорентійцевъ, знавшихъ и греческій, и латинскій языки, и Платона, и Аристотеля, и гордившихся тѣмъ, что даже флорентійскія женщины отличаются разносторонней ученостью, не уступающей учености мужчинъ. Не много дней нужно было прожить Савонаролѣ среди флорентійцевъ, чтобы на него пахнуло холодомъ отъ этихъ рабовъ внѣшности и душевной пустоты. И какъ смѣшонъ показался имъ этотъ появившійся на каѳедрѣ въ церкви Санъ-Лоренцо тщедушный проповѣдникъ съ его едва слышнымъ, сиповатымъ голосомъ, съ его неуклюжими манерами, съ его провинціальнымъ нарѣчіемъ, съ его порой грубыми и чисто народными выраженіями! Онъ рѣшился нападать съ каѳедры на пороки и маловѣріе свѣтскихъ и духовныхъ лицъ, презрительно относился къ вылощеннымъ поэтамъ и философамъ, порицалъ фанатическое поклоненіе передъ древними классиками и цитировалъ только одну книгу — библію, совѣтуя всѣмъ читать ее, тогда какъ всѣ они знали, что библейская латынь была не безупречная, и что подобное чтеніе могло только попортить ихъ стиль! Уже въ 1483 г. у Савонаролы бывало въ церкви не болѣе двадцати пяти слушателей, тогда какъ у фра Маріано-да-Дженнаццано, любимца Лоренцо Медичи, церковь не могла вмѣстить всѣхъ слушателей. Дженнаццано, изысканный по слогу и изящный по манерамъ, былъ въ модѣ, и ходить и слушать его было такимъ же казовымъ концомъ, какъ восторженно восхищаться подвигами Санъ-Антонино, какъ горячо толковать и спорить о платоновской теологіи, какъ щедро покровительствовать раболѣпствовавшимъ передъ богачами литературѣ и искусствамъ, тогда какъ въ душѣ всѣхъ этихъ разбогатѣвшихъ холодныхъ и издѣвавшихся надъ всѣмъ въ душѣ лавочниковъ и ростовщиковъ былъ одинъ кумиръ — золото и одно наслажденіе — распутство. Даже близкіе и уже увлекавшіеся смысломъ проповѣдей Савонаролы люди сознавали причины его неуспѣха и говорили ему съ грустью о томъ, что онъ долженъ бы поучиться у Дженнаццано умѣнью красивыхъ фразъ и граціозныхъ тѣлодвиженій. Одни эти ослиныя сожалѣнія о незнакомствѣ, соловья съ пѣтухомъ могли убить всякую энергію въ другомъ человѣкѣ, но Савонарола вѣрилъ теперь въ свое призваніе до того, что у него уже начались видѣнія, ободрявшія его идти избраннымъ путемъ. «Церковь должна быть обуздана, потомъ обновлена, и это должно свершиться скоро» — вотъ лозунгъ, во имя котораго шелъ онъ на свой подвигъ.

Въ 1484 и 1485 годахъ ему приказано было проповѣдывать въ маленькомъ городкѣ Санъ-Джеминіано въ сіенскихъ горахъ, и здѣсь онъ увидалъ, что его могутъ понять люди, еще близкіе къ природѣ и еще не испорченные утонченнымъ внѣшнимъ образованіемъ. Здѣсь слушатели стекались толпами въ церковь послушать суроваго проповѣдника, и подъ сводами храма то тутъ, то тамъ слышались тяжкіе вздохи и сдержанныя рыданія. Этотъ успѣхъ придалъ ему бодрости. Укрѣпившись здоровьемъ среди сіенскихъ горъ, полный энергіи, воспламеняемый вѣрой въ свое призваніе, онъ является въ 1486 году въ Бресчіи, и тутъ его проповѣди на темы Апокалипсиса звучатъ уже пламенно и повелительно, а голосъ начинаетъ гремѣть, какъ громъ. Онъ грозитъ народу наказаніемъ за грѣхи, пророчествуетъ объ ужасахъ, ожидающихъ на землѣ порочныхъ людей, и призываетъ всѣхъ къ покаянію и исправленію. Слушателей охватывалъ ужасъ, и въ городѣ всѣ только и говорили, что о новомъ проповѣдникѣ. Это рѣшило участь Савонаролы: его имя пронеслось по Италіи, и онъ съ этой поры уже окончательно не сомнѣвался въ своихъ силахъ. «Для него засіялъ новый свѣтъ», — какъ онъ говорилъ самъ. Въ январѣ 1490 года онъ уже сообщаетъ въ одномъ изъ своихъ прекрасныхъ писемъ къ обожаемой матери: «Я отказался отъ этого міра и въ различныхъ мѣстахъ воздѣлываю вертоградъ Господа, чтобы спасти не только свою душу, но и души другихъ. Если Богъ послалъ мнѣ Свои дары, то я долженъ примѣнять ихъ по волѣ Его къ дѣлу. И такъ какъ Онъ призвалъ меня къ этому священному служенію, то простите мнѣ, если я исполняю свой долгъ внѣ отечества, сознавая, что я принесу больше добра въ другомъ мѣстѣ, чѣмъ въ Феррарѣ. Тамъ случилось бы со мной то же, что съ Христомъ, когда его земляки говорили про Него: „не плотникъ ли это и не сынъ ли онъ плотника?“ Но внѣ моей родины обо мнѣ не говорятъ такъ, а напротивъ того, мужчины и женщины плачутъ, когда я ухожу, и высоко цѣнятъ мои слова». Въ это же время на его долю выпалъ совершенно случайно еще болѣе шумный^ и рѣшающій его участь успѣхъ: въ Реджіо собрался капитулъ доминиканцевъ для обсужденія спорныхъ вопросовъ теологіи и нѣкоторыхъ пунктовъ дисциплины. Въ собраніи присутствовалъ и Савонарола. Среди большого числа духовныхъ лицъ были и свѣтскіе ученые и писатели, между которыми обращалъ на себя особенное вниманіе богатый и красивый юноша, двадцатитрехлѣтній Джіованни Пико, князь делла Мирандола, «фениксъ среди умовъ», какъ называли его тогда люди, прославляя его первымъ человѣкомъ во всей Италіи постѣ Лоренцо Медичи. Пико страстно увлекался всѣмъ прекраснымъ, добрымъ и честнымъ и былъ однимъ изъ рѣдкихъ счастливцевъ, которые совершенно не знаютъ чувства зависти и страсти интриговать. Савонарола, сидя въ собраніи, не вмѣшивался въ схоластическіе споры, но когда дѣло, коснулось дисциплины, онъ горячо заговорилъ, и его голосъ грянулъ громомъ противъ испорченности духовенства. Онъ по могъ самъ сдержать своего порыва и произвелъ потрясающее впечатлѣніе на своихъ высокопоставленныхъ слушателей, особенно же на юнаго, восторженнаго Пико, который съ этой минуты сдѣлался его лучшимъ другомъ и страстнымъ поклонникомъ. Онъ началъ съ свойственнымъ ему искреннимъ увлеченіемъ трубить по всей Италіи о Савонаролѣ я уговорилъ Лоренцо Медичи призвать великаго проповѣдника снова въ монастырь Санъ-Марко.

Савонарола былъ въ Генуѣ, когда пришло приглашеніе, призывавшее его снова во Флоренцію. Покорный волѣ монастырскаго настоятеля, Савонарола вернулся въ монастырь Санъ-Марко и принялся усердно за обученіе новичковъ, не желая вторично подвергать себя неуспѣху проповѣдями. Но онъ уже былъ моднымъ человѣкомъ для флорентійцевъ, такъ какъ Пико разнесъ повсюду его славу, а Пико, блестящій представитель лучшей части золотой молодежи, былъ тогда законодателемъ модъ. Къ Савонаролѣ начали неотступно приставать, чтобы онъ рѣшился, наконецъ, сказать проповѣдь. Онъ сдался, и вотъ на дворѣ монастыря СанъМарко, подъ тѣнью дамасскихъ розъ, свято поддерживаемыхъ монахами и до нашихъ дней, Савонарола началъ среди небольшого числа слушателей объяснять Апокалипсисъ. Число слушателей со дня на день стало расти и расти, и Савонаролу осаждали уже просьбами вступить на каѳедру. Въ одну изъ субботъ онъ сказалъ:

— Завтра будемъ мы говорить въ церкви, это будетъ и урокъ, и проповѣдь.

Густая толпа любопытствующихъ наполнила церковь Санъ-Марко 1 августа 1490 года. Савонарола поднялся на каѳедру и началъ проповѣдь о необходимости обновленія церкви и близкой гибели нераскаявшихся грѣшниковъ. Смѣлость рѣчи, мощный голосъ, истинное воодушевленіе и громкая слава проповѣдника разомъ сдѣлали свое дѣло: успѣхъ проповѣди былъ громадный, и съ каждымъ днемъ число жаждущихъ услышать Савонаролу стало увеличиваться. Онъ, чтобы показать смотрѣвшимъ на него свысока ученымъ, что онъ не чуждъ и философскаго образованія, поспѣшилъ издать въ это время нѣсколько философскихъ сочиненій и тутъ же выпустилъ въ свѣтъ рядъ произведеній религіозно-нравственнаго характера. Философія Савонаролы, несмотря на многіе своеобразные его взгляды, была, можетъ-быть, не ниже, но во всякомъ случаѣ и не настолько выше того, что писалось другими философами того времени, чтобы оставить по себѣ замѣтный слѣдъ въ исторіи философіи. Для нашего времени всѣ эти колебанія между Аристотелемъ. Платономъ и Ѳомой Аквинатомъ, съ тщетными попытками смѣло выйти изъ заколдованнаго круга, не имѣютъ уже ровно никакого значенія. Напротивъ того, религіозно-нравственныя сочиненія Савонаролы, вполнѣ рисующія этого человѣка, не отдѣлявшаго слова отъ дѣла, были крайне интересны и подкупали сердца. На минуту мы должны остановиться на нихъ. «Смиреніе и христіанская любовь, — писалъ онъ: — это двѣ добродѣтели, составляющія два крайніе конца духовнаго зданія. Смиреніе есть основаніе, на которомъ зиждется вся постройка, а христіанская любовь заканчиваетъ и вѣнчаетъ ее. Потому вѣрующій долженъ смиряться передъ Богомъ и сознавать, что онъ самъ но себѣ не можетъ дѣлать доброе и что безъ помощи Божіей его дѣла были бы одними грѣхами. Недостаточно, чтобы въ этой истинѣ былъ убѣжденъ одинъ разумъ; она должна быть въ то же время глубокимъ сознаніемъ души. Воля человѣка свободна. Потому человѣкъ долженъ всею силою стараться истребить въ себѣ гордость и приготовиться принять благодать; для этого внѣшнія дѣла не только полезны, но и необходимы. И такъ, да смирится вѣрующій передъ высшими и равными ему, да смирится онъ также и передъ низшими. Если же онъ, достигнувъ этого, будетъ думать, что онъ сдѣлалъ нѣчто великое, то его внѣшнее смиреніе явится только ко вреду внутренняго и потеряетъ всякую цѣну. Пусть же онъ будетъ твердо убѣжденъ въ своемъ ничтожествѣ». Вообще Савонарола, какъ человѣкъ великой искренности, не допускалъ лицемѣрія и понималъ, что это худшій изъ грѣховъ. "Къ правдѣ, какъ говоритъ онъ самъ, онъ стремился всегда изо всѣхъ своихъ силъ и неустанно желалъ присообщить къ ней людей; ложь, которую онъ ненавидѣлъ, вызывала его всегда на борьбу. Чѣмъ больше труда требовало это дѣло, тѣмъ больше дѣлалось желаніе послужить ему, хотя бы поплатившись за это жизнью. Правдивость онъ считаетъ не законной, а нравственной обязанностью: «это долгъ чести человѣка относительно ему подобныхъ людей. Высказывать правду значитъ исполнять долгъ справедливости». Все показное было противно душѣ Савонаролы, и это яснѣе всего сказалось въ его разсужденіи о молитвѣ. «Когда кто молится, — говоритъ онъ: — то долженъ говорить съ Богомъ такъ, какъ будто Богъ стоитъ передъ нимъ; Богъ вездѣ, не всѣхъ мѣстахъ и во всѣхъ людяхъ, особенно же въ душѣ праведныхъ. Его нечего искать въ небѣ или гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ, но надо искать въ своемъ сердцѣ; надо уподобиться пророку, говорящему: „Я послушаю, что скажетъ во мнѣ Господь“. При молитвѣ человѣкъ можетъ обращать вниманіе на самыя слова, и это будетъ нѣчто вполнѣ матеріальное; онъ можетъ обращать вниманіе на смыслъ словъ, и это будетъ скорѣе умственною работою, чѣмъ молитвою; наконецъ, онъ можетъ устремить всѣ свои помыслы къ Богу, и только это будетъ истинной молитвой. Не слѣдуетъ останавливаться на выборѣ выраженій и словъ, но нужно подняться духомъ надъ ними и какъ бы потеряться въ помыслахъ о Богѣ. Тогда только забудетъ человѣкъ міръ и свои желанія и въ нѣкоторой степени предвкуситъ небесное блаженство. До этой высоты такъ же легко можетъ достигнуть незнающій, какъ и ученый; бываетъ даже, что произносящій псалмы, не разумѣя ихъ вполнѣ, приноситъ болѣе святую молитву, чѣмъ ученый, умѣющій истолковать ихъ. Слова не непремѣнно нужны для молитвы; напротивъ, когда человѣкъ вполнѣ одушевленъ, произносимая молитва является почти стѣсненіемъ и уступаетъ мѣсто духовной молитвѣ. Изъ этого слѣдуетъ, какъ ложно предписывать опредѣленное число молитвъ. Господь требуетъ не множества словъ, но глубокой душевной вѣры. На это мнѣ возразятъ тѣ, кто умѣетъ защищать только церемоніи и внѣшнія обрядности церкви. Имъ я отвѣчу словами Спасителя самарянкѣ: „Повѣрь, мнѣ, что наступаетъ время, когда и не на горѣ сей, и не въ Іерусалимѣ будете поклоняться Отцу. Но настанетъ время, и настало уже, когда истинные поклонники будутъ поклоняться Отцу въ духѣ и истинѣ“. Это означаетъ, что Господь желаетъ внутренняго служенія, безъ всякихъ церемоній, и такъ было въ. первобытной церкви, когда не нуждались въ столькихъ органахъ и пѣніяхъ, чтобы вознести духъ къ Богу. Когда пламенная вѣра утратилась, понадобились церемоніи, какъ лѣкарство, вводимое въ душу. Теперь же мы похожи на больного, потерявшаго всѣ жизненныя силы, и лѣкарство уже не имѣетъ на насъ никакого дѣйствія». Конечною цѣлью человѣка Савонарола считаетъ блаженство. «Но только Богъ блаженъ Самъ по Себѣ; человѣку для этого нужно сдѣлать много усилій: они состоятъ въ добрыхъ дѣлахъ, которыя называются заслугами, такъ какъ блаженство есть награда за добродѣтельныя дѣйствія». Онъ считаетъ могучимъ рычагомъ любовь, «потому что любовь дѣлаете все, движетъ всѣмъ, пересиливаетъ и побѣждаетъ все. Ничто но создается безъ любви. А такъ какъ христіанская любовь есть величайшая среди другихъ родовъ любви, то она и создаетъ великое и чудесное. Она исполняетъ легко и кротко весь божественный законъ, такъ какъ она есть мѣрило и путеводная нить для всѣхъ мѣръ и законовъ. Каждый отдѣльный законъ есть мѣрка и правило для извѣстнаго, опредѣленнаго дѣйствія и ни для какого другого: не такова христіанская любовь, такъ какъ она мѣрило и путеводная нить для всѣхъ человѣческихъ поступковъ. Потому, кто обладаетъ этимъ закономъ христіанской любви, тотъ можетъ хорошо управлять собою и другими и слѣдовать правильно всѣмъ законамъ. Это ясно видно на тѣхъ духовныхъ пастыряхъ, которые берутъ за путеводную нить только то, что находятъ въ каноническихъ законахъ; это спеціальные законы, и потому они безъ христіанской любви, являющейся общей мѣркой и общимъ закономъ, никогда не могутъ быть хорошей путеводной нитью». Онъ подкрѣпляетъ эти мысли цѣлымъ рядомъ выхваченныхъ изъ жизни примѣровъ. «Вотъ врачъ, съ любовью и самоотреченіемъ приступающій къ ложу больного: если онъ хорошо и съ любовью изслѣдовалъ и позналъ все — никто не можетъ сдѣлать болѣе, чѣмъ онъ. Ты увидишь, какъ любовь поможетъ ему и дастъ должную мѣрку и законъ для всѣхъ правилъ и законовъ медицины. Онъ подвергнетъ себя тысячамъ усилій, не обращая вниманія на трудъ; онъ разспроситъ все, пропишетъ лѣкарство и наблюдетъ самъ за нимъ; онъ не отступите отъ постели больного. Если онъ бѣжите за наживой — его мало заботитъ больной, и сама наука измѣняете ему. Взгляни сюда, что можете сдѣлать любовь. Посмотри на мать и ея дитя. Кто вдругъ научилъ эту молодую женщину, не имѣвшую прежде дѣтей, воспитывать дитя? Любовь. Какіе труды выносите она днемъ и ночью, ухаживая за нимъ, и какъ все кажется ей легко! Какая этому причина? Любовь. Каръ милуетъ и цѣлуёте она свое дитя; сколько ласковыхъ и нѣжныхъ словъ находитъ она для него. Кто научилъ ее этому? Любовь. Взгляни на Іисуса Христа, Который, одушевленный глубочайшей любовью, сдѣлался ради насъ безпомощнымъ ребенкомъ и во всемъ — въ перенесеніи голода, жажды, холода, жара и недуговъ — сравнялся съ дѣтьми человѣка. Что побудило Его къ этому? Любовь. Онъ имѣлъ общеніе то съ праведниками, то съ мытарями и велъ такую жизнь, что всѣ мужчины и женщины, малые и большіе, богатые и бѣдные, каждый по-своему и въ своемъ родѣ могутъ подражать Ему и этимъ достигнуть блаженства. И что же заставило Его вести такую простую, такую бѣдную жизнь? Безъ сомнѣнія, любовь. Любовь привязала Его къ столбу, любовь привела ко кресту, любовь воскресила изъ мертвыхъ…». «Мы всегда можемъ вообще дѣлать добрыя дѣла, такъ какъ намъ дана свободная воля… Если что насъ отличаетъ отъ животныхъ, такъ это свободная воля. Свобода не качество и не привычка, но самая сущность воли. Наша воля не можетъ быть пагубнымъ образомъ направляема ни звѣздами, ни нашими страстями, ни даже Самимъ Богомъ. Творецъ поддерживаетъ, а не разрушаетъ; Онъ направляетъ всѣ созданія и всѣ вещи по законамъ ихъ природы. Наша же воля по своему существу и по своей природѣ свободна; она есть сама свобода. Значитъ, Богъ не можетъ ее вести иначе, какъ въ полной свободѣ, если Онъ не желаетъ ее разрушить». Почти все, что высказывалъ Савонарола по части нравственно-религіозныхъ взглядовъ, шло въ разрѣзъ съ тогдашними понятіями, господствовавшими во Флоренціи. Не даромъ же онъ съ горькой ироніей говорилъ флорентійцамъ: «Священное писаніе передъ этимъ полнымъ ума образованіемъ, конечно, дѣтски-наивно; вѣра является не болѣе какъ дѣломъ монаховъ и чувствительныхъ женщинъ; оскверняя все невинное и святое, вы и Пресвятую Мадонну рисуете въ образѣ модницы». Въ виду паденія нравовъ, вѣры, церкви, онъ съ одной стороны уже но могъ провести дня безъ проповѣди, а проповѣдывать для него равнялось теперь призыву къ преобразованіямъ, къ покаянію, къ обновленію, и рядомъ съ этимъ шли угрозы, что міръ долженъ рушиться, если не обновятся люди. Его слушали съ возрастающимъ вниманіемъ, съ тревогой, съ рыданіями. Накипало твориться нѣчто новое для ликующей Флоренціи. Церковь св. Марка была уже мала для желающихъ слушать Савонаролу, и въ посту 1491 года его проповѣдь раздалась въ соборной церкви Санта-Марія дель Фіоре.