Гамлет (Шекспир; Вронченко) — ДО

ТРАГЕДІЯ въ пяти дѣйствіяхъ.

СОЧИНЕНІЕ

B. Шекспира.

ПЕРЕВОДЪ съ АНГЛІЙСКАГО

М. В.

<Михаила Вронченко>

САНКТПЕТЕРБУРГЪ,

ВЪ ТИПОГРАФІИ МЕДИЦИНСКАГО ДЕПАРТАМЕНТА

МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХЪ ДѢЛЪ.

1828 года.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

Съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, до выпуска изъ типографіи, представлены были въ Цензурный Комитетъ семь экземпляровъ сей книги, для препровожденія куда слѣдуетъ, на основаніи узаконеній. Дерптъ 10 Февраля 1828.

Цензоръ Статскій Совѣтникъ и Кавалеръ Баронъ

Унгернъ Штернбергъ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Клавдій, Датскій Король.

Гамлетъ, сынъ прежняго, племянникъ царствующаго Короля.

Полоній, Министръ.

Гораціо, другъ Гамлета.

Лаертъ; сынъ Полонія.

Вольтимандъ |

Корнелій |

Розенкранцъ } придворные,

Гильденстернъ |

Озрикъ |

Придворный.

Священникъ.

Марцеллій |

военные } чиновники.

Бернардо |

Франциско, солдатъ.

Ренальдо, слуга Полонія.

Полковникъ.

Посланникъ.

Тѣнь Гамлетова отца.

Фортинбрасъ, Норвежскій Принцъ.

Гертруда, Датская Королева, мать Гамлета.

Офелія, дочь Полонія.

Чиновники.

Актеры.

Гробокопатели.

Посланники.

Матросы.

Служители.

Дѣйствіе происходитъ въ Королевскомъ замкѣ, Эльсинорѣ.

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

Кому (хотя по наслышкѣ) не извѣстно имя Шекспира? Кто, имѣя возможность читать его, не удивлялся сему творческому все обьемлющему генію, почти безъ помощи искуства возмогшему подарить свѣтъ столь многими образцовыми произведеніями, исполненными красотъ неподражаемыхъ? Мало уважаемыя, почти забытыя соотечественниками поэта въ продолженіи цѣлаго столѣтія послѣ его смерти, произведенія сіи начали, съ первой четверти XVIII вѣка, находить болѣе и болѣе истинныхъ цѣнителей и вскорѣ потомъ пріобрѣли ту извѣстность и славу, которая вѣроятно всегда пребудетъ ихъ достояніемъ.

Изъ всѣхъ иностранцевъ одни только Нѣмцы, могутъ похвалиться, что имѣютъ хорошіе переводы Шекспира, какъ вѣрные, такъ и передѣланные для театра; у Французовъ, съ коими познакомилъ творца Англійской драматической поэзіи Вольтеръ, сперва превозносившій его похвалами, потомъ чернившій самымъ неблагодарнымъ образомъ (*), есть (сколько мнѣ извѣстно) одинъ переводъ, прозаическій, неполный и невѣрный; у остальныхъ, какъ и у насъ, нѣтъ никакого, заслуживающаго вниманіе.

(*) Вольтеръ, можетъ быть оскорбленный тѣмъ, что Французы осмѣлились удивляться поэту не Французскому, въ многихъ изъ писемъ своихъ старался выставить его въ видѣ самомъ презрительномъ. Случилось, что одно изъ сихъ писемъ читано было въ нѣкоторомъ Парижскомъ обществѣ, гдѣ находилась тогда и Гж. Монтегю. Авторъ Заиры, Магомета и Семирамиды, грѣшный передъ ІІІекспиромъ въ похищеніяхъ, украсившихъ сіи Трагедіи, писалъ къ Д’Аржантелю: c’est moi, qui autrefois parlai le premier de a Shakspeare; c’est moi, qui le premier montrai aux Francais quelques perles, qua j’avais trouvê dans son enorme fumier. Гж. Монтегю при сихъ словахъ замѣтила: Oui, c’est un fumier, qui a fertilisê une terre bien ingrate!

Предпринимая трудъ, продолженіе коего будетъ нѣкоторымъ образомъ зависѣть отъ суда просвѣщенныхъ читателей о семъ первомъ опытѣ, я видѣлъ трудности долженствовавшія мнѣ встрѣтиться. О совершенномъ преодолѣніи ихъ нельзя было и думать; мнѣ оставалось только одно: начертать себѣ, для руководства въ продолженіи перевода, подробныя правила и всѣми силами стараться не отклоняться отъ нихъ. Такъ поступилъ я и сообщаю здѣсь сіи правила особенно для тѣхъ изъ читателей, кои не могутъ моего Гамлета сравнивать съ подлинникомъ непосредственно, но прежде сего не излишнимъ почитаю бросить бѣглый взглядъ на главныя обстоятельства жизни Шекспира и странную участь его твореній. (*)

(*) Въ продолженіи столѣтней невнимательности Англичанъ ко всему до Шекспира касающемуся, потеряны и многія обстоятельства его жизни. Помѣщаемыя здѣсь извѣстія о ней я извлекъ изъ; The Life of Shakspeare by Aug. Skottowe.

Отецъ сего поэта Джонъ Шекспиръ жилъ въ Варвикширѣ въ городѣ Стратфортѣ на Авонѣ. Онъ торговалъ шерстью, былъ также перчаточникомъ, слѣдственно (по тогдашнему обыкновенію) и мясникомъ, занималъ разныя публичныя должности и пользовался, кажется, особеннымъ уваженіемъ своихъ согражданъ.

Вилліамъ Шекспиръ, третій изъ восьми дѣтей Джона, родился въ Апрѣлѣ (по догадкамъ нѣкоторыхъ 23 числа) 1564 года. Учившись нѣкоторое время въ Стратфортскомъ народномъ училищѣ, онъ, по причинѣ разстроеннаго состоянія Джона, оставилъ вскорѣ науки, занялся дома ремесломъ своего отца, и будучи 18 лѣтъ отъ роду, женился на 26 лѣтней дѣвицѣ Аннѣ Гетевай (Hathaway), пережившей его семью годами.

Семейственная жизнь Вилліама на родинѣ не была продожительна: вовлеченный въ дурное общество своевольной молодежи, онъ сталъ участвовать въ похищеніи дичи изъ парка одного сосѣдняго владѣльца (Sir Thomas Lucy of Charlecote), подвергся за то его преслѣдованіямъ и въ отмщеніе своему гонителю, прибидъ однажды къ воротамъ его дома колкій пасквиль. Сіе подало поводъ къ гоненіямъ новымъ, строжайшимъ: Вилліамъ долженъ былъ (около 1585) спасаться бѣгствомъ. Онъ отправился въ Лондонъ, гдѣ вскорѣ сдѣлался актеромъ, слѣдственно и драматическимъ писателемъ.

Какія роли игралъ Вилліамъ, неизвѣстно; полагаютъ однакожъ, что лишенный отъ природы наружныхъ качествъ хорошаго актера, онъ не брался ни за что трудное, и тѣнь Гамлетова отца было значительнѣйшее изъ лицъ трагическихъ, которыя представлять онъ когда либо покушался. Но посредственный актеръ обратилъ вскорѣ на себя вниманіе какъ хорошій писатель: передѣлывая, по примѣру многихъ въ то время славившихся стихотворцевъ, старинныя драмы для театра, онъ поставилъ себя въ мнѣніи публики выше другихъ ея любимцевъ; въ 1592 году упоминаютъ уже о немъ съ большою похвалою, не означая однако, передѣланнымъ ли только, или уже и самимъ имъ сочиненнымъ драмамъ обязанъ онъ за сей лестный отзывъ, такъ что не возможно опредѣлить ни времени появленія перваго изъ собственно ему принадлежащихъ произведеній, ни порядка, въ которомъ они вообще одно за другимъ слѣдовали. (*)

(*) Мелонъ старался опредѣлить сей порядокъ, основываясь на соображеніяхъ, заключеніяхъ и догадкахъ, часто изысканныхъ самымъ страннымъ образомъ. Но его мнѣнію Гамлетъ написанъ около 1600 года.

Литературная слава актера-поэта обратила на него вниманіе многихъ богачей и знатныхъ; ихъ благосклонности обязанъ онъ былъ улучшеніемъ своего состоянія, доходомъ отъ продажи на театръ драмъ вовсе необезпеченнаго. Королева Елисавета также высоко цѣнила его произведенія; но ничто, кромѣ похвалъ не ознаменовало, кажется, ея къ нему милости. Только при преобразованіи устройства Англійскихъ театровъ Королемъ Яковомъ, когда актеры начали почитаться состоящими въ службѣ при Дворѣ и, вступая въ свое званіе, давали клятву въ вѣрности, положеніе Вилліама значительно поправилось: помѣщенный въ число придворныхъ актеровъ съ самаго начала, онъ вскорѣ получилъ собственноручное письмо Короля съ изьявленіемъ ему Монаршаго благоволенія; потомъ наименованъ однимъ изъ директоровъ театра, при которомъ и оставался до 1615 года, хотя игралъ только до 1605 года.

Въ продолженіи сего времени онъ написалъ 34 драмы (со включеніемъ передѣланныхъ имъ для театра второй и третей части Генриха IV, и можетъ быть нѣкоторыхъ другихъ), поэмы: Венера и Адонисъ, похищеніе Лукреціи, страстный пилигримъ, жалобы влюбленнаго и 154 сонета.

Находясь въ Лондонѣ, купилъ Вилліамъ въ Стратфортѣ сперва (въ 1598) такъ называемое новое мѣсто, а потомъ и другія земли и въ 1615 оставивъ столицу переселился на свою родину. Въ началѣ 1616 г. написалъ онъ завѣщаніе, будучи въ полномъ умѣ и совершенномъ здоровье, но 23 Апрѣля того же года умеръ неизвѣстно отъ какой болѣзни, оставивъ (сынъ его умеръ въ 1586 году, 12 лѣтъ) двухъ дочерей. Онъ погребенъ въ соборной Стратфортской церкви.

При жизни Шекспира напечатано было только 14 изъ его драмъ. Сіе изданіе, вышедшее вѣроятно безъ всякаго пересмотра, можетъ быть безъ вѣдома автора, наполнено грубѣйшими ошибками: многія мѣста не имѣютъ смысла; стихи напечатаны, какъ проза, а проза какъ стихи; вмѣсто именъ дѣйствующихъ лицъ вставлены имена актеровъ; драмы не раздѣлены на дѣйствія и явленія, часто къ рѣчи одного лица причтено то, что должно говорить другое и такъ далѣе.

Въ 1622 году напечатана отдѣльно трагедія Отелло, а въ слѣдующемъ вышло первое полное собраніе драматическихъ произведеній in folio. Оно замѣчательно тѣмъ, что въ немъ священныя имена (употребленіе коихъ въ драмахъ запрещено статутомъ Короля Якова) замѣнены выраженіями общими. За симъ изданіемъ слѣдовали, также in folio, другія три: въ 1632, 66, 85 годахъ. Всѣ сіи четыре in folio, одно за другимъ почти безъ всякихъ поправокъ и всегда съ новыми ошибками перепечатанныя, имѣютъ, правда, свои достоинства, и тѣмъ большія, что по причинѣ потери рукописей, только сравненіемъ съ ними перваго неполнаго изданія и сличеніемъ ихъ между собою, могли послѣдующіе издатели очиститъ, сколько было возможно, обезображенный текстъ; но они только при совершенномъ недостаткѣ чего-либо лучшаго могутъ быть приняты въ разсмотрѣніе: столь многоразличными и важными ошибками искажены въ нихъ Шекспировы творенія.

Рове первый старался объ исправленіи сихъ безчисленныхъ погрѣшностей; но его два изданія (1709 и 1714) оставили желать столь многаго, что Попе не могъ даже ими пользоваться, а обратился къ стариннымъ in folio, сталъ поправлять и испорченное и непонятное ему по причинѣ неупотребительныхъ выраженій, но соскучивъ трудною работою окончилъ ее наскоро и напечаталъ такимъ образомъ полу-поправленнаго Шекспира два раза (1725 и 28).

Послѣ нихъ Теобальдъ и епископъ Варбуртонъ равнымъ образомъ не достигли цѣли, и прошло полтора вѣка послѣ смерти Шекспира прежде, нежели творенія его появились въ сносномъ видѣ. Джонсонъ былъ первый издатель очистившій и пояснившій ихъ значительно; послѣ него Стивенсъ, Ридъ, Катпелъ, Мелонъ и другіе трудились надъ тѣмъ же съ неутомимымъ прилежаніемъ; всѣ усилія ихъ не могли однакожъ возвратить тексту первобытной его чистоты: осталось много мѣстъ темныхъ, много несообразностей, пропусковъ и прибавленій.

Кромѣ сихъ погрѣшностей, послѣдствій небрежности и невѣжества первыхъ издателей, есть въ твореніяхъ Шекспира и другія, собственно ему принадлежащія. Бѣдный актеръ, онъ долженъ былъ, особенно въ началѣ своего литературнаго поприща, пещись о пропитаніи больше, нежели о славѣ, сообразоваться со вкусомъ актеровъ и черни, составлявшей тогда большую часть посѣтителей театра. Отсюда произошли грубыя шутки, часто неумѣстная игра словъ, слишкомъ рѣзкія картины, выраженія низкія, неблагопристойныя. (*)

(*) Отступленія отъ Аристотелевыхъ правилъ нельзя назвать ошибками въ Шекспирѣ, вовсе сихъ правилъ незнавшемъ.

Всѣ сіи недостатки Шекспирова театра затруднительны для переводчика не менѣе, какъ и его достоинства, его красоты, часто неподражаемыя. Я руководствовался при переложеніи Гамлета слѣдующими правилами:

1.) Переводить стихи стихами, прозу прозою сколько возможно ближе къ подлиннику (не измѣняя ни мыслей, ни порядка ихъ) даже насчетъ гладкости рускихъ стиховъ, непріобыкшихъ заключатъ въ себѣ частицы рѣчи, для простоты непринужденнаго, неотрывистаго Шекспирова слога необходимыя.

2.) Въ выраженіяхъ быть вѣрнымъ, не оскорбляя однакожъ благопристойности и приличія: часто слово низкое уже и въ подлинникѣ; рѣзкое и въ Шекспирово время, имѣетъ на рускомъ языкѣ выраженіе, соотвѣтствующее ему по смыслу, но еще нижшее, нестерпимое для уха самаго невзыскательнаго; — въ такихъ случаяхъ я почиталъ за лучшее замѣнить его другимъ, благороднѣйшимъ. Чрезъ сіе, правда, нѣкоторыя, немногія картины потеряли настоящій колоритъ свой; но это зло необходимое — если и зло оно.

3.) Игру словъ передавать даже на счетъ вѣрности въ изложеніи заключающейся въ той мысли, если мысль сія сама по себѣ незначительна.

4) Въ мѣстахъ неясныхъ и сомнительныхъ совѣтоваться со всѣми Комментаторами и слѣдовать толкованію вѣроятнѣйшему.

5.) Нѣкоторые отрывки древнихъ стихотвореній, въ трагедіи помѣщенные, переводитъ вольно. Иные стихи, напримѣръ, въ пѣсни гробокопателя, вовсе не имѣютъ смысла: можетъ быть Шекспиръ хотѣлъ показать, какъ невѣжи искажаютъ въ пѣніи баллады, сдѣлавшіяся народными; сіе могло забавлять только его современниковъ.

6.) Помѣщать въ примѣчаніяхъ все могущее послужить къ поясненію текста: мнѣнія и догадки комментаторовъ, историческія извѣстія, игру словъ и другія мѣста подлинника, по какимъ-либо причинамъ не близко переведенныя; указывать же на всякое незначительное отступленіе въ выраженіяхъ и оборотахъ не почелъ я за нужное.

Изъ сихъ правилъ нѣкоторымъ образомъ видно, какой степени вѣрности должно требовать отъ моего переложенія. Объ успѣхѣ судить не мнѣ: переводя почти всегда стихъ въ стихъ; часто слово въ слово, допуская выраженія малоупотребительныя, я старался доставить моимъ соотечественникамъ сколько возможно точнѣйшую копию Гамлета Шекспирова; но для сего должно было сохранить красоты, почти неподражаемыя — а въ семъ-то именно нельзя и ручаться.

Перечитываніе Гамлета въ подлинникѣ, поправки и повѣрки перевода доставили мнѣ средства изучить сіе удивительное произведеніе, обнять его въ цѣломъ. Не излагая здѣсь подробно его плана и хода, ограничусь разсмотрѣніемъ характера самаго Принца и опредѣленіемъ мысли, служащей трагедіи основаніемъ. Гете въ Вильгельмѣ Мейстерѣ сказалъ свое мнѣніе о томъ и другомъ; онъ подалъ мнѣ Аріадніну нить для сего лабиринта, въ которомъ, придерживаясь сей нити, нашолъ я иные изгибы не совершенно въ томъ видѣ, въ какомъ начерталъ ихъ знаменитый поэтъ Германіи: всегдашній сумракъ рѣдко позволяетъ разлилась тамъ предметы явственно, и наблюдатель, составляя рисунокъ сего многосложнаго зданія, не можетъ ручаться въ вѣрности каждой черты своей картинѣ. Читающіе Гете увидятъ сами, что изъ нижеслѣдующаго заимствовалъ я у него, и что принадлежитъ собственно мнѣ .

Отдѣлимъ, по примѣру Нѣмецкаго поэта, отъ Гамлетова характера все, бывшее послѣдствіемъ печальныхъ событій, означенныхъ въ трагедіи; представимъ себѣ Принца, какимъ былъ онъ при жизни своего родителя. Вмѣстѣ съ сердцемъ добрымъ и чувствительнымъ, съ кроткою, благородною душею, съ строгою нравственностію, получилъ онъ отъ природы пріятную наружность, умъ смѣтливый и дальновидный. Хорошее воспитаніе и примѣръ добродѣтельнаго отца утвердили въ немъ врожденныя благія склонности, образовали вкусъ его; увѣренность въ достиженіи царской власти (хотя и ненаслѣдственной но могущественнымъ отцомъ легко оставляемой за сыномъ достойнымъ) означила ему кругъ его будущаго дѣйствія. Въ Принцѣ юношѣ развился характеръ, долженствовавшій составить нѣкогда не воинскую славу, но радость и счастіе государства: въ немъ не было вовсе геройской твердости, управляющей обстоятельствами, ручающейся за успѣхъ предпріятій смѣлыхъ и многотрудныхъ, не было рѣшительности, въ мгновенной опасности мгновенно опасныя, но вѣрныя средства для достиженія цѣли избирающей; за то добродѣтельная душа его стремилась ко всему благому, и сіе ея стремленіе, опираясь на неограниченной власти самодержца, принесло бы плоды прекрасные. Сверхъ сего Гамлета отличали качества, высоко цѣнимыя и въ частномъ человѣкѣ: любитель полезнаго и пріятнаго, онъ уважалъ достоинство вездѣ, гдѣ находилъ его, строгій къ самому себѣ, гнушался порокомъ въ другихъ, презиралъ все низкое, отвращался особенно отъ притворства и раболѣпія; кроткій и снисходительный; могъ имѣлъ даже нужду проститъ всякую обиду, хотя и живо чувствовалъ ее въ первыя минуты: питать къ кому-либо ненависть было для души его почти стольже тяжело, какъ и страдать отъ угрызеній совѣсти. Сердце его знало прелесть искренней дружбы, и наконецъ испытало сладость первой любви, какъ само оно, кроткой и нѣжной.

Таковъ былъ молодой Принцъ въ дни своего счастія. Отецъ его умираетъ скоропостижно; воцаряется дядя, человѣкъ, подъ личиною доброхотства и привѣтливости, скрывающій порочную душу со всѣми ея порочными замыслами. Вдругъ Гамлетъ видитъ себя лишеннымъ короны, которую привыкъ онъ почитать своею собственностію, предчувствуетъ (увѣренный въ притворствѣ Клавдія и пустотѣ его обѣщаній) что отчужденъ отъ ней навсегда, впервые познаетъ разстояніе подданнаго и Монарха раздѣляющее. Онъ униженъ до равенства съ раболѣпною толпою придворныхъ, долженъ услугою покупать услугу, даже во многомъ нуждаться: онъ въ полной мѣрѣ чувствуетъ свое ничтожество. Могла ли такая перемѣна положенія не омрачить души его печалію? Но сего еще мало: единственное существо, коего участіе могло усладить его участь, а подпора и содѣйствіе вновь оживить прежнія надежды, его мать дѣлается супругою царствующаго дяди. И ее долженъ онъ включить въ число своихъ недоброжелателей, и отъ ней ожидать ему нечего!

Тутъ-то Гамлетъ осиротѣлъ совершенно, возненавидѣлъ и коварный свѣтъ и жизнь свою, потерялъ всю бодрость, упалъ духомъ безвозвратно. Такимъ является онъ намъ въ началѣ трагедіи. Вѣсть о появленіи отцовой тѣни подтверждаетъ подозрѣніе, невольно ему тѣснившееся въ душу; вскорѣ потомъ призракъ открываетъ тайну убійства и призываетъ его къ мести. Пораженный ужасомъ, но въ пылу негодованія и гнѣва забывшій на минуту все остальное, Гамлетъ обѣщаетъ мщеніе скорое и въ слѣдъ за симъ, разставшись съ призракомъ, клянется — не забыть родителя: первое движеніе утихло; удрученный и прежнимъ и симъ новымъ бременемъ, онъ не предпринимаетъ ничего рѣшительнаго, обязываетъ друзей своихъ молчать о привидѣніи, скрываетъ отъ нихъ тайну убійства, замышляетъ только на всякій случай притвориться помѣшаннымъ. Всѣ послѣдующіе поступки его обьясняются, основываясь на вышесказанномъ, безъ затрудненія: смѣлый въ минуту непредвидѣнно представляющейся опасности, онъ не смѣетъ вызвать ее самъ; укоряетъ себя въ малодушіи и медлительности и находитъ всегда новые предлоги отсрочивать совершеніе мести. Уныніе и бремя бѣдствія, которое свергнуть онъ чувствуетъ себя не въ силахъ, подавили даже любовь въ его сердцѣ: онъ уже смѣшиваетъ Офелію съ остальными существами міра, имъ презираемаго. — Такъ, воспламеняясь и хладѣя поперемѣнно, дѣйствуя только украдкою, прибѣгая къ ненавистнымъ ему средствамъ, хитрости и притворству, всегда печальный въ душѣ и недовольный собою, онъ уклоняется болѣе и болѣе отъ своей цѣли и наконецъ совершенно теряетъ ее изъ виду въ минуту развязки ни чѣмъ неприготовленной, неожиданной, устроенной случаемъ или провидѣніемъ.

Сія развязка трагедіи служитъ намъ отвѣтомъ на вопросъ: имѣлъ ли Шекспиръ въ виду, сочиняя Гамлета, какую-либо моральную цѣль, или хотѣлъ только представить свѣту прекрасную и живую картину, одну изъ занимательныхъ страницъ въ книгѣ человѣческой жизни? — служитъ отвѣтомъ, по моему мнѣнію, удовлетворительнымъ. Какою неправдоподобною натяжкою, какою ученическою ошибкою покажется она каждому, если предположимъ, что авторъ употребилъ ее безъ особеннаго намѣренія и Шекспиру ли впасть въ такую ошибку, ему, которому могло гигантское воображеніе доставить столько средствъ окончить поэму по его желанію, a совершенное знаніе свѣта и человѣческаго сердца указать къ тому стезю, самую приличную? Нѣтъ: Шекспиръ имѣлъ моральную цѣль — это вѣрно, какую — мы можемъ только догадываться.

Въ Гамлетѣ мщеніе не совершается упорными и постоянными усиліями Принца, по характеру и положенію своему къ нимъ неспособнаго: даже воззваніе и понужденіе пришедшаго изъ чистилища духа не могли довести несчастнаго юношу до невозможнаго ему подвига, и преступникъ, обезпеченный ничтожностію человѣческихъ средствъ къ его наказанію; прибавляетъ къ прежнимъ злодѣяніямъ новое, но падаетъ въ тоже время непредвидѣннымъ образомъ, съ нимъ гибнутъ — какъ и прежде, посредственно и непосредственно, погибли чрезъ него — виновные и вѣрное изображеніе событій сего міра!) невинные; царственный родъ пресекается, скипетръ переходитъ въ руки человѣка посторонняго. Не достаточно ли ясно видимъ мы здѣсь, что Провидѣніе ведетъ преступника къ казни само, своими путями, независимо отъ человѣческихъ усилій, что злодѣйство, распространяя пагубное свое дѣйствіе на однихъ, бываетъ для другихъ источникомъ выгодъ, единственною причиною ихъ возвышенія? Очень возможно; что авторъ именно это хотѣлъ показать намъ; я впрочемъ никакъ не ручаюсь въ истинѣ моего предположенія и представляю его читателямъ только какъ заключеніе изъ тщательнаго разсмотренія переведенной мною трагедіи извлеченное и довольно правдоподобное.

ГАМЛЕТЪ

ДѢЙСТВIE I.

ЯВЛЕНIE I.

(Эльсиноръ; Терраса передъ замкомъ.)

Франциско (на стражѣ), Бернардо (входитъ.)

Бернардо.

Кто здѣсь?

Франциско.

А ты кто? отвѣчай мнѣ — стой!

Бернардо.

Да здравствуетъ Король! (1)

Франциско.

Бернардо?

Бернардо.

Онъ.

Франциско.

Вы помните свой часъ!

Бернардо.

Двѣнадцать било!

Теперь ты можешь спать идти, Франциско.

Франциско.

Благодарю за смѣну! Страшный холодъ.

И мнѣ сгрустнулось.

Бернардо.

Все было спокойно?

Фрацискo.

Ни мышь не пробѣжала.

Бернардо.

Добра ночь!

Не встрѣтятся ль тебѣ мои состражи,

Гораціо и Марцеллій? — Пусть спѣшатъ.

(Гораціо и Марцеллій входятъ.)

Франциско.

Вотъ, не они ль! Кто здѣсь?

Гораціо.

Друзья отчизны!

Марцеллiй.

И Датскаго вассалы Короля!

Франциско.

Ну, добра ночь!

Марцеллiй.

Прости, мой честный воинъ;

Кому ты мѣсто сдалъ свое?

Франциско.

Бернарду.

Простите!

(Уходитъ.)

Марцеллій.

Гдѣ Бернардо?

Бернaрдо.

Здѣсь! А здѣсь ли

Гораціо?

Гораціо.

Кажется на то похоже! (2)

Бернардо.

А, здравствуйте, Гораціо и Марцеллій!

Гораціо.

Что, и сегодня было привидѣнье?

Бернардо.

Я ничего не видѣлъ.

Марцеллій.

Гораціо все мечтою почитаетъ!

Его ни чѣмъ увѣрить я не могъ,

Что дважды страшный видѣли мы призракъ,

И, наконецъ, уговорилъ сегодня

Пробыть на стражѣ вмѣстѣ съ нами ночь,

Чтобъ, если снова тожь придетъ видѣнье,

Онъ видѣлъ самъ, и самъ бы говорилъ съ нимъ.

Горацiо.

О, не придетъ, не бойтесь!

Бернардо.

Сядъ, Гораціо!

Мы вновь на слухъ твой нападемъ, столь сильно

Противъ разсказовъ нашихъ о видѣньи

Двѣ ночи здѣсь ходившемъ, укрѣпленный.

Гораціо.

Садитесь! ну, разсказывай, Бернардо!

Бернардо.

Прошедшей ночью,

Когда звѣзда, вотъ эта, что на западъ

Отъ полюса, пришла на этожь мѣсто,

И, какъ теперь, сіяла тамъ, Марцеллій

И я — лишь колоколъ ударилъ часъ —

(Тѣнь входитъ).

Марцеллій.

Молчи, молчи! Оно идетъ опять!

Бернардо.

И въ томъ же видѣ, какъ Король покойный.

Марцеллій.

Гораціо! Ты ученый: говори съ нимъ! (3)

Бернардо.

Не правда ли? Оно точь въ точь Король нашъ?

Гораціо.

Точь въ точь! Ужасно, дивно!

Бернардо.

Говори съ нимъ!

Оно сего желаетъ.

Марцеллій.

Говори.

Гораціо.

Кто ты? Почто, блуждая въ мракѣ ночи,

Воинственный и величавый видъ

Умершаго Монарха похищаешь?

Во имя неба, говори мнѣ: кто ты?

Марцеллій.

Оно прогнѣвалось!

Бернардо.

Смотри — оно

Уходить.

Гораціо.

Стой! Я требую — отвѣтствуй!

(Тѣнь уходитъ.)

Марцеллій.

Оно сокрылось, и отвѣта нѣтъ.

Бернардо.

Ну, что, Гораціо? Ты дрожишь? Ты блѣденъ? —

Не больше лъ, чѣмъ мечта, сіе видѣнье?

Что мыслишь ты?

Гораціо.

Клянусь Творцомъ! Сему бъ я не повѣрилъ

Безъ вѣрныя и чувственной поруки

Очей моихъ.

Марцеллій.

Не правда ль, какъ похоже

На Короля?

Гораціо.

Какъ самъ ты на себя!

Такую же носилъ Король броню,

Когда разилъ Норвежцевъ горделивыхъ;

Такъ гнѣвенъ былъ, когда въ горячемъ спорѣ

Съ саней на ледъ низринулъ Поляка.

Непостижимо!

Марцеллій.

Такъ дважды, въ мертвый, полуночный часъ,

Въ воинственномъ являлся намъ онъ видѣ.

Горацiо.

Какой предаться особливой мысли,

Незнаю самъ я; но въ явленьи странномъ

Переворотъ предвижу Государства,

Марцеллій.

Но сядемъ. Пусть мнѣ скажетъ тотъ, кто знаетъ,

Къ чему такая бдительная стража

У насъ гражданъ тревожитъ въ часъ ночной?

Къ чему вседневно отливаютъ пушки,

Воинскіе снаряды закупаютъ?

Къ чему морскихъ строители судовъ

Трудятся, праздникъ превращая въ будни?

Что намъ грозитъ? Зачѣмъ такъ, въ потѣ лицъ,

Творимъ мы ночь сотрудницею дня?

Кто обьяснитъ сію мнѣ странность?

Горацiо.

Я —

Покрайней мѣрѣ слышно такъ. Извѣстно

Что Государь нашъ, коего теперь

Являлся образъ, вызванъ былъ на брань

Завистливымъ Норвежскимъ Фортинбрасомъ;

Что храбрый Гамлетъ [таковымъ онъ признанъ

Сей частію намъ знаемаго міра]

Противника убилъ; а договоромъ,

Съ законами Геральдики согласнымъ,

Могъ побѣдитель Фортинбраса земли,

Убивъ его, принять въ свое владѣнье;

Противъ чего Король нашъ равномѣрный

Давалъ залогъ, который уступался

Наслѣдственно противнику, на случай

Его побѣды, такъ же какъ и намъ

Его земля условьемъ отдавалась

Теперь же юный Фортинбраса сынъ,

Неопытный, слѣпой отваги полный,

Въ Норвегіи блуждая, по немногу

Собралъ толпы бездомныхъ удальцовъ,

За хлѣбъ насущный предпринять готовыхъ

Опасное, но прибыльное дѣло,

И замышляетъ [въ этомъ нѣтъ сомнѣнья]

Вооруженною рукой и съ бою

У насъ отнять отцемъ его въ бою

Потерянныя земли. Вотъ, я мыслю,

Причина нашихъ всѣхъ приготовленій,

Причина крѣпкой стражи, и источникъ

Поспѣха и движенья въ Государствѣ.

Бернардо.

Твои догадки съ истиной согласны,

И призраку прилично здѣсь у стражи

Въ оружіи ходить, принявши образъ

Виновника войны сей, Короля.

Горацiо.

Нѣтъ; это прахъ, душевный взоръ слѣпящій.

Въ цвѣтущую эпоху Римской славы,

Не задолго до Цесаревой смерти,

Опустѣвали гробы и по Риму

Вопили тѣни, въ саванахъ блуждая; (4)

Являлись звѣзды съ огненной метлою;

Въ кровавыхъ капляхъ падала роса;

Мрачилось солнце; влажное свѣтило,

Нептунова владѣнья покровитель,

Какъ въ судный день въ затмѣніяхъ томилось.

И тѣ же вѣстники событій грозныхъ,

Глашатаи карающей судьбы,

Грядущихъ бѣдъ обычные предтечи

Являться стали на землѣ и небѣ

Отчизнѣ нашей.

(Тѣнь входитъ)

Боже! снова призракъ!

Хоть онъ разрушь меня, ему теперь

Я заступлю дорогу! Призракъ, стой!

Когда владѣешь звукомъ ты, иль гласомъ,

Отвѣтствуй мнѣ!

Когда благимъ принесть могу я дѣломъ

Тебѣ отраду и себѣ спасенье,

Отвѣтствуй мнѣ!

Когда предвидишь ты отчизны жребій,

И отвратить его, предвидя, можно,

Отвѣтствуй!

Когда въ земной утробѣ ты сокрылъ

Сокровище, неправо нажитое,

И отъ того блуждаешь здѣсь по смерти,

Скажи о томъ!

(Слышно пѣніе пѣтуха.)

Держи его, Марцеллій!

Марцеллій.

Ударить ли копьемъ его?

Горацiо.

Ударъ,

Когда словамъ не внемлетъ онъ!

Бернардо.

Сюда!

Горацiо.

Сюда!

Марцеллій.

Онъ скрылся.

Не правы мы, насильственно подъявъ

На призракъ сей величественный руку:

Онъ невредимъ, какъ воздухъ, и пустая

Одна игра удары нашихъ копій.

Бернардо.

Онъ говорить, казалось, былъ готовъ,

Когда пѣтухъ запѣлъ.

Горацiо.

И крикъ услышавъ,

Онъ вздрогнулъ, какъ предъ совѣстью преступникъ. —

Я слышалъ, что пронзительною пѣснью,

Симъ трубнымъ гласомъ утра, пробуждаетъ

Пѣтухъ вседневно Бога дня, и звукъ сей

Блуждающихъ духовъ отвсюду гонитъ

Въ огонь и воды, въ воздухъ или землю,

Гдѣ суждено жилище имъ. Теперь

Мы истину сего познали сами.

Марцеллій.

Такъ, онъ исчезъ при крикѣ пѣтуха. —

Идетъ молва, что завсегда въ ту пору,

Когда Христа мы празднуемъ рожденье,

Пѣтухъ всю ночь кричать не престаетъ;

Что благотворны ночи тѣ: тогда

Не бродятъ духи, не вредятъ планеты,

И вѣдьмы спятъ, и колдовство безсильно —

Такъ свято и спасительно то время.

Горацiо.

Да, слухи есть: я имъ отчасти вѣрю.

Но вотъ и утро въ пурпурной одеждѣ

Идетъ съ востока по росѣ нагорной.

Пора окончить стражу; но, друзья,

О семъ видѣньи Гамлету, я мыслю,

Сказать должны мы: безъ сомнѣнья призракъ,

Безмолвный съ нами, съ нимъ бы говорилъ.

Согласны ль вы во всемъ открыться Принцу,

Какъ долгъ велитъ намъ и къ нему любовь?

Марцеллій.

О, съ радостью! Я жъ знаю, гдѣ удобно

Его симъ утромъ мы увидѣть можемъ.

(Уходятъ.)

ЯВЛЕНIE II.

(Эльсиноръ; комната во дворцѣ)

Король, Королева, Гамлетъ, Полоній, Лаертъ, Вольтимандъ, Корнелій и другіе придворные.

Король.

Еще свѣжа о Гамлетѣ въ насъ память,

Умершемъ братѣ нашемъ, и прилично

Питать въ сердцахъ намъ скорбь и Государству

Носить печали общей отпечатокъ,

Но такъ разсудокъ спорить въ насъ съ природой,

Что въ горести о немъ благоразумной

Мы и самихъ себя не забываемъ.

Такъ, сей страны наслѣдницу, и нашу

Сперва сестру, а нынѣ Королеву

Мы, такъ сказать, въ веселіи тоскливомъ,

Съ восторгомъ въ окѣ и слезой въ другомъ,

Съ уныньемъ въ бракѣ, съ радостью при гробѣ,

Съ такимъ же чувствомъ счастья, какъ и горя,

Себѣ въ супруги взяли: ваша мудрость

Насъ въ дѣлѣ семъ свободно одобрила: —

За что примите нашу благодарность.

Теперь познайте замыслъ Фортинбраса:

Или въ душѣ насъ низко оцѣняя,

Иль думая, что послѣ смерти брата

Разстроено и слабо наше Царство,

Онъ, лишь съ одной мечтой своей союзный,

Насъ утруждать осмѣлился посольствомъ

О выдачѣ владѣній, кои братъ нашъ

Войною отнялъ у его отца

По всѣмъ законамъ. Но объ немъ довольно;

Теперь о нашемъ дѣлѣ и предметѣ

Сего собранья: мы писали къ дядѣ

Младаго Фортинбраса; — изнуренный

И дряхлый старецъ, онъ едва ль и знаетъ

О замыслахъ племянника — просили

Остановить ихъ, ибо для войны сей

Потребные и сборы и наборы

Въ его же Принцемъ сдѣланы владѣньяхъ;

И мы васъ шлемъ, Корнелій съ Вольтимандомъ

Съ привѣтомъ симъ къ Норвежскому Монарху.

Въ переговорахъ личныхъ съ Королемъ

Мы разсудили ограничить власть

Вамъ данную, наказомъ симъ. — Простите!

Поспѣшность въ васъ докажетъ къ намъ усердье.

Корнелій и Вольтимандъ.

Мы долгъ свой въ семъ, какъ и во всемъ, исполнимъ.

Король.

Сему сердечно вѣримъ мы. Простите!

(Вольтимандъ и Корнелій уходятъ.)

Теперь, Лаертъ, что скажешь? У тебя

Есть просьба къ намъ: какая же, Лаертъ?

Предъ Государемъ ты не потеряешь

Разумныхъ словъ. Чтт можетъ быть въ сей просьбѣ,

Чего бъ тебѣ и самъ не предложилъ я?

Не ближе къ сердцу голова, и руки

Не лучшіе помощники устамъ,

Какъ твоему родителю тронъ Датскій.

Чего жъ, Лаертъ, ты просишь?

Лаертъ.

Государь!

Осмѣлюсь ли просить о позволеньи

Во Францію мнѣ снова удалиться?

Сюда спѣшилъ я къ дню коронованья;

Теперь же, сей исполнивъ долгъ священный,

Опять туда лечу душой и мыслью —

И къ милости монаршей прибѣгаю.

Король.

А твой отецъ? Что скажешь ты, Полоній?

Полоній.

Онъ неотступной просьбой у меня

Нескорое извлекъ соизволенье,

И имъ его запечатлѣвши волю,

Я, Государь, и васъ прошу о томъ же.

Король.

Счастливый путь, Лаертъ! Располагай

Своимъ досугомъ по свободной волѣ . —

Теперь ты, Гамлетъ, сродникъ нашъ и сынъ —

Гамлетъ (въ сторону.)

О нѣтъ, не сынъ, но болѣе чѣмъ сродникъ. (5.)

Король.

Какъ, все еще сей облакъ надъ тобою?

Гамлетъ.

Нѣтъ, Государь, я слишкомъ близко къ солнцу. (6.)

Королева.

Оставь такую мрачность, добрый Гамлетъ,

И обрати на Короля взоръ дружній.

Зачѣмъ всегда, рѣсницы опуская,

Родителя ты, мнится, ищешь въ прахѣ?

Потери дѣло общее — всѣ твари

Живутъ и въ вѣчность идутъ изъ природы.

Гамлетъ.

Такъ, это дѣло общее.

Королева.

Зачѣмъ же

Оно въ тебѣ лишь кажется такъ странно?

Гамлетъ.

Не кажется, но есть такъ, Королева!

Я никакого «кажется» не знаю!

Нѣтъ, матерь добрая, не черный плащъ,

Не пышная, печальная одежда,

Не сжатаго дыханія порывы —

О нѣтъ! Ни слезъ обильныя струи,

Ни томное уныніе въ лицѣ,

Ни что изъ сихъ наружныхъ знаковъ грусти

Не выражаетъ сердца! Это все

Казаться можетъ, можетъ быть притворно,

Все горести одежда и прикрасы;

Но что въ душѣ, того никто не видитъ.

Король.

Въ тебѣ я похваляю, добрый Гамлетъ,

Столь сильное печали ощущенье;

Но и отецъ твой потерялъ отца,

Его отецъ утратилъ своего,

И каждый грусть, въ дни первые разлуки,

Считалъ сыновнимъ долгомъ; но всегда

Упорствовать въ печали своенравной —

Безбожно и съ природою не сродно.

Что видно въ томъ? Лишь непокорство небу,

Некрѣпость сердца, духа нетерпѣнье,

И слабый, невоздѣланный разсудокъ.

И должно ль намъ столь сильно брать къ сердцу,

Что неизбѣжно, что обыкновенно,

Какъ ежечасно видимыя вещи?

Повѣрь мнѣ, нѣтъ! то грѣхъ противъ небесъ,

Уму противный грѣхъ противъ умершихъ,

Противъ природы, въ коей смерть — законъ,

Которая бездушныхъ тѣлъ устами

Съ начала міра вопіетъ по нынѣ:

Такъ должно! Свергни, нашимъ внявъ моленьямъ,

Печали бремя, и объ насъ помысли,

Какъ объ отцѣ: пускай узнаетъ свѣтъ,

Что ты ближайшій къ нашему престолу,

Что съ тою же горячностію сердца,

Съ какой отецъ нѣжнѣйшій любитъ сына,

Тебя мы любимъ. Мысль твоя — отсюда

Къ наукамъ возвратиться въ Виттенбергь (7.) —

Она съ желаньемъ нашимъ не согласна:

Останься, просимъ мы усердно, здѣсь,

Для нашихъ глазъ весельемъ и утѣхой,

Главой придворныхъ, сродникомъ и сыномъ.

Королева

Не отвергай просьбъ матери, мой Гамлетъ!

Останься здѣсь, забудь о Виттенбергѣ.

Гамлетъ.

Я повинуюсь слѣпо, Королева.

Король.

Вотъ такъ! прекрасный, дружескій отвѣтъ!

Останься; будь, какъ мы, здѣсь. — Королева!

Безспорное согласіе такое

Улыбка сердцу нашему. Сегодня

Объ каждомъ изъ заздравныхъ нашихъ кубковъ

Большая пушка скажетъ облакамъ,

И небеса привѣтъ нашъ прогремятъ,