Гамлет, принц датский (Шекспир; Данилевский) — ДО

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Почти всѣ переводы Шекспира, существующіе въ нашей литературѣ, написаны бѣлыми стихами и доступны только для людей посвященныхъ въ область спеціально шекспировской, такъ сказать, литературы.

Предпринимая перевести съ нѣмецкаго на русскій языкъ въ прозѣ трагедію Шекспира "Гамлетъ, Принцъ Датскій, " я имѣлъ единственно въ виду передать эту пьесу въ такомъ видѣ, чтобы она была какъ можно болѣе доступна большинству читающей публики. Съ этой цѣлью я позволилъ себѣ, въ крайнихъ случаяхъ, излагать нѣкоторыя слова и фразы въ болѣе простой и краткой формѣ, какъ они изложены у Шлегеля; но, по возможности, слѣдовалъ буквально этому геніальному переводчику Шекспира, и льщу себя надеждой, что такой переводъ, какъ настоящій, если хотя отчасти передаетъ красоты одного только Шлегеля, будетъ для меня лучшей похвалой и наградой.

Излишне было-бы писать родъ трактата о твореніяхъ Шекспира — цѣлый отдѣлъ литературы созданъ но поводу твореній этого гиганта между поэтами. Я нахожу возможнымъ высказать нѣсколько только впечатленій, которыя на меня производятъ главныя лица этой лучшей, по моему мнѣнію и чувству, изъ шекспировскихъ трагедій.

Всѣ лица созданы необыкновенно естественно, хотя говорятъ часто весьма искуственнымъ языкомъ; но это дань, которую и самъ Шекспиръ долженъ былъ заплатить своему вѣку.

Полоній — это старая придворная лиса; но ни въ какомъ случаѣ его нельзя представлять себѣ шутомъ.

Король — злодѣй въ полномъ смыслѣ слова, пользуется ловко своимъ положеніемъ, низкій въ душѣ человѣкъ; но отлично разыгрываетъ роль свою и, въ этомъ отношеніи, не уступаетъ даже Людовику XIV.

Королева — женщина характера деспотическаго, тщеславная, была бы чудовищемъ въ женскомъ родѣ, если бы не любовь къ сыну, которая придаетъ ей гуманность и даже прелесть, какая отражается въ ея материнскихъ чувствахъ къ Гамлету. Это львица, которая становится опасной, когда задѣваютъ ея первенца.

Офелія, которой роль не въ полнѣ обрисована поэтомъ — это прелестная роза, сорванная съ роднаго куста, которой первый шагъ на сценѣ говоритъ, что счастіе ея не на землѣ и что ее ждетъ преждевременная гибель, такъ поэтично описанная въ пьесѣ королевой.

Наконецъ Гамлетъ добрая, честная и благородная въ высшей степени душа, окруженъ такими условіями и людьми, отъ которыхъ и болѣе сильная натура содрогнулась и падала бы духомъ, какъ и онъ. Кромѣ нерѣшительнаго характера, поэтъ не поскупился подарить своему герою и много другихъ слабыхъ сторонъ: Гамлетъ крайнѣ самолюбивъ и раздражителенъ, что свойственно всѣмъ слабымъ натурамъ; его поступокъ съ бумагами на кораблѣ совсѣмъ уже не рыцарскій. Но за то миѳическая фигура Гамлета изливается отъ времени до времени такими думами, за которыя этотъ типъ сдѣлался образцомъ героевъ всѣхъ трагедій въ мірѣ, любимцемъ самыхъ тонкихъ умовъ и вкусовъ; онъ озарилъ безсмертное чело Шекспира — которымъ такъ давно и справедливо гордится Англія — такими яркими лучами, которые исчезнутъ только тогда, когда изчезнетъ все высокое и изящное, присущее нашему духу.

А. Д.

ЛИЦА къ ГАМЛЕТУ, принцу Датскому.

Клавдій, король датскій.

Гамлетъ, сынъ прежняго и племянникъ настоящаго короля.

Полоній, оберъ-камергеръ.

Гораціо, другъ Гамлета.

Вольтимандъ, |

Корнелій, |

Розенкранцъ, } придворные.

Гильденштернъ, |

Осрикъ, |

Дворянинъ.

Священникъ.

Марцелло |

} офицеры.

Бернардо |

Франциско, солдатъ.

Рейнгольдъ, слуга Полонія,

Фортинбрасъ, принцъ норвежскій.

Духъ отца Гамлета, бывшій король Гамлетъ.

Капитанъ.

Посланникъ.

Трупа актеровъ.

Слуга.

Гертруда, королева датская и мать Гамлета.

Офелія, дочь Полонія.

Придворные мущины и дамы, офицеры, солдаты, матросы, могильщики, посланцы и прочая прислуга.

Мѣсто дѣйствія въ Гельзингерѣ; въ 4-й только сценѣ 4-го дѣйствія равнина въ Даніи.

Франциско на часахъ; Бернардо входитъ.

Бернардо. Кто здѣсь?

Франциско. Отвѣчайте мнѣ, остановитесь и скажите: кто вы!

Бернардо. Многая лѣта королю!

Франциско. Бернардо?

Бернардо. Онъ самъ.

Франциско. Вы приходите минута въ минуту на свои часы.

Бернардо. Только-что пробило двѣнадцать; ступай спать, Франциско.

Франциско. Спасибо за смѣну! Холодъ страшный, мнѣ что-то нездоровится.

Бернардо. Все-ли было тихо?

Франциско. Мертвая тишина.

Бернардо. Ну, спокойной ночи! Если встрѣтишь моихъ товарищей, Гораціо и Марцелло, скажи имъ пусть идутъ скорѣе!

Франциско. Мнѣ кажется, они идутъ. Стой! Кто идетъ?

Гораціо и Марцелло входятъ.

Гораціо. Другъ здѣшней страны,

Марцелло. Вассалъ датскаго короля.

Франциско. Спокойной вамъ ночи!

Марцелло. Будь здоровъ, храбрый солдатъ! Кто тебя смѣнилъ?

Франциско. Теперь на часахъ Бернардо. Спокойной ночи! (Уходитъ.)

Марцелло. Эй, Бернардо!

Бернардо. Не вамъ спрашивать, вы отвѣчайте. А, и Гораціо здѣсь?

Гораціо. Отчасти — какъ постороннее лицо.

Бернардо. Здравствуйте! здравствуйте, другъ Марцелло!

Гораціо. Ну что, сегодня оно опять являлось?

Бернардо. Я ничего не видѣлъ.

Марцелло. Гораціо говоритъ, что это одно только воображенье и не-хочетъ вѣрить въ привидѣніе, которое мы видѣли два раза. А потому я пригласилъ его сюда, чтобы онъ былъ съ нами сегодня на часахъ съ тѣмъ, что, если снова прійдетъ явленіе, пусть убѣдится самъ и заговоритъ съ нимъ.

Гораціо. Пустяки, пустяки! Оно не прійдетъ.

Бернардо. Садитесь же и мы разскажемъ вамъ снова то, что видѣли двѣ ночи сряду, во что вы такъ упорно не хотите вѣрить.

Гораціо. Хорошо, сядемъ, пусть Бернардо разсказываетъ.

Бернардо. Прошлой ночи, когда таже самая звѣзда свѣтила, на томъ же мѣстѣ, гдѣ теперь горитъ, мы видѣли, Марцелло и я, въ то время пробило уже часъ —

Марцелло. Тише! Стой! Оно идетъ опять!

Духъ входитъ въ латахъ.

Бернардо. Точь въ точь образъ покойнаго короля.

Марцелло. (къ Гораціо.) Ты ученый, поговори съ нимъ, Гораціо.

Бернардо. Развѣ оно не похоже на короля? Взгляни на него, Гораціо!

Гораціо. Совершенно похоже; я цѣпенѣю отъ ужаса и изумленія.

Бернардо. Оно, какъ будто, хочетъ, чтобы къ нему заговорили..

Марцелло. Гораціо, говори!

Гораціо. (къ духу.) Кто ты, дерзающій являться по ночамъ, въ той благородной и воинственной одеждѣ, которую обыкновенно носилъ король покойный? Заклинаю тебя небомъ: говори!

Марцелло. Оно оскорбилось.

Бернардо,.Смотрите, оно уходитъ.

Гораціо. Остановись и говори! Говори, я заклинаю тебя, говори! (Духъ уходитъ.)

Марцелло. Оно скрылось и говорить не хочетъ.

Бернардо. Ну, что скажете теперь Гораціо? Вы дрожите, поблѣднѣли: это немного побольше воображенія? Что вы думаете объ этомъ?

Гораціо. Какъ Богъ святъ, я никогда-бы не повѣрилъ, если-бы не видѣлъ ясно собственными глазами.

Марцелло. Развѣ не похоже оно на короля?

Гораціо. Какъ ты на самаго себя. Точно такой-же панцырь былъ на немъ, когда онъ боролся съ гордымъ Норвежцемъ; такой-же видъ имѣлъ онъ тогда, когда въ пылу борьбы ударилъ тяжелой сѣкирой объ ледъ. Это что-то необыкновенное.

Марцелло. Вотъ уже два раза такой воинственной походкой, въ это-же глухое ночное время, оно проходитъ мимо насъ.

Гораціо. Навѣрно сказать, какое значеніе этого явленія я не могу, но, судя по всему, оно предвѣщаетъ нашему государству необыкновенное смятеніе.

Марцелло. Садитесь-же, друзья; скажите мнѣ, кто знаетъ зачѣмъ такая грозная стража по ночамъ? Зачѣмъ день въ день льютъ пушки и закупаютъ военные снаряды въ чужихъ краяхъ? Зачѣмъ кипитъ работа на верфяхъ и народу не даютъ покоя ни по праздникамъ, ни днемъ, ни ночью. Кто объяснитъ мнѣ это?

Гораціо. Я могу; покрайней мѣрѣ, какъ говорятъ. Послѣдній король, тотъ, котораго образъ только-что являлся намъ, былъ, какъ вы знаете, вызванъ на бой честолюбивымъ Фортинбрасомъ, королемъ Норвежскимъ; нашъ храбрый Гамлетъ (такимъ его весь свѣтъ считалъ) побѣдилъ Фортинбраса, который, въ силу заключеннаго договора, утвержденнаго закономъ и рыцарскимъ обычаемъ, съ жизнію потерялъ всѣ земли, перешедшія въ собственность побѣдителя. Нашъ-же король обязался, съ своей стороны, соотвѣтственную часть своихъ земель уступить Фортинбрасу, если-бы послѣдній остался побѣдителемъ. Такимъ образомъ земли Фортинбраса достались Гамлету. И вотъ теперь юный Фортинбрасъ, нося въ груди неукротимый пылъ и злобу, набралъ по всѣмъ угламъ Норвегіи толпу отчаянныхъ головъ, на все готовыхъ за хлѣбъ и воду и вздумалъ (что не безъ извѣстно и нашему государству) силою оружія отнять у насъ, утраченныя отцомъ его, земли. И вотъ чѣмъ можно объяснить наши вооруженія, вотъ причина усиленной стражи, необыкновеннаго движенія и тревоги въ государствѣ.

Бернардо. Иначе нельзя и думать; вотъ почему, какъ разъ теперь и посѣщаетъ нашъ постъ это страшное видѣніе въ оружіи, похожее такъ на короля, виновника этой войны.

Гораціо. Это всталъ прахъ, чтобы смутить глаза нашего духа. Когда Римъ, какъ пальма, гордо поднимался, передъ самымъ убійствомъ великаго Юлія, пустѣли гробницы, мертвецы въ саванахъ кричали и бродили по улицамъ цѣлыми толпами, Тогда являлись кометы съ огненными хвостами, выступала кровавая роса, солнце покрылось пятнами, влажная звѣзда, управляющая царствомъ Нептуна, затмилась, какъ будто въ день страшнаго суда. И вотъ, точно такія-же явленія грозныхъ событій (обыкновенно предвѣстники роковыхъ переворотовъ,) высланы теперь небомъ и землей противъ страны и нашего народа.

Духъ снова входитъ.

Гораціо. Но тише! Оно опять идетъ. Я загорожу ему дорогу, хотя-бы пришлось погибнуть. Стой, привидѣніе! Владѣешь-ли ты языкомъ или только одними звуками: говори ко мнѣ! Нужно-ли совершить честное дѣло, которое можетъ тебя успокоить: говори ко мнѣ! Посвященъ-ли ты въ тайну судьбы страны, которую, можетъ быть, слѣдуетъ предупредить: о, говори! Зарылъ-ли ты въ нѣдрахъ земли награбленныя при жизни сокровища, вокругъ которыхъ вы, духи, какъ говорятъ, бродите послѣ смерти: скажи объ этомъ! Остановись и говори! (Пѣтухъ поетъ.) Останови его, Марцелло!

Марцелло. Можно ли его ударить аллебардой?

Гораціо. Руби, если не захочетъ остановиться!

Бернардо. Оно здѣсь.

Гораціо. Оно здѣсь.

Марцелло. Оно ушло.

(Духъ уходитъ.)

Мы оскорбили величественное видѣніе, расчитывая покорить его, съ помощью грубой силы. Оно неуязвимо, какъ воздухъ, и наши удары для него не болѣе, какъ оскорбительная шутка.

Бернардо. Оно хотѣло уже говорить, но пѣтухъ, какъ разъ въ это время запѣлъ.

Гораціо. И тогда оно исчезло, какъ грѣшное существо, испуганное для него ненавистнымъ звукомъ. Я слыхалъ, что пѣтухъ, подобно утренней трубѣ, пробуждаетъ своимъ громкимъ и яснымъ крикомъ бога дня; въ это-же время отовсюду: изъ моря, огня, земли и воздуха спѣшитъ блуждающій духъ и кроется въ свою обитель. Что это вѣрно, доказало намъ явленіе.

Марцелло. Оно поблѣднѣло и изчезло при крикѣ пѣтуха. Говорятъ, что передъ праздникомъ Рождества Христова, ранніе эти птицы поютъ цѣлую ночь: тогда будто-бы ни одинъ духъ бродить не смѣетъ, ночи здоровы, не падаютъ зловѣщія свѣтала, русалки не поютъ и вѣдьмы не колдуютъ — такое блаженное и святое это время.

Гораціо. И я такъ слышалъ и отчасти этому вѣрю. Но смотрите: утро, одѣтое въ пурпуръ, уже занимается надъ росой высокаго холма. Оставимъ стражу, и я совѣтую разсказать все, что видѣли мы ночью, молодому Гамлету. Можно поклясться жизнью, что духъ, съ нами нѣмой, съ нимъ навѣрно будетъ говорить. Согласны-ли вы сказать ему объ этомъ, какъ требуютъ этого любовь и долгъ нашъ?

Марцелло. Непремѣнно нужно сказать. Я знаю гдѣ мы его, навѣрно, найдемъ сегодня.

Король, Королева, Гамлетъ, Полоній, Лаэртъ, Вольтимандъ, Корнелій, придворные чины и свита входятъ.

Король. Хотя память о смерти Гамлета достойнаго брата нашего еще свѣжа, хотя сердце наше должно-бы скорбѣть еще и государство носить глубокій трауръ, но разсудокъ побѣдилъ на столько чувства, что мы среди глубокой о покойномъ скорби не позабыли и сами о себѣ. И такъ, мы, съ бывшей намъ сестрой, съ теперешней королевой и царственной вдовой, съ наслѣдницей воинственной страны, вступили въ бракъ. Съ притупленной радостью, соединили мы ясные глаза съ глазами влажными отъ слезъ, похоронное торжество со свадебнымъ пиромъ; мы положили, такъ сказать, на вѣсы по ровной долѣ и счастья и горя; мы не противурѣчили и мудрымъ совѣтамъ вашимъ, которыми вы надѣляете насъ такъ щедро. Благодаримъ за все! Теперь, вы знаете уже, что юный Фортинбрасъ, пренебрегая достоинствомъ и силой нашей, расчитываетъ, что, со смертью нашего блаженной памяти брата, государство разстроено и пришло въ упадокъ, Увлекаемый этой надеждой и корыстью, онъ шлетъ настойчиво къ намъ пословъ, и требуетъ возврата тѣхъ земель, которыя уступлены на законномъ основаніи его отцомъ нашему храброму брату. Вотъ что знаемъ мы объ немъ. Скажу теперь объ нашихъ планахъ и о цѣли настоящаго собранія. Дѣло вотъ въ чемъ: мы шлемъ письмо къ Норвежцу, къ дядѣ юнаго Фортинбраса, слабому, больному, едва-ли знающему о планахъ племянника, чтобы онъ остановилъ дальнѣйшее его движеніе, тѣмъ болѣе, что наборъ людей и содержаніе войска производятся въ его земляхъ. А потому посылаемъ васъ, храбрый Вольтимандъ, и васъ, Корнелій, съ поклономъ къ старому Норвежцу; уполномочиваемъ васъ вести переговоры съ королемъ, но не далѣе тѣхъ предѣловъ, которые изложены здѣсь въ этомъ документѣ. Прощайте, поспѣшите, какъ можно скорѣе.

Корнелій и Вольтимандъ. Теперь, какъ и всегда, мы поспѣшимъ на сколько это будетъ возможно.

Королъ. Въ этомъ мы не сомнѣваемся. Всего хорошаго въ пути сердечно вамъ желаемъ.

(Вольтимандъ и Корнелій уходятъ.)

Ну, Лаэртъ, что скажете вы теперь? Вы, кажется, о чемъ-то просили: что это такое было, Лаэртъ? Дѣльно вы все можете сказать Датчанину и не будете даромъ словъ терять. Просите. Развѣ я вамъ отказывалъ когда нибудь, не ожидая даже просьбы? Не столько голова родная сердцу, рука не можетъ быть болѣе услужлива устамъ, сколько датскій престолъ благосклоненъ къ твоему отцу. Чего желаешь ты, Лаэртъ?

Лаэртъ. Ваше Величество, позволенія возвратиться во Францію, откуда я, хотя охотно, явился въ Данію исполнить долгъ при торжествѣ; коронованія, но теперь мои чувства и мечты снова стремятся къ Франціи и ожидаютъ только вашего милостиваго разрѣшенія.

Король. Позволяетъ-ли вамъ отецъ? Что скажетъ Полоній?

Полоній. Государь, настойчивыми просьбами онъ вынудилъ у меня позволеніе, и я, наконецъ, къ своему почти противу воли данному, согласію, приложилъ печать. И я прошу, позвольте, Ваше Величество, пусть ѣдетъ.

Король. Пользуйся-же благопріятной минутой: время твое и наслаждайся твоими дарованіями въ волю. А теперь, мой племянникъ Гамлетъ и мой сынъ —

Гамлетъ. (въ сторону) Больше, чѣмъ родственникъ, но менѣе всего другъ.

Король. Какъ, еще до сихъ поръ висятъ надъ вами тучи?

Гамлетъ. Нисколько; но, какъ сыну, мнѣ кажется солнце блещетъ слишкомъ ярко.

Королева. Брось уже, добрый Гамлетъ, мрачный цвѣтъ и посмотри на Данію веселымъ глазомъ. Не ищи постоянно съ опущенными рѣсницами благороднаго отца твоего. Ты знаешь, что это общій законъ для всѣхъ: что живетъ, должно умирать и стремиться отъ временнаго къ вѣчному.

Гамлетъ. Да, королева, это общій законъ.

Королева. Хорошо; почему же онъ кажется для тебя такимъ страннымъ?

Гамлетъ. Кажется, королева? Нѣтъ: есть; для меня «кажется» не имѣетъ никакого значенія. Ни мрачное покрывало, добрая матушка, ни общепринятая траурная одежда, ни глубокій вздохъ стѣсненнаго дыханія, ни потоки слезъ въ глазахъ, ни лице, поникнувшее долу, ни какая тоска и грусть, ничто не можетъ дать понятія обо мнѣ; все это только кажется: все это можно и съ играть. Но то, что больше всего, что кажется — ношу въ груди; остальное все — одно только украшеніе и нарядъ печали.

Король. Это прекрасно и дѣлаетъ честь твоему сердцу, Гамлетъ, что ты объ отцѣ такъ жалѣешь. Но ты знаешь, что и у отца твоего умеръ отецъ, у того тоже умеръ отецъ и, оставшійся въ живыхъ наслѣдникъ, долженъ, изъ дѣтскаго почтенія, надѣть на нѣкоторое время трауръ. Но упорно предаваться печали, это дѣло безбожнаго упрямства, скорбь не свойственная человѣку; указываетъ на волю непокорную небу, закоренѣлое сердце и мятежный духъ; показываетъ слабый и не совсѣмъ еще развитый умъ. О чемъ мы знаемъ, что оно не избѣжно, что оно обыкновенно, какъ одна изъ самыхъ обыкновенныхъ, осязаемыхъ чувствами, вещей: зачѣмъ-же такъ близко принимать ихъ къ сердцу? Полно-же! Это преступленіе противу неба, преступленіе противу мертвыхъ, преступленіе противу законовъ природы; противурѣчитъ въ высшей степени разсудку, котораго коренное ученіе — смерть отцевъ, и который вѣчно взываетъ отъ первой смерти до послѣдней: «это должно быть такъ». Мы просимъ, бросьте безполезное горе и считайте насъ своимъ отцомъ; пусть знаетъ свѣтъ, что вы всѣхъ ближе къ нашему престолу и что болѣе сильной любви къ сыну никакой отецъ имѣть не можетъ. Что-же касается того, что вы хотите отправиться обратно въ Виттенбергъ, въ университетъ, это въ высшей степени противно нашимъ желаніямъ. Мы убѣдительно васъ просимъ остаться здѣсь подъ кроткимъ блескомъ очей нашихъ, какъ первый нашъ придворный, племянникъ, сынъ.

Королева. Я надѣюсь, Гамлетъ, что ты не откажешь въ просьбѣ матери: пожалуста, останься съ нами, не уѣзжай въ Виттенбергъ.

Гамлетъ. Охотно повинуюсь вамъ, королева.

Король. Отлично; вотъ любезный и прекрасный отвѣтъ! Будьте, какъ мы сами въ Даніи! Пойдемъ, супруга! Эта добровольное и дружеское согласіе Гамлета развеселило сердце мое; и въ честь этого пусть сегодня громъ орудій возвѣщаетъ облакамъ о каждомъ веселомъ тостѣ, который провозглашаетъ Данія; когда-же король будетъ пить заздравный кубокъ, пусть загремятъ вмѣстѣ и небо и земля. — Пойдемъ.

(Король, королева, Лаэртъ и свита уходятъ).

Гамлетъ. О растопись, наконецъ, ты, слишкомъ крѣпкое мясо, исчезни и испарись, какъ роса! Или, если-бы Предвѣчный не установилъ законъ противъ самоубійства! О Боже, Боже! какимъ пошлымъ, ничтожнымъ и не пригоднымъ кажется мнѣ весь строй этого міра! Съ отвращеніемъ гляжу я на него! Это заглохшій садъ, въ которомъ выростаютъ сѣмена однѣхъ только сорныхъ и ядовитыхъ травъ. Нужно-же, чтобы случилось такъ? Два мѣсяца, какъ умеръ! — Нѣтъ, это много; и двухъ мѣсяцевъ нѣтъ еще; такой превосходный монархъ! въ сравненіи съ которымъ этотъ — все равно, что Сатиръ подлѣ Апполона; любившій мою мать такъ нѣжно, что кажется зефиръ небесный не смѣлъ-бы прикоснуться къ ея лицу. Небо и земля! Можно ли было думать? Она была такъ предана ему, что ея любви, казалось, и предѣла нѣтъ. Но въ одинъ лишь мѣсяцъ — я не въ состояніи представить себѣ этого! Слабость — имя твое, женщина! Въ какой нибудь короткій мѣсяцъ; прежде чѣмъ башмаки износились, въ которыхъ она шла за гробомъ моего отца, какъ Ніоба, вся въ слезахъ — она, да она; о небо! Звѣрь безчувственный скорбѣлъ-бы болѣе — обвѣнчена уже съ дядей; съ братомъ моего отца, который на него однако-же такъ похожъ, какъ я на Геркулеса: въ одинъ лишь мѣсяцъ! Прежде чѣмъ соль коварныхъ слезъ сбѣжала съ заплаканныхъ очей, она уже была женой другого! — О, какая подлая поспѣшность броситься такъ скоро на ложе, оскверненное кровосмѣшеніемъ! Это ничтожно, изъ этого добра не можетъ быть. Сердце чуть не разорвется! потому что языкъ говорить несмѣетъ.

Гораціо, Бернардо и Марцелло входятъ.

Гораціо. Да здравствуетъ Ваше Высочество!

Гамлетъ. (къ Гораціо) Я радъ, что васъ здѣсь вижу: Гораціо — если память мнѣ еще не измѣнила?

Гораціо. Онъ самый, принцъ, и всегда вашъ бѣдный и покорнѣйшій слуга.

Гамлетъ. Называйте меня своимъ добрымъ другомъ, замѣните первое названіе послѣднимъ. Что дѣлаете вы съ тѣхъ поръ, какъ пріѣхали изъ Виттенберга, Гораціо? (къ Марцелло) Марцелло?

Марцелло. Ваше Высочество —

Гамлетъ. Я очень радъ васъ видѣть. (къ Бернардо) Здравствуйте? (къ Гораціо) Серьезно, что привело васъ сюда изъ Виттенберга?

Гораціо. Праздношатательство, мой принцъ.

Гамлетъ. Пусть и врагъ этого объ васъ не скажетъ, вы никогда не въ состояніи убѣдить меня въ этомъ. Я знаю, что вы не любите жить праздно, Чѣмъ, однако-же, вы занимаетесь въ Гельзингерѣ? Вы еще здѣсь научитесь пьянствовать, пока уѣдете.

Гораціо. Я пріѣхалъ на погребеніе вашего отца.

Гамлетъ. Пожалуста, коллега, не издѣвайся надо мной; ты вѣрно пріѣхалъ на свадьбу моей матери.

Гораціо. Дѣйствительно, мой принцъ, она что-то скоро послѣ того случилась.

Гамлетъ. Экономія, Гораціо! Экономія! Печеніе погребальнаго пира пригодилось на закуску къ свадебному столу. Лучше-бы мнѣ на небесахъ встрѣтить злѣйшаго врага, чѣмъ пережить тотъ день, Гораціо! Мой отецъ — мнѣ представляется, что я какъ будто вижу моего отца.

Гораціо. Гдѣ, принцъ?

Гамлетъ. Въ глазахъ моего духа, Гораціо.

Гораціо. Я его когда-то видѣлъ, это былъ храбрый король

Гамлетъ. Это былъ настоящій мужъ, въ полномъ значеніи этого слова: подобнаго ему никогда не увижу.

Гораціо. Мой принцъ, я думаю, что я его видѣлъ прошлой ночи.

Гамлетъ. Видѣлъ, кого?

Гораціо. Мой принцъ, короля, вашего отца.

Гамлетъ. Короля, моего отца?

Гораціо. Успокойтесь и выслушайте внимательно, что я вамъ разскажу объ этомъ чудѣ, чему свидѣтелями были вотъ и они.

Гамлетъ. Ради самого Создателя, разсказывай!

Гораціо. Двѣ ночи сряду оба, Марцелло и Бернардо, стоя на часахъ, среди гробовой тишины, въ полночь, вотъ что видѣли: тѣнь, совершенно какъ вашъ отецъ, въ панцырѣ, вооруженная съ головы до ногъ, является передъ ними, идетъ мимо, медленно и величественно, трижды проходитъ передъ ихъ оцѣпенѣлыми отъ ужаса глазами и такъ близко, что чуть не задѣваетъ ихъ жезломъ; они-же, какъ-бы превратившись въ студень отъ страха, онѣмѣли и ничего не могли сказать. Съ ужасомъ, въ глубокой тайнѣ, они объ этомъ сообщили мнѣ. На третью ночь я былъ съ ними на стражѣ и тамъ, какъ они разсказывали, въ тоже время, въ томъ-же видѣ, буквально вѣрно, явилось привидѣніе. Я зналъ вашего отца, вотъ двѣ руки — онѣ не такъ похожи другъ на друга.

Гамлетъ. Гдѣ-же это было?

Марцелло. На террасѣ, гдѣ мы стояли на часахъ.

Гамлетъ. Вы ничего не говорили съ нимъ?

Гораціо. Напротивъ, принцъ; но оно не отвѣчало; въ одно время, казалось, оно подняло голову и сдѣлало движеніе, какъ будто-бы хотѣло говорить: какъ вдругъ запѣлъ пѣтухъ и, при этомъ крикѣ, оно быстро ускользнуло и исчезло изъ нашихъ глазъ.

Гамлетъ. Очень странно.

Гораціо. Клянусь жизнію, благородный принцъ, это правда; мы считали долгомъ нашимъ объ этомъ сообщить вамъ.

Гамлетъ. Это серьезное, серьезное дѣло, господа; оно начинаетъ меня тревожить. Вы сегодня на часахъ?

Всѣ. Да, Ваше Высочество.

Гамлетъ. Въ панцырѣ, говорите вы?

Всѣ. Въ панцырѣ, Ваше Высочество.

Гамлетъ. Съ головы до ногъ?

Всѣ. Съ головы до ногъ.

Гамлетъ. Не видѣли вы лица его?

Гораціо. Напротивъ, шлемъ былъ поднятъ.

Гамлеть. Какъ-же выглядѣлъ онъ, мрачнымъ?

Гораціо. Его лице выражало скорѣе страданіе, чѣмъ гнѣвъ.

Гамлетъ. Блѣдный или красный?

Гораціо. Чрезвычайно блѣдный.

Гамлетъ. Глаза его смотрѣли на васъ?

Гораціо. Очень пристально.

Гамлетъ. Какъ жаль, что я при этомъ не былъ.

Гораціо. Вы бы навѣрно пришли въ ужасъ.

Гамлетъ. Очень можетъ быть, очень можетъ быть. И долго оно оставалось?

Гораціо. Сотню можно насчитать, не торопясь.

Марцелло и Бернардо. Дольше, дольше.

Гораціо. Когда я видѣлъ, это продолжалось не болѣе,

Гамлетъ. Съ сѣдою бородой, не такъ-ли?

Гораціо. Какую онъ носилъ при жизни — черная съ просѣдью.

Гамлетъ. Сегодня я буду самъ на часахъ; можетъ быть оно снова придетъ,

Гораціо. По всей вѣроятности.

Гамлетъ. Если оно явится въ образѣ моего благороднаго отца, я буду говорить къ нему, хотя бы самъ адъ поднялся и заставилъ меня молчать. Я прошу васъ всѣхъ: если вы до сихъ поръ ни кому не говорили объ явленіи, то и впредь сохраните эту тайну крѣпко; и, чтобы ни случилось ночью, знайте все про себя, но никому ни слова. За вашу любовь я не останусь у васъ въ долгу. Затѣмъ, прощайте! Между одиннадцатью и двѣнадцатью я прійду къ вамъ на террасу.

Всѣ. Къ услугамъ Вашего Высочества.

Гамлетъ. Вмѣсто услугъ, любите меня такъ, какъ я васъ люблю. И такъ, прощайте!

(Гораціо, Марцелло и Бернардо уходятъ).

Гамлетъ. (одинъ) Духъ моего отца въ оружіи? Это не даромъ: я предчувствую какую нибудь гнусную продѣлку. Какъ-бы скорѣе ночь! А пока, будь покойна, душа моя! Подлыя дѣла, прикрой ихъ хоть шаръ земной, сами собой всплывутъ на верхъ. (уходитъ).

Лаэртъ и Офелія входятъ.

Лаэртъ. Мои вещи уже на кораблѣ. Прощай! И, когда будетъ благопріятный случай, не спи, сестра, и напиши объ себѣ.

Офелія. Можешь-ли ты въ этомъ сомнѣваться?

Лаэртъ. Что-же касается Гамлета и его любовныхъ пустячковъ, считай это мимолетнымъ настроеніемъ духа, броженіемъ крови, это фіялка еще въ цвѣтущей порѣ молодости, рано созрѣвшая, не постоянная, мила, но не прочна, ароматъ и удовольствіе одной минуты — не болѣе.

Офелія. Не болѣе?

Лаэртъ. Иначе и не смотри на это! Природа стремится къ развитію не только величія и страстныхъ желаній нашего тѣла, но, вмѣстѣ съ этимъ храмомъ, быстро растутъ и внутреннія стремленія души и духа. Онъ, можетъ быть, тебя и любитъ: до сихъ поръ обманъ и коварство не оскверняютъ чистоты его намѣреній, но опасность въ томъ, что онъ не можетъ располагать собой. Онъ болѣе, чѣмъ кто другой, долженъ подчиняться судьбѣ своего рожденія. Онъ не можетъ, какъ обыкновенные люди, сдѣлать по волѣ своей выборъ потому, что отъ его выбора зависитъ безопасность и счастіе цѣлаго государства. Онъ самъ находится въ зависимости отъ согласія того политическаго тѣла, въ главѣ котораго стоитъ. Если онъ, какъ говоритъ теперь, и любитъ тебя, разсуди сама хорошенько, на сколько этому можно вѣрить, и можетъ ли онъ располагать словомъ и дѣломъ, въ виду основныхъ законовъ, которые требуютъ для браковъ царственныхъ особъ согласія Даніи. Подумай, какъ можетъ пострадать честь твоя, если ты будешь внимать слишкомъ довѣрчиво его пѣснямъ — утеряешь сердце и невинность. Страшись этого, Офелія! страшись этого, дорогая сестра, скрой свои чувства далеко отъ соблазна страстей: самая цѣломудренная дѣвица нескромна тогда даже, когда передъ луной обнажаетъ прелести свои. Сама добродѣтель не властна противу козней! Червь подтачиваетъ вешнее дитя прежде, чѣмъ распустится цвѣтокъ и для самой ранней и свѣжей, какъ роса, юности, ядовитое дыханіе самое опасное. Будь же осторожна! Страхъ — это безопасность наша. И, безъ врага, наша юность полна внутреннихъ волненій.

Офелія. Достоинство такого прекраснаго наставленія я сохраню, какъ стража, въ груди моей; однако-же, любезный братъ, не поступай и ты подобно лицемѣру-проповѣднику, который указываетъ другимъ тернистый путь къ спасенію, а самъ, какъ наглый и пошлый сластолюбецъ, идетъ по цвѣтистой дорогѣ порока и издѣвается надъ собственнымъ своимъ совѣтомъ.

Лаэртъ. О, этого не бойся! Однако мнѣ уже давно пора, — но вотъ отецъ идетъ.

Полоній входитъ.

Лаэртъ. Еще разъ благословеніе и еще разъ благополучіе мнѣ въ пути: случай предстоитъ удобный, еще разъ сказать: прости.

Полоній. Еще здѣсь, Лаэртъ? Ай, ай! На бортъ, на бортъ! уже попутный вѣтеръ надуваетъ парусъ и тамъ тебя зовутъ. Вотъ тебѣ мое благословеніе —

(кладетъ руку па голову Лаэрта).

и эти правила твердо помни: не говори все, что знаешь; ничего не дѣлай, необсудивши, какъ слѣдуетъ. Будь веселъ, но никогда не пошлъ. Испытаннаго друга прижми къ сердцу желѣзными цѣпями. Не позволяй себѣ жать руку первому встрѣчному. Берегись заводить ссору; когда-же это необходимо, поступи такъ, чтобы врагъ тебя боялся, Выслушивай всякаго, но не всякому разсказывай; принимай отъ всѣхъ совѣты, но сохраняй свое мнѣніе. Носи одежду дорогую, какую позволяетъ тебѣ карманъ, но не вычурную, богатую, но не пеструю: одежда часто объясняетъ человѣка. Ты ѣдешь во Францію, гдѣ любятъ щеголять одеждой и люди высшаго класса, отличаются изящными манерами и знаютъ въ этомъ толкъ. Не дѣлай долговъ, но не давай и въ займы; себя или друга погубить этимъ легко: долги ведутъ къ разоренію. Но прежде всего, будь вѣренъ самому себѣ, изъ этого вытекаетъ, какъ день изъ ночи, то, что никто въ тебѣ никогда не ошибется. Прощай! мое благословеніе да содѣйствуетъ тебѣ во всемъ!

Лаэртъ. Остаюсь съ глубочайшимъ уваженіемъ къ вамъ, батюшка.

Полоній. Тебѣ нужно спѣшить; иди, тебя ожидаютъ слуги твои.

Лаэртъ. Прощай, Офелія, и помни то, что я тебѣ сказалъ!

Офелія. Это останется въ памяти моей подъ крѣпкимъ замкомъ, а ты самъ возьми ключь отъ него.

Лаэртъ. (къ отцу и сестрѣ). Прощайте! (уходитъ).

Полоній. Что это такое, Офелія; о чемъ онъ тебѣ говорилъ?

Офелія. Если позволите, о принцѣ Гамлетѣ рѣчь была.

Полоній. Да, легокъ на поминѣ! Я слышу, что онъ съ нѣкоторыхъ поръ очень часто проводитъ съ тобою время и что ты сама въ обращеніи съ нимъ свободна и даже слишкомъ, можетъ быть, любезна. Если это такъ — какъ говорятъ, хотя только для того, чтобы меня предостеречь — я долженъ тебѣ сказать, что ты хорошо не понимаешь сама себя, какъ прилично это моей дочери и твоей дѣвичьей чести. Что такое между вами? скажи мнѣ правду!

Офелія. Не такъ давно и не разъ онъ сдѣлалъ мнѣ признаніе въ склонности своей.

Полоній. Вотъ какъ, склонность! Ты говоришь, какъ ребенокъ, неопытный въ такихъ щекотливыхъ дѣлахъ. И ты вѣришь этимъ признаніямъ, какъ ты ихъ называешь?

Офелія. Я не знаю, батюшка, что я должна думать?

Полоній. Такъ слушай-же: думай, что ты дурочка, что ты приняла его признанія за чистую монету, которая не имѣетъ никакой цѣны. Нѣтъ, веди себя умнѣе, въ противномъ случаѣ твоя глупость (чтобы не говорить по пустому) можетъ кончиться твоимъ позоромъ.

Офелія. Онъ настойчиво увѣрялъ меня въ своей любви, какъ того требуетъ приличіе и честь.

Полоній. Да, мало чего, что ты называешь это приличіемъ: вотъ выдумала что!

Офелія. И въ словахъ своихъ клялся небомъ и всѣми святыми, мой милый батюшка.

Полоній. Да, силки на куропатокъ! Я уже знаю, когда кровь кипитъ, какъ легко языкъ расточаетъ клятвы. Этотъ пламень, дочь моя — болѣе блестящій, чѣмъ согрѣвающій и гаснущій уже въ самомъ обѣщаніи — не принимай за огонь. Съ этой минуты, будь поскупѣе на эти невинныя свиданія; цѣни себя по больше и не будь готова являться на всякое востребованіе. Что-же касается лично къ принцу Гамлету, вѣрь ему такъ: онъ еще молодъ и что позволено ему, то не можетъ быть позволено тебѣ. Однимъ словомъ, Офелія, не вѣрь его клятвамъ: ибо они обманъ, не то, чѣмъ кажутся по наружности; это не больше, какъ заступники порочныхъ покушеній, которые поддѣлываются подъ благочестивые и священные обѣты для того, чтобы лучше обольстить. Разъ на всегда: ты должна тотчасъ распорядиться такъ, чтобы не убивать, по обыкновенію, время на разговоры съ принцемъ Гамлетомъ. Берегись, я тебѣ говорю; теперь ступай своей дорогой!

Офелія. Слушаю, батюшка. (оба уходятъ).

Терраса.

Гамлетъ, Гораціо и Марцелло входятъ.

Гамлетъ. Какой рѣзкій вѣтеръ и холодъ не стерпимый.

Гораціо. Да, вѣтеръ пронзительный.

Гамлетъ. Который часъ?

Гораціо. Я думаю, скоро двѣнадцать.

Марцелло. Двѣнадцать уже пробило.

Гораціо. Въ самомъ дѣлѣ? Я не слышалъ; наступаетъ, значитъ время, когда обыкновенно проходитъ духъ.

(Трубы и залпы изъ орудій слышны за сценой).

Что это значитъ, принцъ?

Гамлетъ. Король кутитъ всю ночь, напившись до пьяна, какъ бѣшенный пляшетъ, и когда наливаетъ онъ рейнвейнъ и поднимаетъ тостъ, трубы и литавры торжественно гремятъ.

Гораціо. Это такой обычай?

Гамлетъ. Ну да; но по моему мнѣнію (хотя я здѣсь родился и воспитанъ такъ) этотъ обычай нужно-бы скорѣе бросить, чѣмъ слѣдовать ему. Наши оргіи прославили насъ во всѣхъ странахъ свѣта, насъ бранятъ и обзываютъ пьяницами; и дѣйствительно, эта страсть кладетъ позоръ на всѣ наши славныя и блестящія дѣла. Такая участь постигаетъ часто и отдѣльныхъ людей. Вслѣдствіе-ли врожденныхъ недостатковъ, которые ихъ позорятъ (хотя безвинно, потому что въ рожденіи своемъ никто не виноватъ), вслѣдствіе-ли слишкомъ горячей крови, которая переступаетъ предѣлы разсудка, или вслѣдствіе пороковъ, пріобрѣтенныхъ привычкой, которая часто покрываетъ ржавчиной блескъ благородныхъ нравовъ — людей этихъ, говорю, заклейменныхъ самой какъ-бы природой, пусть будутъ добродѣтели ихъ чисты, какъ милосердіе неба и такъ много, сколько человѣкъ только можетъ ихъ имѣть — молва не пощадитъ и одинъ порокъ покроетъ все заразой; такъ, гранъ дурного увлекаетъ вѣсъ всѣхъ благородныхъ достоинствъ въ собственный свой позоръ.

Духъ входитъ вооруженный.

Гораціо. Смотрите, принцъ; оно идетъ.

Гамлетъ. О, ангелы и духи безсмертнаго Бога, помогите!

(онъ стоитъ минуту, онѣмѣвши отъ ужаса).

Духъ-ли ты блаженный, или діяволъ; приносишь-ли эфиръ небесный, илъ адскій паръ; коварны, или добры замыслы твои: приходишь ты въ такомъ непостижимомъ видѣ, но я буду говорить къ тебѣ; зову тебя Гамлетомъ, государемъ, отцемъ, королемъ Даніи: о, дай отвѣтъ! Пусть не погибну я въ слѣпомъ не знаніи! Напротивъ, скажи: зачѣмъ твои благочестивыя кости, принятыя въ царство смерти, расторгли саванъ гробовой? Зачѣмъ могила, въ которую ты опущенъ съ миромъ, раскрывши мраморную челюсть, выбрасываетъ теперь тебя? Чѣмъ объяснить себѣ, что ты, мертвецъ, закованный въ броню, вновь посѣщаешь лунное сіяніе и наполняешь тревогой ночи; зачѣмъ приводишь насъ, слѣпцовъ природы, въ такой невыразимый ужасъ, что набѣгаютъ мысли, которыхъ душа постичь не можетъ? Зачѣмъ? Скажи! Что должны мы дѣлать?

(Духъ зоветъ рукой Гамлета).

Гораціо. Оно зоветъ васъ идти за нимъ, какъ будто хочетъ наединѣ сообщить вамъ что-то.

Марцелло. Смотрите, какъ дружески оно зоветъ васъ куда-то въ даль, но не ходите съ нимъ!

Гораціо. Не ходите, ни въ какомъ случаѣ.

Гамлетъ. Оно не хочетъ говорить: такъ я пойду за нимъ.

Гораціо. Не дѣлайте этого, принцъ!

Гамлетъ. Чего-же тутъ бояться? Жизнь свою цѣню я менѣе булавки, а душѣ что можетъ оно сдѣлать, когда она такая-же безсмертная, какъ оно само? Оно опять зоветъ, я пойду за нимъ.

Гораціо. А если оно васъ манитъ въ морскую бездну, принцъ, можетъ быть на грозную вершину той скалы, что виситъ надъ морской пучиной? И тамъ, принявши какой нибудь ужасный образъ, лишитъ разсудокъ силы и повергнетъ васъ въ безуміе? Подумайте! Мѣсто само собой наводитъ призраки отчаянія, когда глядишь оттуда въ морскую пропасть и слышишь ревъ бушующей волны.

Гамлетъ. Оно все машетъ рукой. (къ Духу) Иди! я за тобой.

Марцелло. (удерживая Гамлета) Не ходите, принцъ!

Гамлетъ. Прочь руки!

Гораціо. Послушайте насъ, не ходите.

Гамлетъ. Судьба моя зоветъ и напрягаетъ малѣйшій нервъ, какъ жилы немейскаго льва.

(Духъ машетъ.)

Оно машетъ снова: пустите, Ради Бога! (вырывается.) Я въ духа превращу того, кто вздумаетъ меня держать! Прочь, говорю! (къ духу.) Иди же впередъ! я слѣдую за тобой.

(Духъ и Гамлетъ уходятъ.)

Гораціо. Онъ совсѣмъ ума лишился.

Марцелло. Пойдемъ за нимъ! Намъ не слѣдовало-бы его слушать.