Сочинения в стихах и прозе графини С.Ф. Толстой

Перевод с немецкого и английского. Москва. Две части

Плачь о себе: твое мы счастье схоронили;

Ее ж на родину из чужи проводили.

Не для земли она назначена была.

Прямая жизнь ее теперь лишь началася —

Она уйдти от нас спешила и рвалася,

И здесь в свой краткий век два века прожила.

Высокая душа так много вдруг узнала,

Так много тайного небес вдруг поняла,

Что для нее земля темницей душной стала,

И смерть ей выкупом из тяжких уз была.

В. Жуковский (в письме к гр. Ф. И. Толстому)

Взгляд на жизнь. — Современный вопрос о назначении женщины. — Существенный смысл эманципации женщины. — Семейство. — Что такое гениальная женщина. — Графиня Сарра Толстая и ее сочинения

Не говорите: нет чудес — сама жизнь есть великое чудо. В потоке случайностей, в говоре дня мы не слышим божественной симфонии, в которую сливаются все бесчисленные разногласия и противоречия и из которой обратно исходит все, что живет. Порабощенные мгновению, мы не знаем и не чувствуем, что мы, где мы; работники вечной воли, часто, о, как часто! не мы живем жизнию, а жизнь живет нами. Вдруг оглушительный взрыв каких-то звуков, откуда-то, поразит нас священным ужасом. И тот, кто слышал, — тому нет покоя, — тот исторгнут из-под силы мгновения. Проснутся раздраженные сокровеннейшие основы существа его, и бесконечный мip неуловимых явлений возникнет в тесной груди человеческой. Что это? какие-то образы из звуков, какие-то полузримые звуки… Сердце трепещет, проникнутое тайною грустию, и в малейшем трепете сказывается что-то особенное. Перспектива душевного зрения объята туманом, и в тумане мелькает что-то невыразимо очаровательное, мучительно ласкающее душу. Внешнее и определенное исчезло в мистических внутренних звуках, и нет более черты между действительностию и возможностию. Человек не выходит из своей внутренности, из темного мipa начинаний в открытую сферу обнаруживать себя; он потерялся в себе, он распустил все, что дается ему, в неуловимый туман и сжался болезненно оттого, что упорно противится. В объятия безмолвной природы бросается он с томлением и грустию; какую-то тайну надеется прочесть он на ее задумчивом челе и всматривается в ее тихие взоры. Трепетная душа звуками внутренних струн говорит за немую и слышит в звуках какой-то неясный вопрос. Таинственный ужас объемлет душу в час полуденного затишья, когда природа, переполненная обременительными силами, будто ждет кого-то и не дождется; в дремучем сумраке леса деревья с вопросом помавают своими махровыми вершинами; в чудном шуме, в котором сливаются фантастически шелест листьев и говор ночных насекомых, слышится вздох, и непонятною грустию подернуты спящие воды…

Обаяние ли это призраков, болезнь мечтательной души или полусумрачное откровение высшей действительности, мерцание иной жизни?.. Я вижу улыбку на устах мудрых педагогов человечества, улыбку, похожую на ту, с какою обыкновенно люди образованные слушают суеверные рассказы о привидениях. Мы слишком удалились от природы, и большая часть из нас буйно разорвала свою связь со вселенною… Да, у большей части из нас пульс и сердце бьются не общею жизнию бесконечного мipa, а порывами мелких страстей эгоизма и корыстных расчетов рассудка; и даже люди, отличенные сравнительно лучшими дарами, потерявшись в неисследимой сложности современного общественного лабиринта и живя не без плодов в тесном круге одного исключительного интереса, забыли о существовании великого целого. Но пусть самые так называемые практические люди вспомнят другую, более свежую эпоху своей жизни, —

Те дни, когда им были новы

Все впечатленья бытия,

И взоры дев, и шум дубровы,

И ночью пенье соловья.

Пусть вспомнят они те дни, когда весеннее чувство юной жизни впервые заиграло в их душе, — и если в них тлилась когда-нибудь искра высшего человеческого призвания, и если Божия искра не совсем потухла в них, то они будут слушать без улыбки оскорбительной недоверчивости о таинственном стремлении благородной души к цели, незримой для телесных очей, не подозреваемой эгоистическими соображениями житейского рассудка, — и если они назовут это стремление поэзиею души юной или, по крайней мере, сохранившей свежесть юности, то под словом «поэзия» в этом смысле они будут разуметь не бесплодную мечту, не пустой каприз воображения, сговорившегося с сердцем на счет здравого смысла, а нечто другое, что может быть, трудно было бы им выразить, но что дает весть, хотя темную и смутную, их чувству… В этой душевной поэзии заключается лучшая прелесть жизни, ее музыка, ее чарующее благоухание; без нее жизнь была бы подобна душной тюрьме, лишенной света и воздуха. Как бы ни было хорошо и полезно действие воли, оно мертво и сухо, если при его рождении не звучали в глубине души мистические струны, и ни одна высокая мысль, ни одна истина не пустит в нас живых корней, если входит в нас без всякого внутреннего призыва. Правда, эти музыкальные и поэтические ощущения души обыкновенно приписываются к эпохе юности; но тот не понимает их сущности, кто будет утверждать, что они не больше как плод кипения крови, еще не успевшей остыть от сурового опыта, и что они так же должны пройдти и исчезнуть с летами, как проходит и исчезает беспечность и игривая веселость детства. Пусть те, на кого опустошительно и убийственно действует время, жалеют о себе; если человек, будучи по существу своему свободен и нетленен, подчиняется, однако, общему закону природы и вянет к концу своего поприща, — то тем не менее вечное и святое жизни остается в истине тем, что оно есть, всегда верное самому себе. Нет, напротив, при содействии разумного опыта жизни порывы и стремления духа более и более уясняются, не засыпают, а постепенно пробуждаются от фантастического, сумрачного сна к лучезарной действительности, предчувствие которой возникает и живет во всякой благородной натуре.

И не только в особенных и исключительных натурах звучит благовестительный звонок, но и вообще в человеческой натуре, — хотя часто и большею частию он заглушается нестройными криками житейской площади или слабеет и замирает по недостатку воздуха в апатической душе. Но ведь бедные труженики выглядывают же иногда из своих душных лабораторий на Божий свет, умолкают же иногда оглушительные крики, по крайней мере при наступлении величавой и тихой ночи, и самое грубое существо испытывает же иногда минуты умиления и, донеся до места назначения ношу, выпрямив стан, смотрит же иногда вокруг себя свободными глазами.

Мы далеки от ребяческих или, лучше, старческих жалоб на меркантильность века, на преобладание практических интересов и т. п. Усовершенствование общества посредством новых изобретений и приобретений, торжественных завоеваний в царстве природы должно, напротив, радовать душу и удостоверять ее не в хилости и сухости века, а в его силе и жизненной сочности. Тот враг всяких успехов, кто не будет рукоплескать успехам промышленности, торговли, гражданственности, быта, — торжествовать побед над природою, одерживаемых орудиями самой природы, побед над пространством и временем помощию сил, действующих в самых пределах времени и пространства. Но это не должно, однако же, препятствовать нам обращаться туда, где от века побеждена власть пространства и времени властию высшею, где таится возможность всякой победы, всякого торжества. И как бы мог пойдти наш труд, если бы ему не было начала; что бы он значил, если б ему не было цели?.. Каменщик, прилежно обтесывающий свой камень, ничего не видит, кроме его, и ничем не занят, кроме своей работы; окончив ее, он поспешно идет домой, не оглядываясь, — и так живет до последнего дня, не зная смысла своего труда, не насладившись и даже, к несчастию! не чувствуя потребности насладиться созерцанием плана дивного здания; но есть зодчий: зодчий знает свой план, и его узнает всякий, кого изберет зодчий, кто прибегнет к нему.

Глядя на мip как он есть, скорее станешь, из двух крайностей, мистиком, чем нигилистом: мы окружены отовсюду чудесами. Привычка притупила нас; привычка сделала нас равнодушными; привычка усыпила в нас все вопросы, уложила все стремления, — и мы под обаянием наших пяти чувств покоимся, объятые глухим, магнетическим сном. Что ж мудреного, если мы иногда просыпаемся на мгновение? гораздо мудренее, что мы часто пробуждаемся только при дверях гроба. Там, в той действительности, к которой пробуждаемся мы в святые минуты, вся сила, вся власть и вся слава; там разрешение всех тайн и оправдание всех чудес; оттуда-то проникают в наш сон божественные звуки и чарующие видения. Приникаем ли мы ухом к таинственному и безмолвному языку природы, упиваемся ли мы целомудренным созерцанием красоты, блаженствуем ли мы в страдании самоотречения, грустим ли, венчая лучшие наши надежды и желания, — все это весть оттуда, это осуществление тамошнего в здешнем или, лучше, там и здесь, воедино слитые в вечности…

Так, в юные годы жизни снятся особенно яркие грезы, и чем благословеннее душа, тем ярче они, тем свежее мечтания, тревожнее и выше стремления. Но с течением лет организм устанавливается, кипение утихает, и в душе благословенной проигрыш в ширине заменяется выигрышем в глубине. Юноша — гражданин вселенной: душа его еще не сжата в определенные размеры, не подчинилась преобладанию исключительного интереса; но зато в своем стремлении объять все она не объемлет ничего и остается при болезненной танталовской жажде, пока не успеет определиться. Она трепещет и робко сжимается при виде готовой, самодовольной людской действительности. Здесь нет таинственных недомолвок природы; здесь все рассчитано, взвешено и измерено; здесь все требует определенного и решительного действия. Каким холодом веет отсюда на юную душу, которой чужд смысл всех этих внешних требований! С болезненным чувством, то упрекая себя, то упрекая все окружающее, смотрит она на суеты и заботы общественного существования. Со всех сторон математические формулы, заботы о внешнем, и над перепутанными нитями внешних отношений тяготеет принудительная сила всевластных условий… Требования действительности определенны и резки, стоны души все глубже и глубже… Жизнь мощным потоком охватывает ее и уносит в водоворот отношений: остаться на месте нельзя или должно пасть, не изведав жизни. Внутренние надежды лопаются одна за другою, разочарования и обманы опустошают хранилище невыразимых ощущений; струны расстраиваются, рвутся, звуки дики, диссонанс растет…

Это эпоха темных, нечистых страданий, подземных мук, раздирающих, но сухих ощущений. Счастье тому, кто рожден способным их изведать: ибо кто родился готовым, тот родился мертвецом. Но вдвое и втрое счастье тому, кому дана сила выйдти из борьбы победителем! Борьба трудная, страшная, и тем страшнее, что имеет ложный вид; ибо действительный враг наш не то, с чем мы по-видимому боремся, а мы сами. Черный демон жизни подстерегает страждущую душу, и если она не осилит самой себя, она погибла. Раз поддавшись, она окована тяжкими цепями, которые становятся все крепче и крепче и часто сопроникаются воедино с живым организмом, освобождающимся от них только в последний день свой, когда освобождается от самого себя… В бесчисленных эпизодах великой поэмы жизни много мрачных страниц, много проклятий и стонов… Чье право вызвало их? за что страдалец дорос до страдания и не перерос его? отчего тому, а не этому выпал жребий остаться безвыходно в подземной мipe мучений непросветленных? Это тайна, глубокая тайна…

Из сумрачной страны грез и предчувствий волны общей жизни волею и неволею влекут к узким теснинам, и тут уж собственный инстинкт должен указать выход из бесчисленных выходов. Вот здесь-то душа должна собраться из безграничной ширины, куда увлек ее пыл юношеских стремлений, и сосредоточиться в глубину; она должна начать жить действительно, и для того должна стать чем-нибудь, связать свою участь с участью какого-либо интереса и, закаленная опытом, переносить все невзгоды. Все должно быть пожертвовано одному. Итак, правда, стало быть, что все стремления и предчувствия юности были не более как кипение крови и пугали как бессущные тени; стало быть, судьба человека — заключаться в тесноте положительного интереса, вести черную жизнь бессознательного работника и гнать от себя все вопросы, все ощущения и думы, не относящиеся к урочному труду дня, все внутренние воспоминания прошедшего, все внутренние надежды на будущее. Так и бывает со многими, но именно с теми, кому не от чего отрываться в прошедшем и нет нужды надеяться на будущее, с теми, кто не грезил и не страдал. Все должно быть пожертвовано одному, но и снова все должно быть найдено в одном. Это вечный и непреложный закон. Душа без жизненного огня внутри погребается и глохнет в частном интересе, которому отдается; живая душа воскресает в том, чему пожертвовала себя, и в конечном открывается ей бесконечная даль, страна света и гармонии, и уж не в грезах, а наяву, вблизи иль вдали, всегда иль мгновенно, часто иль редко.

«Das Leben ist Seeligkeit» — «жизнь — блаженство», — восклицают экстатические души. Мало одного блаженства; не может быть одного блаженства, когда речь коснется до действительной жизни в груди отдельного человека. Блаженство без действия мертво; квиетизм, бездушная апатия есть смерть. Где действие, там и страдание, или, лучше, страдание есть оборотная сторона действия. Страдай и действуй для достижения блаженства, — страдай и действуй в полноте его.

Беспрерывно стремясь и достигая, и снова стремясь и снова достигая, то возвышаясь до царственного величия духа, то уступая тихому влечению непосредственных чувствований природы, то роскошествуя в грезах и в плодоносных мечтах, то выходя из их сумерек на торжественное сияние полдневного солнца, то восторженно радуясь полноте жизненного ощущения, то поникая в задумчивой грусти и засыпая у самой цели на новые грезы, — человек, ежедневно завоевывающий жизнь, и блаженствует и страдает, и действует и покоится, может падать и умеет вставать, умеет любить и может ненавидеть, может сомневаться и может рассекать сомнения, — и, уясняя тайны, не уничтожает их святыни, и, измеряя масштабом звездное небо, не теряет слуха для музыки мipoв.

Хотя по-русски слово «человек» употребляется вообще, без различия полов, однако ж, говоря вообще о человеке, мы всегда почти имеем в виду мужчину, так что вместо «человек» можно легко поставить «мужчина». Но для того чтоб отнести общие положения о человеке к женщине, необходимо должно сделать некоторые изменения не в существенном смысле, а в приложении, в ближайшем определении. Все сферы человеческого существования отверсты для мужчины, и во всех их он может быть законным гражданином, полномочным действователем. Действовать во всех сферах сознательной жизни значит беспрерывно обнаруживать внутреннее, и наоборот, запечатлевать внешнее знамением внутреннего. По различию этих двух элементов человеческого существования, внутреннего и внешнего, разделяются и сферы деятельности человеческой: в иных преобладает внутреннее, в других внешнее. Даже в тех сферах, где торжественно уравновешиваются права обоих элементов, самое это примирение свершается под преобладанием одного из них. Точка исхода деятельности есть внутреннее: это родина, это дом человеческой деятельности, откуда она отправляется на свои подвиги, — то, что темно движется внутри, ощущение или, лучше, мысль в тайном и неопределенном виде ощущения, тревожно просится наружу и, переходя в решение воли, осуществляется во внешнем. Образуется мip положительный, мip сознания, но сознания, отрешившегося от особностей отдельных людей, мip могущественный и самовластный, с неудержимою силою и неуклонно текущий по пути развития. Человек раздвояется; одной половиной своего существа остается он в мipe внутренних интересов, важных и существенных только для его личности, хотя и подтверждаемых санкцией общего, — другою же связан он с судьбою внешних областей жизни, как их гражданин, как орудие их развития. В свою очередь, во всем внешнем должно быть пробуждено внутреннее, во всем должно быть найдено живое сердце; все бессознательное проведено через священный огнь духа; все запертое наглухо в самом себе разомкнуто. Человек должен войд-ти всюду и на всем напечатлеть знамение высшей власти; все открыто для него, и мужчина смело обязан ниспускаться в подземные, мрачные страны; во всей бесконечности сущего нет ни одной вещи, которая могла бы осквернить и запятнать его неизгладимо; до всего рука его может коснуться и остаться чистою. Ничего не страшиться, на все отваживаться, ни перед чем не отступать — вот девиз его. Fiat justitia, obruat coelum! [Да свершится правосудие, хотя бы низвергнутся небеса! (лат.)]

С поля своих приобретений и завоеваний мужчина несет к себе плоды своих трудов и усилий. Он чувствует законную потребность претворить их в собственное достояние своей личности, соделать их элементом внутренней жизни. Мужчина без потребности внутренней жизни — бедное, несчастное создание, как мы уже видели, говоря о человеке вообще. Но гармоническое равновесие беспрерывно нарушается в нем; внутренний голос часто глохнет в нем от шума арены; чувство бесконечного теряется во внешних расчетах, грубость и резкость одностороннего действия умерщвляет способность блаженного самоощущения и святого страдания.

Нежные, чисто внутренние, музыкальные элементы человека, его музыка, его благоухание — осуществились без примеси, в совершенной гармонии с собою в другой его половине, в женщине. Красота и грация духа и тела, теснимые в мужчине дикою силою, оскорбляемые ее буйными порывами и напряжениями, свободно развиваются и без раздела властвуют в женщине. Она создана не для битв, не для усилий и напряжений; оттого-то она так робка и стыдлива, оттого-то она так боится выступать из своей музыкальной атмосферы. Воздух публичной арены ей вреден, — и, вся спокойствие, вся гармония, она не может, не изменяя себе, не искажая своего прекрасного существа, нарушать равновесие способностей, воцарять одну над всеми и вырывать из целости дивной симфонии одну какую-нибудь ноту. Великий мыслитель нашего времени, приискав ощутительную аналогию в природе для обоих полов человека, превосходно сравнил женщину с растением, сравнив мужчину с животным. В самом деле, так же спокойно, так же грациозно развивается она извнутри, как и цветок; он не покидает своей долины, места, где животворное солнце вызвало его из семени, он не трудится, он не ищет, свет и пища ему даром, и он платит за все лишь своим благоуханием. Кто хочет насладиться им, тот подойди сам к нему, но не касайся до него нечистыми руками, — он потускнеет, — и если переносить, то осторожно переноси, переноси с любовью, не то он увянет и умрет. Хотя организация животного выше организации растения, но цветами украшаем мы наши радости, цветами увенчиваем главу в праздничные мгновения, в цветах ищем мы образа для грации и красоты и часто для выражения невыразимого.

В наше время возникли вопросы об эманципации женщины, и вследствие их велись и теперь ведутся споры о ее назначении. Одни требуют, чтобы женщина не выходила из пределов частной жизни; некоторые хотят даже, чтобы она отреклась от всякой общественности и пребывала только внутри семейного круга; другие уничтожают все пределы, раздвигают круг существования женщины на все области человеческой деятельности, требуют, чтоб она пользовалась такою же самостоятельностию в обществе, в государстве, как и мужчина, словом, изглаживают всякое нравственное различие между обоими полами. — Мысль об эманципации женщины впервые торжественно провозглашена сенсимонистами с французскою запальчивостью, с французскою односторонностию и крикливостию. В ней как в вопросе века, созревшем из истории, есть истина, но в обезображенном и утрированном виде. Существенная причина споров, к которым повел современный вопрос о назначении женщины, есть недоразумение, как это всегда бывает.

Начнем с того мнения, что назначение женщины — жить в семействе. Оно совершенно истинно, будучи согласно с существом женщины, но абстрактно, если останется при себе и не захочет поверить себя историею. Объем его и сила изменчивы и модифируются согласно с развитием человечества. Разве женщина не жила в семействе во времена дохристианские? и, запертая в гареме, жертва полигамии, игрушка прихоти мужчины, или в домашнем заточении безрадостно исправляющая должность черной стороны быта, разве не подходит она под это определение ее назначения? Но те, к которым я обращаю теперь речь свою, вероятно, не то хотят сказать, вероятно, не требуют возвращения времен, давно оставленных назади человечеством… Христианство отворило гюникеи и, оживив в человеке бесконечность внутренних элементов, пробудив в нем элементы женственные в лучшем и святом смысле этого слова, пробудило в мужчине уважение к женщине и одухотворило его любовь к ней. Прежняя рабыня стала идолом сердечных молений, царицею пламенных, волшебных снов, могущею своей властительной слабостию, легким манием прекрасных бровей решать на смерть трепетного поклонника, — и мужчина, дотоле сурово презиравший ее как существо низшего разряда, преклонил перед ней колено и видел лучшую награду за подвиг в венке, который царица красоты удостаивала возложить на его всегда гордое, а теперь смиренное чело. Но Минна средних веков только издали представляется нам в таком поэтическом блеске. С точки нашего времени, откуда мы теперь смотрим, видны только светлые, праздничные стороны тогдашней жизни, — и, вспоминая о женщине во времена рыцарские, мы невольно представляем ее себе среди великолепия турнира. В угрюмых стенах замков разыгрывались иные сцены; там в новом виде повторялось прежнее затворничество. Барон, насладившись первым лобзаниями, уезжал, оставляя жену взаперти и в безотрадном одиночестве. Бедная увядала в тоске и скуке; появление кочующего купца, бродящего музыканта или менестреля было торжественным праздником для нее и единственным развлечением. Оторванная от всех наслаждений общественного быта, она жадно грезила об них; пиры, на которые могла она от времени до времени являться, считались ею эрами жизни, и Минна рыцарей была вовсе не так целомудренна, как можно бы подумать. Права мужей тогда вряд ли не больше страдали, чем теперь, когда женщина лучше знает устройство в чужих домах, чем в своем собственном.

И тут также преимущественно в семействе остается женщина; но хотя женщина средних веков бесконечно облагорожена перед женщиною древнею, но она облагорожена более в идее, нежели в действительности. — Нельзя не пожалеть, что до сих пор не было никакой важной философской попытки исторически проследить развитие женщины в человечестве. Предмет великий — тесно связанный с религиозным, нравственным и даже политическим развитием, ибо развитие женщины не есть дело внешнее для истории человечества, где главным действователем является мужчины. С облагораживанием женщины, с возвышением ее достоинства облагораживается и возвышается вообще природа человеческая: возникают в ней новые стороны, оживают новые стремления, пробуждаются новые звуки. На женщину и ее развитие должно смотреть с точки зрения выше простого полового различия, ибо в человеческом существе противоположность полов, заключая в себе значение, какое существует в природе, имеет еще и другое значение, существеннейшее, бесконечно глубочайшее. Противоположность полов в человеке запечатлена духом и должна быть исполнена его священным и бесконечным содержанием.

Развитие женщины свершило безмерно великий шаг и открыло себе бесконечность, став в идее тем, чем должно быть по своей сущности, по своему понятию, говоря языком философским. Но прогресс идеальный должен осуществиться и в действительности, внутри самой жизни, в судьбе единичных лиц. Свет праздничных мгновений должен разлиться на всю жизнь; поэзия должна проникнуть и согреть собою прозу.

С облагораживанием женщины неразрывно соединено умножение суммы ее прав и уничтожение преград для свободного ее существования. Задача в том, чтобы всякое явление в женской природе могло укореняться и иметь достаточно воздуха для жизни. Ошибка стеснителей женской сферы заключается в том, что они не дали себе труда поближе вглядеться в предмет и схватили только верх его, его идеальную оконечность. Правда, назначение женщины — оставаться во внутренней сфере жизни, в том кругу именно, которым природа обвела ее и который она должна наполнять кротким светом и благоуханием любви; но между назначением и осуществлением назначения большая разница. Велико и священно назначение человека вообще, но многие не только выполняют — подозревают его вполне? Хотя оно не утаило ничего из своего содержания и высказывает всю полноту свою, но высказывает в идее, в общей целости человечества; представителями же человечества, героями человеческого призвания являются немногие избранные, и то не всегда верные самим себе. Это вообще; точно то же должно сказать и о женщине в частности. Героини своего пола оправдывают и выполняют назначение женщины; но до торжественного откровения женской природы восходит целая лествица постепенных явлений. И простое существо, не знающее ничего, кроме естественных побуждений, и яркая, сжигающая, но не греющая красота, и нежное, кроткое, но малосильное, неглубокое сознание — все женщины, все они существуют и все должны находить воздух и пищу для своего существования. У Бога много даров, но раздаются они не всем поровну. И мip представляет нам до бесконечности разнообразное зрелище назначений, судеб, целей в сфере единого назначения, под властию единой судьбы, на великом пути к единой цели. Не отличенные высшими дарами имеют низшие дары, которыми не должно также пренебрегать. Не во всей славе своей, не во всем величии открывается женская природа в том, другом, третьем явлении, но все же она открывается, и должно не теснить скромного и ограниченного явления, а напротив, дать ему простор развиваться в своей сфере и приносить какой бы то ни было плод. Если же мы, отвлекшись от бесчисленных различий, заранее предпишем общие законы, и притом не для общей природы женской, а для особенных ее проявлений, то мы подвергаемся опасности искажать и взводить на ходули то, что было бы прекрасно и полезно на своем месте, в своих естественных формах. Вот почему нам кажется безрассудно наглухо запирать для женщины те или другие житейские сферы. Блаженствуя созерцанием откровения небесного в земном, Дездемоною, Теклою, Юлией, Татьяной, Кларою, утопая в бесконечности фантастических ощущений Миньоны, мы не можем отказать в удивлении земной роскоши Клеопатры, блестящей комете, ярко пролетевшей в мipe, Жанны д’Арк, и не должны презирать добродушную, простую, прозаическую Терезу. Только то возмущает, в чем мы видим искажение общечеловеческого, и потому мы не приглашаем мириться с демонским характером леди Макбет. Если в женщине, как бы ни была скудна ее натура, есть какие-нибудь положительные общечеловеческие качества, то она имеет полное право на название женщины и заслуживает все уважение, хотя бы даже она стояла на последней ступени лествицы, ведущей к полному и торжественному откровению женственности.

Теперь особливо размножились женщины-писательницы, женщины-литераторы. Это столько же следствие, сколько и причина современного вопроса о распространении прав женщины. — Многим не нравится притязание женщин на литературную славу, и мы согласны с этими многими, если дело идет действительно о притязании. Притязание никогда ни в ком и ни в чем не может нравиться; но почему же непременно во всякой женщине желание участвовать в литературном движении должно быть притязанием? Правда, у нас есть основательные причины думать, что не только в науке, но и в искусстве, и вообще во всех родовых областях внешней деятельности женщина не может достигнуть до степени гения, творящего типические произведения и полагающего эпохи в развитии своей сферы; ибо гений предполагает полное соответствие с своим родом, с идеею своего назначения, идея же женского призвания совсем не в этом, и гениальность ее высказывается в другом роде. Но неужели же необходимо надобно иметь права на всемирно-историческое величие, для того чтобы действовать в сфере, к которой чувствуешь склонность? Гениев очень немного, и с ними не должно смешивать талантов, дарований, способностей и, скажем в дополнение, преходящих или вынужденных какою-нибудь необходимостию потребностей выразиться в чем-нибудь. Отрицать a priori [заведомо (лат.)] у женщины способность и возможность живой потребности высказаться во внешнем факте было бы странно, тем более что столько блистательных явлений решительно опровергает это предубеждение. Из различных областей, в которых внешними фактами обнаруживается дух, есть такие, которые ближе к женщине, в которых застенчивая нежность ее существа — schamhafte Sitte [застенчивая стыдливость (нем.)], по выражению Шиллера, менее, нежели в других, подвержена опасности потускнеть, погрубеть; такие области, в которых менее требуется отвлечение от своей непосредственной жизни, от своей личности, в которых внешнее есть не больше как прозрачная оболочка внутреннего, только что вышедшего из живой души и не успевшего еще остыть. Конечно, сохрани нас Бог от семинаристов в желтых шалях и академиков в чепцах, и синие чулки, и женщины-математики, философки и пр. должны быть нестерпимо тяжелы, — но в таких сферах, где господствуют религиозные ощущения и помыслы, поэтические стремления, современные вопросы жизни, различные эмпирические впечатления, действующие на все человеческое существо, а не на одну какую-нибудь способность, различные мысли, движущие не один ум, но и заставляющие трепетать и биться сильнее сердце, — в таких сферах почему же не показываться женщине? Применив это к литературе, мы можем спросить: почему же женщина не может высказываться в произведениях, заслуживающих удивление и способных быть источником самых живых наслаждений? Не будем ходить далеко: укажем на наших современниц в трех образованнейших странах Европы. Кто хочет насладиться проявлением прекрасной, глубокой, исполненной поэзии души и столь же глубоким, столь же поэтическим изучением бессмертных созданий царя поэтов — Шекспира, тот возьми книгу «Шекспировы женщины» («Characteristics of Women» [«Характеристика женщин» (англ.)]), соч. мистрисс Джемсон. Видите ли, как этот предмет близок женской душе: поэзия, и поэзия в ее лучшем цвете, и потом женские характеры. Мистрисс Джемсон показывает в своей дивно прекрасной книге пример глубочайшего уразумения творческой фантазии; сколько истины в ее творениях, сколько поэзии в ее созерцаниях, как искусно подмечает она самые тонкие оттенки в характерах! с каким верным тактом открывает она сокровенные пружины действий и улавливает глубокие тайны героических натур женского пола! — Кто не слыхал о Бетине, об ее «Переписке с Гете» и особенно об ее «Дневнике» и о ее вдохновенной «Книге любви» («Buch der Liebe»)? В каких бесконечно глубоких, дивно фантастических ощущениях, в каких стремлениях и порывах, проникнутых электрическою силою духа, в каких созерцаниях, исполненных неистощимою роскошью поэзии, обнаружены в этой дивной книге сокровеннейшие тайны души, пробудившейся к мировой жизни, и всеобъемлющего чувства любви! — А Рахель, Рахель, умевшая сочетать в своих письмах с женственною нежностию мужеское глубокомыслие и дальновидность воззрений, смело проникающих даже за горизонт настоящего, Рахель, около которой с благоговением собирались лучшие умы Германии?.. Некоторые из современных вопросов, о которых пророчествовала германская пифия, нашли себе красноречивую представительницу и во Франции: мы говорим о знаменитой Жорж Занд; но прежде всего сделаем оговорку, что при всем нашем уважении к ее таланту мы не принадлежим, однако, к числу ее поклонников. Не видя в ее романах ни даже тени художественности (не в техническом смысле, а в смысле творчества свободной фантазии), а в некоторых ни даже тени поэзии, которую во что бы то ни стало хотят находить в них записные поклонники этой необыкновенной женщины, — мы должны признаться, однако же, что она в высшей степени владеет очарованием рассказа; карандаш ее быстр и жив, очерки свободны и легки. Важнейшее же ее достоинство заключается в том, что в романах ее господствуют современные интересы и что она часто выражает их с цотрясающею силою, с пламенным красноречием, в драматизме увлекательном и разительном. Из всех вопросов посвятила она свой талант вопросу об эманципации женщины: это любимая мысль ее, всегдашняя тема ее романов, и, надобно признаться, она доводит свои требования до такой степени, что ее героини, если не все, то по крайней мере многие, не имеют уже в себе ничего женского и являются какими-то дикими аномалиями, часто возмутительными и жалкими.

Мы сказали все в пользу эманципации, теперь должны мы указать ей разумные границы, которые полагаются истинным назначением женщины. Характер ее существа, как уже замечено выше, состоит в согласии всех способностей, в гармонии с собою и с мipoм. Отсюда и сила и слабость ее — сила, потому что впечатление, производимое гармоническою личностию, всегда полно, свято, властительно; слабость, потому что сила всякого действия заключается в ее односторонности. Гармония с собою предполагает в женщине преобладание ощущения; гармония с мipoм развивает в ней ощущение до степени бесконечной и всеобъемлющей любви. Любовь есть стихия ее, эфир, которым она дышит; но любовь не может оставаться при одной всеобъемлющей общности: она должна определяться и становиться привязанностию и преданностию. Не выходя никогда из себя, не отрываясь от природы, женщина находит вокруг себя предметы для своей привязанности, там, где они сами встречаются ей в тихом кругу семейства… Семейство — сколько ощущений святых, успокоительных, сладостно лелеющих душу! Тесен, по-видимому, круг его, но в ком есть чувство бесконечного, тот обретет в этом тесном кругу бесконечность. Здесь, под покровом природы, — святилище любви, чистых, глубоко внутренних ощущений; здесь отдохновение после труда и награда за подвиг; здесь вступает в свои права личность человека, здесь она живет и развивается для себя. Вот мip женщины, вот где сфера ее подвигов! В этом мipe любви, тишины, гармонии, добра является женщина во всем величии и во всей прелести своего существа, и высшее достоинство ее открывается в любви дочери, в любви невесты, в любви жены, в любви матери.

Таким назначением нисколько не унижается достоинство женщины, а напротив, возвышается; ибо, говоря о семействе, мы разумеем не рабское затворничество, не заботы о черной стороне быта, не отчуждение от высших интересов духа. Действительно, было время, когда жизнь в семействе являлась глухим, рабским, отчужденным существованием; но то было время нужды и скорби и бессознательного данничества природе, время, когда столько же женщина, сколько и мужчина или, лучше, человек вообще являлся скудным, неполным, отчужденным существом. Семейство в наше время основано не на одних естественных узах, не на одной бессознательной покорности велению крови или чувственных побуждений. Семейственные связи должны быть освящены духом и заключать в себе корень и цвет божественной мироуправляющей нравственности, основанной на законах любви в святом смысле этого слова. Если в семействе, в его природной почве было уже водружено знамя власти духа, то ни один существенный и высший интерес духа не должен быть чужд ему. Напротив, лучи солнца, проникая в его глубокие и сокровенные недра, только в них приобретают свою согревающую силу, и свет, претворившийся в теплоту, обратно распространяется отсюда по открытым сферам жизни.