Буря (Шекспир; Гамазов) — ДО

БУРЯ.

ДРАМА ВЪ ПЯТИ ДѢЙСТВІЯХЪ.

СОЧИНЕНІЕ

ШЕКСПИРА.

ПЕРЕВОДЪ СЪ АНГЛІЙСКАГО

М. Г[амазова].

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Алонзо, король Неаполитанскій.

Себастіянъ, его братъ.

Просперо, настоящій герцогѣ Милана.

Антоніо, братъ его, похититель миланскаго престола.

Фердинандъ, сынъ короля неаполитанскаго.

Гонзало, сенаторъ, честный, старый совѣтникъ неаполитанскаго двора.

Адріянъ, Франческо, вельможи.

Калибанъ, дикій и безобразный рабъ.

Тринкуло, придворный шутъ.

Стефа но, пьяный буфетчикъ.

Капитанъ корабля, боцнанъ и маТросы.

Миранда, дочь Просперо.

Аріэль, сильфъ.

Ириса, Церера, Юнона, Нимфы, Жнецы, духи.

Другіе духи, повинующіеся Просперо.

Дѣйствіе въ открытомъ морѣ, на кораблѣ; потомъ на необитаемомъ островѣ.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА I.

На кораблѣ. Открытое море. Буря съ громомъ и молніею.

(Входятъ капитанъ корабля и боцманъ.)

Капитанъ. Боцманъ!

Боцманъ. Здѣсь, мастеръ. Что прикажете?

Капитанъ. Ладно! Крикни-ка матросамъ. Гей! Дружнѣй за работу, или мы слоемъ на мель. Живо, живо!

(Входятъ матросы.)

Боцманъ. Гей, друзья, веселѣй, веселѣй! Дружно, дружно, дѣтки! Скрѣпить марсель; да слушать свистокъ мастера. Понатужьтесь-ка, понатужьтесь, братцы. Хоть себѣ тресните, а отъ дѣла не отставать.

(Входятъ Алонзо, Себастіянъ, Аптопіо, Фердинандъ и другіе.)

Алонзо. Добрый Боцмагіъ, будь осторожнѣе. Гдѣ мастеръ? Работайте мужественно, друзья.

Боцманъ. Сдѣлайте одолженіе, оставайтесь внизу.

Антоніо. Боцманъ, гдѣ мастеръ?

Боцманъ. Развѣ вы не слышите его голоса? Эхъ, господа, мѣшаете вы намъ только работать! Сидѣли бы въ каютахъ; вы только шторму помогаете.

Гонзало. Успокойся, дружокъ!

Боцманъ. Я успокоюсь, когда море успокоится. Имѣютъ ли какое нибудь уваженіе эти ревущія волны къ имени короля? Маршъ по каютамъ: не мѣшать намъ.

Гонзало. Пожалуй, только ты, братъ, не забывай, какой человѣкъ находится на твоемъ кораблѣ.

Боцманъ. Да ужъ вѣрно здѣсь нѣтъ человѣка, котораго бы я любилъ больше самаго себя. Вы, вотъ, министръ въ вашемъ государствѣ нутка, попробуйте усмирить стихіи, и коли удастся вамъ теперь сдѣлать тишь, то мы не дотронемся ни до одной снасти; употребитека власть вашу. А не можете, такъ будьте благодарны, что еще живы, и готовьтесь въ каютахъ къ страшному часу, коли намъ не суждено миновать его. — Гой! го! Веселѣе, дѣтки! Прочь съ дороги, говорю я. (Уходитъ.)

Гонзало. Этотъ человѣкъ поселяетъ надежду въ душѣ моей. Мнѣ кажется, ему не суждено потонуть: онъ рожденъ для висѣлицы. О, благое Провидѣніе! будь твердо, не измѣняй его предназначенія. Пусть веревка, которую судьба готовить ему на шею, замѣнитъ канаты наши, которые слишкомъ ненадежны; а если судьба не назначила ему висѣлицы, мы пропали. (Уходитъ)

Боцманъ, (сходя) Стеньгу на низъ, дружнѣй! Ниже, еще ниже. Останемся подъ нижними парусами. (Крики снутри корабля) Чортъ ихъ побери съ ихъ визгомъ; они заглушаютъ и бурю и работу.

(Входятъ Себастіянъ, Антоніо, Гонзало.)

Боцманъ. Опять вы здѣсь! Что вамъ надо? Или бросить намъ все къ чорту, да потонуть! Что? Или вамъ любо ко дну итти, что ли?

Себастіанъ. Что за проклятая глотка! Только и знаетъ, что реветъ да ругается, безжалостное животное!

Боцманъ. Ну, такъ добро, работайте жъ сами.

Антоніо. Этакой висѣльникъ! Собака! Вотъ, безстыдный крикунъ! Да мы меньше тебя боимся потонуть.

Гонзало. Я вамъ ручаюсь, что онъ не потонетъ, будь нашъ корабль также легокъ, какъ орѣховая скорлупа и такъ же негоденъ, какъ безпутная баба.

Боцманъ. Придерживайся круче, круче! Отдай два нижніе паруса, и держи въ море, въ открытое море!

(Входятъ матросы, мокрые съ ногъ до головы.)

Матросъ. Все пропало! Къ молитвѣ, къ молитвѣ! Все пропало!

Боцманъ. Что? Или холодъ ужъ подступаетъ къ губамъ?

Гонзало. Король и принцъ молятся, станемъ и мы молиться съ ними. Судьба наша одинакова.

Себастіянъ. Я выхожу изъ терпѣнія.

Антоніо. Пьяная толпа явно лишаетъ жизни насъ. А все тотъ отъяваленный мошенникъ! Чтобъ тебѣ въ десяти моряхъ тонуть и не утонуть.

Гонзало. Чтобы послѣ быть повѣшеннымъ! По, кажется, этому не бывать: каждый валъ такъ на него и мечется, какъ будто хочетъ проглотить. (Слышенъ снутри смутный шумъ.)

Себастіянъ. О, Господи, помилуй насъ! Мы погибаемъ. Прости, жена! Дѣти мои, братъ! Простите! Гибнемъ! Погибаемъ, погибаемъ!

Антоніо. Погибнемъ же вмѣстѣ съ королемъ. (Уходитъ)

Себастілнъ. Простимся съ ними. (Уходитъ)

Гонзало. О, я бы отдалъ теперь тысячу миль моря за уголокъ безплодной земли; за сухіе кусты, за дикій терновникъ! Но все равно! Да свершится опредѣленіе небесное!… Однако, я желалъ бы умереть на сушѣ! (Спускается въ каюту.)

СЦЕНА II.

(Островъ. Предъ пещерой Просперо. Входитъ Проснеро и Миранда.)

Миранда. Если вы своей наукой, милый батюшка, подняли сердитыя волны, то, умоляю васъ, усмирите ихъ. Облака, кажется, разразились бы огненнымъ потокомъ, когда бы море, прядая къ самой надзвѣздной тверди, не заливало ихъ пламени. О, какъ страдала я съ тѣми, которые страдали въ глазахъ моихъ! Отъ гордаго корабля, гдѣ вѣрно было много благородныхъ созданій, остались одни обломки. Крики ихъ отозвались въ моемъ сердцѣ. — Бѣдные! Они погибли! О, будь я божествомъ могучимъ, я заточила бы море въ глубину земли, прежде, чѣмъ оно успѣло поглотить бѣдный корабль съ его трепетнымъ экипажемъ.

Просперо. Успокойся! Не страшись ничего; скажи своему сострадательному сердцу, что никакого зла не случилось.

Миранда. Несчастный день!

Просперо. Никакого зла, говорю я. Все, что я сдѣлалъ, было сдѣлано для твоего благополучія, мой ангелъ, для тебя, дочь моя! Да. Тебѣ еще неизвѣстно, кто ты, — откуда я. Ты знаешь только, что я Просперо, владѣтель скромнаго грота, и что сама ты дочь незнатнаго отца.

Миранда. Мнѣ никогда не приходило на мысль узнавать болѣе.

Просперо. Но пришло время открыть тебѣ многое. Дай мнѣ руку и сними съ меня волшебную мантію. Такъ, хорошо! (Скидаетъ мантію.) Лежи пока, моя паука. — Утри же слезы, будь покойнѣе. Страшное зрѣлище кораблекрушенія возбудило въ тебѣ дивную добродѣтель — состраданіе; но я умѣлъ чарами искусства своего расположить такъ, что ни одной живой души не погибло, ни одного волоса не упало съ головы людей, находившихся на кораблѣ, котораго трескъ долетѣлъ до твоего слуха, котораго гибель ты видѣла. Садись: ты должна сегодня узнать многое.

Миранда. Вы много разъ начинали мнѣ разсказывать о моемъ происхожденіи, но всегда останавливались и повергали меня въ бездну безполезныхъ догадокъ, словами: «погоди, еще не время.»

Просперо. Теперь оно настало. Садись и слушай. Помнишь ли ты время, когда мы еще не жили въ этой пещерѣ? Нѣтъ, я не думаю, чтобъ ты помнила: тебѣ тогда было около трехъ лѣтъ.

Миранда. Нѣтъ, батюшка, я помню это время.

Просперо. Но что именно сохранилось въ твоей памяти? Домъ ли, люди или какой-нибудь другой образъ?

Миранда. Этому ужъ очень давно. Время это болѣе похоже на сонъ, нежели на существенноетъ, которую бы могла оправдать моя память. Не было ли около меня когда-то четырехъ или пяти женщинъ, которыя мнѣ прислуживали?

Просперо. Было и болѣе, Миранда; но какъ ты могла это сохранить въ памяти? Не различаешь ли ты еще чего въ туманѣ прошедшаго? Если ты помнишь то, что было прежде нашего прибытія сюда, то ты также должна помнить, какъ мы попали на островъ.

Миранда. Этого я не припомню.

Просперо. Двѣнадцать лѣтъ, Миранда, да, двѣнадцать лѣтъ тому, отецъ твой былъ герцогомъ Милана, владѣтельнымъ государемъ.

Миранда. Такъ вы мнѣ не отецъ?

Просперо. Твоя мать — сокровище добродѣтели, говорила мнѣ, что ты моя дочь; отецъ твой былъ герцогъ Милана; его единственная наслѣдница была принцессою.

Миранда. Мой Богъ! Какіе же низкіе происки лишили насъ всего? Или это благословеніе небесъ надъ нами?

Просперо. И то и другое, дочь моя. Низкіе происки, какъ говоришь ты, лишили насъ всего, а благословеніе небесъ привело сюда.

Миранда. О! сердце мое обливается кровью, когда вспомню, что расшевелила въ груди вашей воспоминанія о печальныхъ обстоятельствахъ жизни, которыя не сохранились у меня въ памяти! Но продолжайте, пожалуй-ста.

Просперо. Мой братъ, а твой дядя, Антоніо..... слушай же меня!.... Какъ братъ могъ быть такъ вѣроломенъ! Человѣкъ, котораго послѣ тебя любилъ я болѣе всего на свѣтѣ, которому я повѣрилъ правленіе моего государства, занимавшаго въ то время первое мѣсто между владѣніями итальянскими, а Просперо почитался первымъ герцогомъ — онъ былъ высокъ саномъ, и любовію къ искусствамъ знаменитъ. — Искусства были единственнымъ предметомъ моихъ занятій, а все бремя правленія сложилъ я на брата… Твой коварный дядя… слушаешь ли ты меня?

Миранда. Съ совершеннымъ вниманіемъ.

Просперо, Научившись жаловать и лишать милостей, повышать и свергать съ высоты почестей людей государственныхъ, онъ пересоздавалъ людей, мною созданныхъ, я хочу сказать, что онъ или измѣнялъ ихъ, или совершенно переобразовывалъ, и такимъ образомъ, располагая и человѣкомъ и его обязанностями, онъ настраивалъ всѣ сердца на ладъ собственной воли, и наконецъ, какъ плющъ обвилъ мое царственное древо и высосалъ изъ него жизненные соки. Ты не слушаешь меня, Миранда?

Миранда. Я слушаю, добрый батюшка.

Просперо. Пренебрегая мірскими заботами, посвятивъ все время уединенію и обогащенію души тѣми сокровищами, которыя по отвлеченности своей недоступны суду людскому, я самъ питалъ въ братѣ дурныя наклонности. За мою, почти родительскую, къ нему довѣренность, заплатилъ онъ однимъ вѣроломствомъ, которое было столь же велико, какъ и довѣренность моя, не имѣвшая границъ. Сдѣлавшись обладателемъ не только моихъ доходовъ, но и податей, которыя только я властенъ былъ налагать, подобно безстыдному лжецу, который наконецъ самъ вѣритъ своей лжи, онъ собственную выдумку сталъ принимать за истину. Дядя твой увѣрилъ себя, что онъ герцогъ; не будучи самъ царемъ, онъ выполнялъ роль царя со всѣми ея преимуществами; самолюбіе его росло не по днямъ, а по часамъ… слушаешь ли ты меня?

Миранда. Вашъ разсказъ, батюшка, и глухаго вылечитъ.

Просперо. Чтобы вполнѣ осуществить въ себѣ лице, которое онъ представлялъ, ему не доставало только сана миланскаго владыки; а я, бѣднякъ, довольствовался своею библіотекой; она замѣняла мнѣ пространное герцогство! Почитая меня неспособнымъ царствовать, онъ заключаетъ союзъ съ королемъ неаполитанскимъ, по которому обязуется платить ему дань, воздавать почести; подчиняетъ свою корону его коронѣ, и опутываетъ герцогство, дотолѣ свободное (о бѣдный Миланъ мой!) цѣпями унизительнаго рабства.

Миранда. Царь небесный!

Просперо. Но слушай, каковы были его условія и послѣдствія ихъ, и потомъ скажи, могъ ли я этого ожидать отъ роднаго брата?

Миранда. Я поила бы себя преступницей, если бъ осмѣлилась подумать что-нибудь безчестное о моей бабушкѣ. Бываетъ, что и добродѣтельная мать имѣетъ недостойнаго сына.

Просперо. Вотъ его условія: неаполитанскій король, мой непримиримый врагъ, принялъ предложенія моего брата, и въ замѣну обѣщанныхъ ему почестей, и, не знаю въ чемъ состоявшей дани, обѣщалъ лишить меня и родъ мой герцогства и вручить брату моему прекрасный Миланъ, со всею его славою. Они собрали вооруженныхъ предателей, и въ ночь, назначенную для исполненія ихъ предпріятія, Антоніо растворилъ врата Милана, и во мракѣ ночи исполнители звѣрскаго умысла вытолкали меня изъ города. Ты плакала въ испугѣ на рукахъ моихъ.

Миранда. Милосердый Боже! И я забыла плачь мой въ эту ночь! За то теперь буду рыдать!

Просперо. Дослушай. Я дойду до главнаго предмета, который долженъ занять насъ, и безъ котораго весь разсказъ мой не послужилъ бы ни къ чему…

Миранда. но какъ они тогда не убили насъ!

Просперо. Твой вопросъ основателенъ, дочь моя; повѣсть моя должна была родить его. Другъ мой, они не смѣли (такъ велика была ко мнѣ любовь народа), они не смѣли запечатлѣть кровью своего дѣла: они свѣтлыми красками расцвѣтили свой гнусный заговоръ. Однимъ словомъ, они бросили насъ въ какую-то барку и влекли нѣсколько миль въ открытомъ морѣ, гдѣ приготовленъ былъ у нихъ утлый оставь шлюпки, безъ снастей, безъ мачтъ и парусовъ; даже крысы, по какому-то инстинкту, оставили его. Въ этомъ остовѣ они предоставили намъ свободу взывать къ ревущему морю, и вѣтрамъ посылать свои вздохи; а вѣтры, какъ бы изъ состраданія, вздыхали вмѣстѣ съ нами, не причиняя намъ вреда, и какъ друзья истинные, охраняли насъ.

Миранда. О! Я была тогда для васъ тяжкимъ бременемъ.

Просперо. Ты была моимъ ангеломъ-хранителемъ. Въ то время, какъ я ронялъ въ море мои горькія слезы, изнемогая подъ бременемъ скорби, ты улыбалась, озаренная благодатью небесною; эта улыбка вливала мнѣ въ душу неодолимую силу переносить все, что бы пи случилось далѣе.

Миранда. Но какъ попали мы на берегъ?

Просперо. Помощью милосердаго Бога. У насъ были кое-какіе съѣстные припасы, да не много свѣжей воды. Этимъ изъ состраданія снабдилъ насъ Гонзало, одинъ благородный Неаполитанецъ, которому поручено было насъ проводить. Между прочимъ, далъ онъ намъ богатыя одежды, бѣлья, нѣсколько кусковъ матерій и еще разныя необходимыя вещи, очень пригодившіяся въ послѣдствіи: такъ же по своему добродушію и зная, какъ я любилъ книги, далъ онъ мнѣ тѣ изъ нихъ, которыми я дорожу болѣе, чѣмъ герцогствомъ.

Миранда. О, какъ бы я желала видѣть этого человѣка!

Просперо. Я встану. А ты сиди и слушай конецъ нашихъ бѣдствій на морѣ. Мы прибыли сюда на островъ. Здѣсь я сталъ твоимъ учителемъ и употребилъ съ большею пользою жизнь, чѣмъ другіе государи, расточающіе время на ничтожныя забавы; а ты имѣла наставника, какого не всѣ дѣвушки, твоего сана, имѣютъ.

Миранда. Да наградитъ васъ Богъ за это! Но, батюшка, скажите мнѣ, съ какою цѣлью вы подняли бурю, отъ которой до сихъ поръ бьется у меня сердце!

Просперо. Узнай все: случаемъ самымъ страннымъ, благодѣтельная фортуна (отнынѣ моя владычица), привела моихъ враговъ къ здѣшнимъ берегамъ. Я по наукѣ предвѣдѣнія вижу самую благопріятную звѣзду, улыбающуюся мнѣ съ зенита; но вліяніе ея ослабѣетъ невозвратно, если я теперь не воспользуюсь своимъ счастіемъ и упущу его изъ рукъ. Болѣе ни о чемъ меня не спрашивай; тебя клонитъ ко сну? Счастливая усталость, покорись ея влеченію. — Я знаю, ты не въ силахъ ей противиться. (Миранда засыпаетъ.) Теперь, слуга мой, явись ко мнѣ; я готовъ. Аріэль!

(Является Аріэль.)

Аріэль. Привѣтствую тебя, могущественный повелитель, достойный властелинъ мой, привѣтствую тебя. Повелѣвай: нужно ли пролетѣть воздухъ, пройти огнь и воду, или пронестись на дымкѣ облака? Аріэль и всѣ сто духи покорны твоему слову.

Просперо. Такъ ли, духъ, ты поднялъ и велъ бурю, какъ я просилъ тебя.

Аріэль. Во всѣхъ отношеніяхъ. Я приступилъ къ королевскому кораблю; на бакѣ, въ трюмѣ, на палубѣ, по всѣмъ каютамъ разсѣялъ я ужасъ и пламя! То, раздѣляя огонь мой, я жегъ корабль разомъ во многихъ мѣстахъ; то разбрасывалъ огненныя струи по стеньгѣ, по реямъ, по бумшприту; то разливалъ, то вдругъ сливалъ ихъ опять въ одну пожирающую массу. Юпитерова молнія, предшественница громовыхъ ударовъ, не такъ быстра, какъ мое опустошительное дуновеніе. Шипѣніе сѣры, трескъ пламени, казалось, ужасали самаго Нептуна, приводя въ трепетъ его ярыя волны, и грозный трезубецъ дрожалъ въ его десницѣ.

Просперо. Мой храбрый Аріэль! А былъ ли кто на кораблѣ такъ твердъ и мужественъ, что не потерялъ разсудка въ суматохѣ?

Аріэль. Ни одна душа: всѣхъ трясла лихорадка страха; отчаяніе въ разныхъ видахъ являлось на лицѣ каждаго. Всѣ, выключая матросовъ, бросились въ пѣнящіяся волны, торопясь оставить корабль, который вмѣстѣ со мною былъ обвитъ пламенною дымкой. Сынъ короля, Фердинандъ, у котораго волосы поднялись дыбомъ, какъ камышъ, первый выскочилъ, крича: «Вѣрно адъ опустѣлъ: здѣсь всѣ его демоны.»

Просперо. Мой милый духъ! Близко ли отъ берега произошло кораблекрушеніе?

Аріэль. У самаго берега, властитель.

Просперо. И всѣ живы?

Аріэль. Ни одинъ волосъ у нихъ не погибъ, нѣтъ пятнышка на одеждѣ; она еще чище прежняго. И наконецъ, по твоему приказанію, разсѣялъ я ихъ по острову разными партіями. Королевскаго сына выбросилъ я на берегъ отдѣльно отъ другихъ и привелъ его въ самый уединенный уголъ острова; на свободѣ освѣжаетъ онъ воздухъ своими вздохами, и, погруженный въ грустныя думы, сидитъ вотъ такъ, скрестивъ свои руки.

Просперо. А что ты сдѣлалъ съ матросами королевскаго корабля и остальнымъ флотомъ?

Аріэль. Королевскій корабль въ гавани, въ самомъ безопасномъ мѣстѣ, въ той глубокой бухтѣ, откуда послалъ ты меня однажды въ полночь собирать росу на Бермудахъ, обуреваемыхъ вѣчной грозою. Тамъ онъ скрытъ отъ всѣхъ. Увеличивъ чарами моими изнеможеніе матросовъ, въ которое повергнуты они были трудами и бурею, я усыпилъ ихъ. Что же касается до остальнаго флота, который я было разбросалъ, теперь онъ весь соединился, и въ полномъ составѣ по волнамъ средиземнаго моря возвращается въ Неаполь, въ томъ убѣжденіи, что видѣлъ крушеніе королевскаго корабля и погибель вѣнчанной главы его.

Просперо. Ты въ точности исполнилъ мои порученія, мой Аріэль. Но еще осталось много дѣла. Который часъ?

Аріэль. День перешелъ за половину.

Просперо, Да, по крайней мѣрѣ, двумя стклянками. Все время, до шести часовъ, должны мы употребить на занятія.

Аріэль. Какъ, еще работа? Позволь же и тебѣ напомнить обѣщаніе, которое ты до сихъ поръ не думаешь исполнить.

Просперо. Опять, упрямецъ! Чего ты требуешь?

Аріэль. Свободы.

Просперо. Какъ, прежде срока? Ни слова болѣе.

Аріэль. Вспомни, какъ я усердно служилъ тебѣ; ни одинъ разъ не ошибся; служилъ безъ ропота и злобы. Ты обѣщалъ мнѣ сбавить годъ отъ срока.

Просперо. А ты забылъ, отъ какихъ мукъ я тебя избавилъ?

Аріэль. Нѣтъ.

Просперо. О, ты все забылъ, и воображаешь, что много дѣлаешь, если пройдешь по зыбкой груди влажной пучины, понесешься на острыхъ крыльяхъ сѣвернаго вѣтра, или роешься въ нѣдрахъ земли, когда она окована льдомъ.

Аріэль. Нѣтъ, повелитель.

Просперо. Ты лжешь, лукавый духъ! Развѣ забылъ ты колдунью Сикораксу, которую лѣта и злоба согнули въ дугу? Ты забылъ ее?

Аріэль. Нѣтъ, властитель.

Просперо. Не забылъ? Гдѣ родилась она? Отвѣчай.

Аріэль. Въ Алжирѣ, властитель.

Просперо. Да; я долженъ ежеминутно напоминать тебѣ о прежнемъ твоемъ состояніи. Ты знаешь, что эта проклятая старуха, за множество зла, причиненнаго ею, за ужасныя чародѣйства была выгнана изъ Алжира. Но за одно какое-то доброе дѣло не хотѣли отнять у нея жизни. Не такъ ли?

Аріэль. Да, государь.

Просперо. Эта синеглазая вѣдьма была беременна, когда матросы привезли ее сюда. Ты, рабъ мои, какъ самъ себя называешь, былъ ея слугою; но какъ существо слишкомъ нѣжное и чувствительное для того, чтобъ выполнять ея приказанія, мрачныя и ужасныя, ты не хотѣлъ повиноваться ея таинственнымъ велѣніямъ, и она, съ помощью могущественныхъ исполнителей ея воли, въ припадкѣ ярости злобы, заточила тебя въ дупло разбитой сосны. Двѣнадцать тяжелыхъ лѣтъ провелъ ты въ нѣдрахъ дерева, въ продолженіе которыхъ она умерла, оставивъ тебя въ темницѣ, гдѣ стоны твои повторялись такъ часто, какъ удары мельничнаго колеса. — Въ то время островъ нашъ не былъ удостоенъ присутствія ни одного человѣка, если не считать сына, котораго она здѣсь произвела на свѣтъ, этого прокаженнаго щенка, настоящаго порожденія вѣдьмы, даже не носящаго человѣческаго образа. Аріэль. Калибана?

Просперо. Да, да, безтолковый, Калибана, который теперь у меня въ услуженіи. Ты лучше знаешь, въ какихъ мученіяхъ я засталъ тебя. Вопли твои заставляли выть жаднаго волка и потрясали внутренность дикаго медвѣдя. Это было самое адское наказаніе, отъ котораго Сикоракса ужъ не могла тебя избавить. Моя наука, когда я пріѣхалъ сюда и услышалъ твои крики, заставила сосну открыть свои нѣдра и освободила тебя.

Аріэль. Благодарю, властитель. Просперо. Если ты еще будешь роптать: я разобью дубъ и втопчу тебя въ его суковатыя нѣдра, чтобы ты простоналъ еще двѣнадцать зимъ.

Аріэль. Прости меня, властитель, буду повиноваться твоей волѣ и охотно исполню мою обязанность.

Просперо. Ну, то-то же! Чрезъ два дня я тебя освобождаю.

Аріэль. Такъ ты опять мой добрый властелинъ! Повелѣвай: скажи, что мнѣ дѣлать?

Просперо. Поди, превратись въ морскую нимфу, кромѣ меня, ни для кого невидимую. Ступай и будь проворенъ. (Аріэль уходитъ,) Проснись, душа моя! Проснись; твой сонъ былъ сладокъ, вставай!

Миранда. Странный разсказъ вашъ меня обезсилилъ.

Просперо. Вставай: пойдемъ къ Калибану, рабу моему, который еще никогда не удостоилъ насъ обязательнаго отвѣта.

Миранда. Я не могу видѣть это злое существо.

Просперо. Какъ онъ ни золъ, но мы не можемъ обойтись безъ него; онъ намъ разводитъ огонь и рубитъ дрова. Это услуги намъ очень полезны. Гей, рабъ! Калибанъ! Ты… чурбанъ, отзовешься ли ты?…

Калибанъ, (за сценою.) Дровъ довольно въ пещерѣ.

Просперо. Выходи, говорю я; здѣсь для тебя есть другая работа. Ну, или же, черепаха! Скоро ли?

(Является Аріэль въ видѣ морской нимфы.)

Дивное явленіе! Мой прекрасный Аріэль. Слушай, что я тебѣ скажу на ухо.

Аріэль. Государь, будетъ исполнено. (Уходитъ.)

Просперо. Эй, ты, ядовитая тварь, плодъ демона и нечистой вѣдьмы, выходи!

(Входитъ Калибанъ.)

Калибанъ. Чтобъ всѣ ядовитыя росы, какія собирала мать моя вороньимъ крыломъ на заразительныхъ болотахъ, облекли васъ обоихъ! Да изсушитъ васъ симунъ смертоносный!

Просперо. За это пусть же судороги и колотья займутъ твое дыханіе; демоны во всю ночь будутъ терзать тебя; ты будешь весь исколотъ и кожа твоя уподобится соту пчелиному, и каждая язвина будетъ колоть тебя жесточе, чѣмъ жала самыхъ пчелъ.

Калибанъ. Дайте мнѣ покойно пообѣдать. Этотъ островъ принадлежитъ весь мнѣ, по наслѣдству, послѣ Сикораксы, моей матери; ты у меня его отнялъ. Сначала, какъ ты пріѣхалъ сюда, ты меня ласкалъ и угощалъ; давалъ мнѣ воду съ тутовыми ягодами и научилъ меня, какъ звать свѣтила, горящія и днемъ и ночью, большія и малыя, и я тогда любилъ тебя, показывалъ всѣ достопримѣчательности острова, студеные ключи, соленые колодцы, безплодныя мѣста и плодородныя… Будь я проклятъ за это! Чтобы всѣ чары моей матери, летучія мыши, жабы, змѣи на васъ обрушились — за то, что я одинъ теперь составляю всѣхъ вашихъ подданныхъ, тогда какъ прежде я самъ былъ господиномъ. Теперь ты держишь меня какъ свинью, въ дикой пещерѣ утеса, и отнимаешь у меня весь остальной островъ, который отъ меня же получилъ.

Просперо. Ахъ ты безстыдный лжецъ, слуга, чувствительный не къ милостямъ, а къ побоямъ! Негодная тина! Я человѣколюбиво обходился съ тобою; ты жилъ со мною въ пещерѣ моей, до тѣхъ поръ, пока не покусился на честь моей дочери.

Калибанъ. О го-го! какая важность. Жаль, что не удалось! Ты помѣшалъ мнѣ, а я бы весь островъ населилъ Калибанами.

Просперо. Ненавистный рабъ, на тебѣ не увидишь и слѣда добраго дѣла, но ты способенъ ко всему злому. Я сжалился надъ тобою; старался научить тебя говорить, объяснялъ каждую вещь. Когда ты, дикарь, не понималъ самого себя, издавая только грубые крики, я передавалъ мыслямъ твоимъ слова, чтобъ они выражали ихъ; по сколько я ни училъ тебя, въ твоей дикой природѣ было что-то недопускавшее вкорениться добрымъ началамъ. Ты заслужилъ, чтобы тебя заключили въ утесъ, хотя ты достоинъ еще жесточайшаго заточенія.

Калибанъ. Ты научилъ меня говорить, — и вся польза, которую извлекъ я изъ этого искусства, есть та, что я теперь умѣю проклинать. Чтобы зараза овладѣла тобою за то, что ты научилъ меня твоему языку!

Просперо. Пошелъ, вѣдьмино племя, принеси намъ хворосту, да совѣтую воротиться проворнѣе, для другихъ занятій. Что ты жмешься, проклятый! Если ты съ пренебреженіемъ или неохотно будешь исполнять мои приказанія, я измучу тебя судорогою; кости твои наполню подагрой; заставлю тебя стенать такъ страшно, что звѣри содрогнутся отъ твоего рева.

Калибанъ. Нѣтъ, нѣтъ, прошу тебя! Надо повиноваться: его наука такъ сильна, что онъ, пожалуй, поработитъ себѣ Сетебоса, бога моей матери, и его сдѣлаетъ своимъ невольникомъ.

Просперо. Ступай же, рабъ. (Калибанъ уходитъ.)

(Входитъ Аріэль невидимый, играя и напѣвая; Фердинандъ за нимъ слѣдуетъ).

Аріэль, поетъ.

На песчаный брегъ толпами

Собирайтеся живѣй,

Собирайтесь, и руками

Соплетайтеся тѣснѣй;

Поцѣлуи расточайте....

Игры, пляски затѣвайте!

Стихнулъ ярый шумъ валовъ!

Вторь мнѣ, сладкій хоръ духовъ!

Хоръ.

Боу, Воу! вау!

Лаетъ песъ на дворѣ.

Хоръ.

Боу, Воу! вау!

Слышу крикъ на зарѣ…

То пѣтухъ на суку

Затянулъ кукреку.

Фердинандъ. Гдѣ эта музыка! На землѣ или на небесахъ!… Она не звучитъ болѣе; вѣрно, она сопутствуетъ какому нибудь божеству острова. Сидя на берегу, оплакивая гибель короля, отца моего, я былъ внезапно проникнутъ этою музыкою, которая поднялась съ водъ и своею сладкою гармоніей укротила ихъ ярость и потушила печаль мою. И я пошелъ за нею, или скорѣе, она повлекла меня за собою; но она затихла.... Нѣтъ, вотъ опять раздается.

Аріэль, поетъ.

Твой отецъ подъ водой глубоко схороненъ,

Его кости въ кораллъ обратились;

А на мѣсто очей двѣ жемчужины; онъ

Не истлѣлъ — всѣ черты сохранились.

Только море его облекло самовластно

Въ образъ дивный, роскошно прекрасный.

Надъ нимъ хоръ нереидъ ежечасно звучитъ.

Чу! слышу, ихъ — колоколъ въ морѣ гудитъ

Духи. Дингъ, донгъ.

Фердинандъ. Пѣснь напоминаетъ о гибели моего отца. Это не дѣло смертныхъ: такіе звуки не могутъ принадлежать землѣ. Я слышу ихъ снова надъ собою.

Просперо (Мирандгъ\) Приподними свои густыя рѣсницы и скажи, что ты видишь тамъ внизу.

Миранда. Что это? Духъ какой-то? Господи, какъ онъ озирается! Ахъ, батюшка, какъ онъ хорошъ собою.... но онъ духъ!

Просперо. Нѣтъ, дочь моя, онъ ѣстъ и спитъ, и у него всѣ тѣ же чувства, какъ у насъ. Юноша, котораго ты видишь, былъ тоже въ числѣ претерпѣвшихъ кораблекрушеніе. Если бъ печаль не исказила его черты, ты могла бы назвать его прекраснымъ. Онъ потерялъ своихъ товарищей и ищетъ ихъ повсюду.

Миранда. Мнѣ кажется, что онъ существо божественное, потому что благороднѣе его я ничего не видала въ природѣ.

Просперо, (въ сторону.) Все идетъ согласію съ желаніемъ моего сердца. Духъ! прекрасный духъ! За это чрезъ два дня ты будешь свободенъ.

Фердинандъ. Нѣтъ сомнѣнія, вотъ богиня, которой сопутствовали звуки. — Исполни просьбу мою, скажи, не ты ли обитаешь на этомъ островѣ? Научи меня, какъ я долженъ себя вести здѣсь? Но первая просьба моя, хотя я послѣ всего произношу ее, скажи мнѣ, дивное созданіе, ты земное существо или призракъ.

Миранда. Я не дивное созданіе, незнакомецъ: я дѣвушка.

Фердинандъ. Нарѣчіе моей земли! Я былъ бы первымъ между всѣми, которые говорятъ этимъ нарѣчіемъ, если бъ былъ на родинѣ.

Просперо. Первымъ? А чѣмъ бы ты былъ, если бъ король Неаполя тебя услышалъ!

Фердинандъ. Я удивляюсь, что вы говорите про Неаполь. Король Неаполя слышитъ мои рыданія. Теперь во мнѣ весь Неаполь! Въ моихъ глазахъ погибъ король, отецъ мой.

Миранда. Милосердый Боже!

Фердинандъ. Онъ потонулъ со всею свитою, а съ ними вмѣстѣ погибъ и герцогъ Милана съ знаменитымъ своимъ сыномъ.

Просперо. Герцогъ Милана и знаменитое его рожденье могли бы уличить тебя во лжи, когда бъ пора настала. (Въ сторону.) При первой встрѣчѣ, они помѣнялись взорами. — Милый Аріэль, ты будешь свободенъ. Одно слово, любезный незнакомецъ: не клевещете ли вы на себя своею рѣчью?

Миранда. Зачѣмъ отецъ мой говоритъ съ нимъ такъ непривѣтливо. Онъ третій человѣкъ, котораго встрѣчаю въ жизни; но первый, для котораго я вздохнула. Батюшка! будьте сострадательны, какъ мое сердце!

Фердинандъ. О, если ты, дѣва, никому еще не отдала своего сердца, я сдѣлаю тебя царицею Неаполя.

Просперо. Позвольте, синьоръ. Еще одно слово! (Въ сторону.) Они плѣнены другъ другомъ. Но я затрудню успѣхи нѣжной склонности, а то легкая побѣда легко и цѣнится. Еще одно слово: я тебѣ приказываю слѣдовать за мною. Тьт называешь себя именемъ, которое тебѣ не принадлежитъ. Ты, какъ лазутчикъ, прокрался на островъ, и хочешь его отнять у меня, законнаго владѣтеля.

Фердинандъ. Нѣтъ, клянусь тебѣ въ томъ честью.

Миранда. Нѣтъ, въ такомъ храмѣ не можетъ таиться злаго умысла. Если бъ злой духъ имѣлъ такое прекрасное жилище, душа бы не могла съ нимъ ужиться.

Просперо, (къ Фердинанду.) Слѣдуй за мною. (Къ Мирандѣ.) Не заступайся за него: онъ измѣнникъ! (Къ Фердинанду.) Иди; я прикую твои ноги къ головѣ твоей; ты будешь пить морскую воду; пища твоя будетъ рѣчная трава, сухіе корни и желудиная шелуха. Слѣдуй за мною.

Фердинандъ. Нѣтъ, благодарю за угощеніе! Пока врагъ мой не побѣдитъ меня силою, этому не бывать. (Обнажаетъ шпагу.)

Миранда. Безцѣнный батюшка, не испытывайте его такъ жестоко. Онъ такъ кротокъ и притомъ храбръ.

Просперо. Что это, ужъ нога — вожатымъ хочетъ быть! — Прочь со шпагою, измѣнникъ; ты корчишь храбреца, но разить не можешь: преступленіе оцѣпѣнило твою руку. Оставь угрозы! Я этой тросточкой вышибу у тебя шпагу.

Миранда. Умоляю васъ, батюшка.

Просперо. Прочь. Не вѣшайся на мое платье.

Миранда. Батюшка, сжальтесь; я за него буду порукою.

Просперо. Молчать. Еще слово, и я начну бранить тебя; а можетъ быть, возненавижу. Какъ! ты хочешь быть заступницей за вѣроломца! Молчать! Ты воображаешь, что на свѣтѣ нѣтъ людей, ему подобныхъ, потому что видѣла только Калибана, да его! Безумная! Онъ Калибанъ, если сравнить его съ прочими людьми; а люди ангелы въ сравненіи съ нимъ.

Миранда. Если такъ, желанія мои очень скромны: я не хотѣла бы видѣть людей прекраснѣе его.

Просперо, (къ Фердинанду.) Иди же. повинуйся; нервы твои ослабли, какъ у ребенка. Въ нихъ нѣтъ болѣе силы.

Фердинандъ. Правда; мой мозгъ въ оцѣпенѣніи, какъ будто отягченный сномъ. Потерю отца, слабость, потопленіе друзей, угрозы этого человѣка, который держитъ меня въ своей власти, все перенесъ бы я легко, если бъ въ окно своей темницы, хоть однажды въ день, могъ видѣть эту дѣвушку! О, тогда пусть свобода царствуетъ во всѣхъ предѣлахъ міра — мнѣ и въ темницѣ было бы не тѣсно.

Просперо, (въ сторону.) Дѣло идетъ на ладъ. (Къ Аріэлю.) Ты хорошо пополнилъ свою обязанность, прекрасный Аріэль! (Къ Фердинанду.) Слѣдуй за мною! (Къ Аріэлю.) Послушай мой приказъ.

Миранда. Не огорчайтесь; отецъ мой гораздо добрѣе, чѣмъ кажется; теперешнее обращеніе ему несвойственно.

Просперо. Ты будешь свободенъ, какъ вѣтеръ горъ, только исполни въ точности мои приказанія.

Аріэль. Будутъ исполнены.

Просперо, (къ Мирандѣ.) Слѣдуй за мною, и не проси за него. (Ухооптъ.)

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

СЦЕНА I.

(Другая часть острова.)

(Входятъ Алонзо, Себастіянъ, Антоніо, Гонзало, Адріянъ, Франческо и другіе.)

Гонзало. Прошу васъ, государь, будьте веселѣе. Мы всѣ имѣемъ причину радоваться. Наше спасеніе слишкомъ вознаграждаетъ нагну потерю. Кораблекрушеніе весьма обыкновенное несчастіе. Каждый день вдова матроса и капитанъ купеческаго судна и купецъ, его хозяинъ, поражены такимъ же горемъ, какъ и мы. Но изъ милліона людей едва ли кто спасался такимъ чудеснымъ образомъ. И потому, благородные синьоры, взвѣсьте хорошенько и печаль пашу и причины утѣшенія.

Алонзо. Прошу васъ, оставьте меня въ покоѣ.

Севастшнъ. Онъ принимаетъ утѣшеніе, какъ холодную похлебку.

Антоніо. Да и лекарство-то доктора не лучше.

Себастіанъ. Смотрите, онъ заводитъ часы своего остроумія, сію минуту они будутъ бить.

Гонзало. Синьоръ!

Себастіанъ. Разъ! Считайте.

Гонзало. Если нашу скорбь умышленно питаютъ, то стоитъ только обратить ее на того, кто ее питаетъ…

Себастіанъ, (съ досадою.) Тоска!…

Гонзало. Именно: ему останется тоска. Вы сказали справедливѣе, чѣмъ думали.

Себастіанъ. А вы дали этому гораздо умнѣйшій оборотъ, чѣмъ я надѣялся.

Гонзало. И такъ, синьоръ…

Антоніо. Фу, какъ онъ любить тратить слова по-пустому.

Алонзо. Поберегите ихъ на случай.

Гонзало. Хорошо, я кончилъ, но…

Себастіанъ. Опять заговорилъ.

Антоніо. Какъ вы думаете? Кто изъ нихъ запоетъ первый? Адріянъ или онъ?

Себастіанъ. Разумѣется, старый пѣтухъ.

Антоніо. Нѣтъ, молодой пѣтушокъ.

Себастіанъ. Хорошо; побьемся объ закладъ.

Антоніо. Такъ, для смѣху.

Себастіанъ. Для шутки? Пожалуй.

Адріанъ. Хоть этотъ островъ, кажется, пустыненъ.....

Себастіанъ. Ха, ха, ха!

Антоніо. Вы проиграли.

Адріанъ. Необитаемъ и почти неприступенъ....

Себастіанъ. Однако жъ.....

Адріанъ. Однако жъ.....

Антоніо. Онъ не могъ обойтись безъ этого.

Адріанъ. Здѣсь климатъ долженъ быть тонкій, благорастворенный, пріятный по своей умѣренности.

Антоніо. Да, умѣренность очень пріятная добродѣтель.

Себастіанъ. И тонкость тоже, которую онъ помѣстилъ въ своей ученой фразѣ.

Адріанъ. Здѣсь воздухъ вѣетъ такъ отрадно.

Себастіанъ. Какъ будто у него легкіе повреждены чахоткой

Антоніо. Съ такимъ благовоніемъ, какъ будто онъ обокралъ всѣ болота.

Гонзало. Здѣсь есть все, что можетъ доставить выгоды жизни.

Антоніо. Правда, исключая возможности жить.

Себастіанъ. Что касается до этого, то ее или вовсе нѣтъ, или очень мало.

Гонзало. Какая здѣсь тучная, пышная трава? Какъ она зелена?

Антоніо. Земля, въ самомъ дѣлѣ, желтоватаго цвѣта.

Себастіанъ. Съ оттѣнками зелени.

Антоніо. Онъ почти ничего не упустилъ изъ виду.

Себастіанъ. Кромѣ одной вещи — истины.

Гонзало. Но вотъ рѣдкость, почти невѣроятная.

Себастіанъ. Какъ и многія рѣдкости.

Гонзало. Платье наше, даромъ что было въ морѣ, сохранило блескъ и свѣжесть; даже цвѣтъ его, отъ соленой воды, сталъ ярче и чище.

Антоніо. Если бы одинъ изъ кармановъ его могъ говорить, такъ и онъ бы сказалъ, что онъ лжетъ.

Себастіанъ. Или спряталъ бы его замѣчаніе.

Гонзало. Мнѣ кажется, что платье наше теперь такъ же ново, какъ было въ то время, когда мы его надѣли въ Африкѣ въ первый разъ, на свадьбѣ прекрасной королевской дочери, Кларибеллы, съ тунисскимъ царемъ.

Себастіанъ. Славная была свадьба, и какъ удачно наше возвращеніе.

Адріанъ. Никогда Тунисъ не видалъ еще такой красавицы на тронѣ.

Гонзало. Да, со временъ вдовы Дидоны.

Антоніо. Вдовы? Чортъ возьми!.. Какъ эта вдова туда попала? Вдова Дидона.

Себастіанъ. Ну, что за важность, что онъ не прибавилъ вдовца Энея! Добрый синьоръ, ужъ вы слишкомъ взыскательны.

Адріанъ. Вы сказали, вдовы Дидоны? Что вы меня дурачите! Она была не тунисская, а карѳагенская королева.

Гонзало. Да Тунисъ-то, синьоръ, былъ Карѳагенъ.

Адріанъ. Карѳагенъ?