Официальная Турция в лицах

ОФИЦИАЛЬНАЯ ТУРЦИЯ В ЛИЦАХ

Stambul und das moderne Tuerkenthum. Politische, sociale und biographische Bilder, von einem Osmanen. Leipz. 1877.

Два года тому назад нам довелось провести некоторое время в Константинополе и сделать наблюдения над общественным бытом его османского населения (См. в «Вестнике Европы», авг. и сент. 1876, статья: «Турецкая цивилизация»). С тех пор, как говорится, много воды утекло; России пришлось стать лицом к лицу с теми самыми турками, которые нам казались каким-то отребьем мира, жалким исчадием человеческого рода. Теперь, когда эти самые турки показали себя не только отчаянными воителями, но и вооруженными превосходным оружием, ловко им управляющими, выставили замечательных полководцев, доказали полную самоотверженность — мы можем впасть в другую крайность, или во всяком случае не там искать причины испытанных нами явлений, где она находится в действительности. Изучение дела и критическое отношение к нему — вот что более всего необходимо в настоящую минуту.

Настоящая война расплодила за границею целую массу всяческих книг, книжек и книжонок, по так называемому восточному вопросу; как прежде, так и теперь, когда факты, по-видимому, на лицо, мы находим далеко неодинаковые воззрения на некоторые, тесно связанные с исламом, учреждения и в этих кружках внедряют свое тлетворное влияние, так что, можно сказать, абсолютное отсутствие нравственных и физических потребностей в этих людях распространяет вокруг себя какую-то пустыню, которая просто невыносима для европейца.

План самой книги очень прост: это — род биографий государственных и общественных деятелей Турции, около которых сгруппированы знаменательные факты из разных сторон жизни и быта этого государства за последние пятнадцать лет. Такой план частью зависит от отрывочного порядка наблюдений автора, отчасти же обуславливается, думаем мы, самым свойством предмета. Государственно-общественный строй оттоманской Порты таков, что в ней все дела внутренней и внешней политики направляются и обусловливаются теми или другими взаимными отношениями отдельных личностей — деспота-султана к ближайшим исполнителям его воли, разным пашам, беям, а этих последних друг к другу и к своим клевретам; народные же интересы тут совершенно подавлены и вытеснены личными происками олигархов. С другой стороны, может быть, спешность работы была причиною того, что у автора факты не всегда плотно сгруппированы, и потому мы позволим себе не стесняться рамками самой книги в своем собственном изложении. Мы также оставляем в стороне сведения и рассуждения автора касательно былого прошлого Турции; притом эта сторона составляет самую слабую и всего менее интересную часть книги; остановимся более всего, по выражению самого автора, на «изображении различных стремлений и тенденций, которыми характеризовались в последние 15 лет разные отрасли управления Турции и его функций, так как я, т. е. автор, в течении целого царствования был очевидцем судеб, постигавших эту страну».

I.

Султан Абду-ль-Азиз, пока был еще только наследником, сидел у брата взаперти в своем гареме и коротал время в обществе своей единственной жены да разных дервишей, мулл, ходжей и т. п. фанатической толпы: соприкосновение с европейскими элементами столицы для него было недоступно, ибо против этого братом его были приняты самые строгие меры. И вот, в такой-то обстановке готовился новый султан со всеми доблестями истого правоверного турка: Абду-ль-Азиз не пил тогда не только пива, но даже кофе, не курил табаку; был крайне расчетлив в своих расходах и порицал расточительность своего брата. От него все, и мусульмане, и христиане, чаяли много для блага государства; но оказалось, что новый султан имел совершенно особый идеал возрождения своего государства: он мечтал о возвращении Турции к ее прежнему блеску и могуществу и приведении ее в такое состояние, чтобы снова заставить трепетать перед нею Вену и даже, пожалуй, распустить победоносное знамя свое перед Парижем, Лондоном в Петербургом. Ненависть свою к Европе он не в силах был побороть даже и для виду, во требований этикета, во время своего шествия в мечеть Эюба на препоясание мечом; проезжая мимо палатки, нарочито устроенной для дипломатического корпуса, он намеренно повернулся к ней спиною и уставил глава куда-то в неопределенное пространство, сделав вид, что он что-то такое пристально разглядеть хотел. К этому принципу, руководившему действиями Абду-ль-Азиза, т. е. к его ненависти против всей Европы и христианства, присоединялись еще два не менее крупных мотива, а именно — скряжничество и жадность к деньгам и намерение изменить систему престолонаследия в пользу своего старшего сына.

В этих видах он прежде всего принялся за преобразование своих военных сил; но оно состояло лишь в том, что он переменил мундир и не обращал при этом никакого внимания на дисциплину; увеличивал с каждым годом панцырный флот и не помышлял об образовании способных моряков. Как истый турок, он уволил множество поляков, венгерцев, итальянцев и даже русских (?) офицеров, которых до него было очень много в турецкой армии. И вот, когда первый опыт показать величие оттоманской державы сделан был над Черной-Горою, то оказалось, что маленький князек маленькой нации не только не был побежден, но еще сам нанес несколько поражений турецкому войску, и это страшно раздражало Абду-ль-Азиза. Полагая всю силу свою в войске, он не имел ни малейшего представления о том, что главное основание прочности государства заключается в его экономическом развитии; он считал Турцию каким-то неистощимым мешком и не думал заботиться ни о земледелии, ни о промышленности, ни о торговле, и т. п. К этому еще присоединилась страсть султана к мотовству и роскоши, которую он прежде, бывши на-следником, порицал в своем брате: ставши султаном, он вошел во вкус сладкой жизни ж скоро покончил с своим прежним аскетизмом; менее чем в пятнадцать лет дворцовый бюджет с 10 миллионов лир возрос до 20 миллионов. Отсюда начинается та расточительная финансовая система, которая довела Турцию до банкротства: все министры финансов только и хлопотали, что об увеличении налогов, о выпуске бумажных денег, да о заграничных займах. Невежественные и низкие журналисты до небес превозносили все эти меры, и сами друг перед другом спешили с предложениями разных проектов тех или других налогов и сулили от них горы доходов государству. И вот, из всего этого получилось беспримерное в истории явление: государство, 25 лет тому назад не имевшее ни копейки долгу, с богатейшею и плодороднейшею территорией, в 20 лет проведенных им в мире и спокойствии, наделало долгов в 5—6 миллиардов франков и объявило себя несостоятельным!

Заветная мечта — упрочить престол за своим потомством, также повела Абду-ль-Азиза ко многим мероприятиям как во внутренней, так и во внешней политике. Деятельным помощником ему в этом была его мать, или как ее называют по-турецки, валидэ. Известно, что для устранения династических несогласий, у оттоманской династии существует четыре традиционных правила: 1) старший в мужском поколении занимает трон; 2) прочие члены султанской фамилии не вступают в законный брак, чтобы не образовывалось побочных линий; 3) принцессы выдаются замуж за любимцев из подданных, и 4) султан при вступлении своем на престол должен умерщвлять своих братьев. И вот, на последний-то пункт, несоблюденный впервые Абду-ль-Меджидом, и указывала валидэ в особом рескрипте, данном в декабре 1874 года, существование которого тщетно отрицали в свое время турко-фильские сотрудники газеты «Kolnische Zeitung». Но Мурад-эфенди, нынешний экс-султан, держал себя так осторожно, что ему удалось избегнуть кровавой участи, которой он подвергался с своими братьями по 4-му пункту. Тем не менее султан опасался его, и когда ездил в 1867 году за границу, то и его возил с собою.

Но как бы султан ни был неограничен в своих действиях, все-таки в таких важных делах, как перемена престолонаследия, ему приходилось бороться с традициею целого народа, и потому, ему нужны были помощники в ряду главных государственных деятелей. С этой точки зрения для нас должно стать совершенно ясно все значение в ходе турецкого управления отдельных личностей, облеченных более или менее обширными полномочиями, из которых больше всех фигурировали Фуад-паша, Аали-паша и Махмуд-Неднм-паша.

Фуад-паша и Аали-паша были бы не прочь сослужить службу султану, но, как умные люди, они понимали всю опасность такого шага, и потому с ловкостью дипломатов извивались, и с тем умерли, что не угодили ему. Мечтою Абду-ль-Азиза ловко воспользовался вице-король египетский, и, притворившись готовым на все услуги пособником, выхлопотал в 1865 году у султана утверждение власти за своим потомством и некоторые другие уступки. Оба вышеупомянутые визиря бесспорно были люди весьма талантливые, чтобы не сказать более, и умели обуздывать дикие порывы своего повелители. Так, про Фуад-пашу рассказывают, что он однажды сказал султану: «Государь, вы совершенно правы, что не любите христиан но об этом не надо говорить». Но н тот и другой были односторонни и имели свои слабые стороны, сильно вредившие делу. Фуад-паша, напр., ничего не смыслил в финансах, а между тем постоянно вмешивался в хозяйственное управление государства, так что Турция обязана своим банкротством главным образом этому великому мужу. Так, он ввел налог на соль, и с тех пор начались постоянные эпизоотии; скотоводство пришло в упадок, а с ним упало н производство шерстяных изделий, как, напр., выделывание ковров и т. п. Шелководство и шелковая мануфактура, составлявшие прежде источник богатства для многих мало-азийских провинций, обложены были такими безумными пошлинами, что повсюду пришли в совершенный застой. На все, на все сделаны были непомерные налоги; некоторые мудрые прожектеры предлагали было обратить даже продажу хлеба и мяса в монополию; но только фиаско с монополией табаку удержало от этой нелепой меры. Откупщик десятинной подати и пошлин, ростовщики, в союзе с бессовестными чиновниками, сдирали последнюю шкуру с крестьянина; тюрьмы наполнились массою несостоятельных должников, дошедших до 40,000 человек; большею частью все это были люди, за которыми числились государственные недоимки. Двор между тем самым бессовестным образом пожирал все, что только выжималось из страны. Присылавшиеся из провинций суммы адъютанты султана везли прямо к нему. Крупповские пушки и подарки г-же Крупп, которые будто бы заказывались на собственные деньги султана и валидэ, в действительности относились на счет артиллерийского управления. Даже 6 октября 1876 года, когда государство объявило себя банкротом, султан потребовал полной уплаты по купонам принадлежавших ему консолей.

Ааля-паша был человек менее способный, чем Фуад, но обстоятельнее и основательнее его, и, пожалуй, еще больше имел влияния на султана. Что он знал цену деньгам и любил их, доказательством этому служит оставшееся. после его смерти состояние в 1,5 миллиона лир, около 11-ти миллионов рублей. Но вся его деятельность точно также, главным образом, сосредотачивалась на иностранной политике, в которой он держался Талейрановской системы. Главную его слабость составляла "боязнь конкуренции, вследствие чего он всячески старался оттеснять, елико возможно, от государственных дел всех мало-мальски способных и талантливых людей; на экономический же быт вверенной их управлению страны оба они не оказывали, да и не могли оказывать, благотворного влияния: все их мероприятия в этом отношении, может быть, и благонамеренные, ничего не принесли, кроме вреда. Но вот выступил на сцену после них Махмуд-Недим-паша, которого можно назвать экономом в самом тесном смысле этого слова. Он полагал, что материальное благополучие государства можно упрочить самым простым способом: стоит только сократить до последней степени штаты чиновников, да и остальным, по мере возможности, или не платить ничего, или затягивать уплату на самые неопределенные сроки. Султан держался за Махмуда потому, что он подавал ему виды на осуществление плана о престолонаследии. Сам же Махмуд, по мнению автора, был орудием генерала Игнатьева, который, будто бы, один из всех дипломатов исполнял свою обязанность как следует, деятельно работая в интересах своего государства. Но вернее, что Махмуд, как и вообще все государственные мужи Турции, имел в виду не султана с его планами, ни генерала Игнатьева с его дипломатическими ходами, а свой собственный карман: так оно, по крайней мере, выходит из всех действий этого министра. Например, с учредителей компании конно-железных дорог в Константинополе он взял взятку в 35,000 лир; с учредителей австро-оттоманского банка — 40,000 лир. Bсе эти предприятия устраивались помимо совета министров. Из-за этого потом возникли было распри между директором оттоманского банка, г. Тубини, и английским банкиром Мертоном. Последний взыскивал с Тубини половинную часть из полученных им 100,000 лир, как благодарность за устройство займа. Это было 18-го июля 1873 года. Французское посольство, как ближайшее начальство г-на Тубини, отказало истцу, с полною откровенностью заявивши, что г. Мертон за «комиссию» уже получил 20,000 лир, а что спорные 100,000 лир вовсе не есть комиссионная плата, а просто на просто pat de siп, или «взятка», н что истец и ответчик оба одинаково не имели на эти деньги никакого законного права.

Главным предметом экономической деятельности Махмуда было сокращение штатов и урезывание жалованья чиновников, но, разумеется, вовсе не с целью употребить сбереженные таким путем средства на другие какие-нибудь существенные нужды государства, а положить их в свой собственный карман. Из Эдхема-паши, Джевдет-паши, Сафвет-паши и Шани-паши составилась под громким титулом «комиссии реформ» проскрипционная комиссия, которая еженедельно представляла верховному визирю списки подлежащих отрешению чиновников. Увольняли всех, виновных и невиновных; придирались ко всякому случаю; ябедничеству и доносам дан был самый широкий простор. Правда, что между исключенными из службы чиновниками было много и бесполезных людей, не мало было отъявленных мошенников, но зауряд с такими личностями увольнялись люди, 15, 20, 25 и даже 30—40 лет состоявшие на службе, которые если и не отличались образцовыми знаниями и добросовестностью, то, по крайней мере, были полезны своим практическим навыком в ведении дел. На обязанности той же комиссии было давать другие назначения оставшимся без хлеба чиновникам; но она делала заштатным такие предложения, что те поневоле отказывались; например, судье предлагали должность писца где-нибудь в отдаленном провинциальном захолустье; переводчику предлагали место на каком-нибудь пустынном дунайском островке, где свирепствовали лихорадки, и с окладом вчетверо меньшим против того, какой он получал прежде, и т. д. Само собою разумеется, что подобное бесцеремонное сокращение штатов не могло не отозваться на ходе дел во всех управлениях, которых коснулась реформаторская деятельность Махмуда. Но особенно это обнаружилось в телеграфном ведомстве, когда, в июле 1872 г., на разных телеграфных станциях столицы и обоих предместий подана была масса депеш от имени различных банкирских домов, которыми поручались корреспондентам этих домов в Париже, Лондоне и т. д. громадные фондовые операции. Корреспонденты вообразили, что тут какая-нибудь ошибка, и спросили по телеграфу, точно ли сделаны были такие небывалые заказы, и что же вышло? Оказалось, что шайка мошенников устроила эту мистификацию для эксплуатирования публики, воспользовавшись невежеством нового, удешевленного служебного персонала, — расследования же не привели ни к какому результату, потому что телеграфные чиновники не в состоянии были надлежащим образом разобрать подписей на поданных им телеграммах.

Тот же мотив экономии руководил министерством Махмуда и в плутовской разверстке почтовой пересылочной платы в январе 1872 года, которая официально провозглашена была понижением, а в действительности почтовая плата была повышена, как это явствует из приводимых автором вычислений.

Не лучше велось дело и с путями сообщения, которые, как известно, имеют такое громадное значение в экономическом быту всех стран «Турецкая раса, — говорит наш автор, — кажется, не имеет никакого понятия о пользе шоссе, железных дорог, каналов и других средствах сообщения. Пренебрежение турок к таким предприятиям я заметил во всех классах народонаселения, даже у купцов, фабрикантов и земледельцев. Только в последние два года я заметил, что в некоторых интеллигентных головах чиновников министерства общественных работ стала мелькать смутная идея об этом: они внешним чутьем заметили увеличение народонаселения и его благосостояния в местностях, лежащих близ железных дорог, хотя никак еще не могут попять, чему надо приписать это увеличение. Свойственное этой расе отвращение от хороших средств сообщения в высших кружках оправдывается таким соображением: что, мол, хорошие дороги облег-чают вторжение неприятельских армий». И вот почему даже до сих пор турецкое правительство не решило вопроса о соединении румелийских дорог с европейскою сетью, из-за чего оно не остановилось бы даже и перед разрывом с Австрией. Вот почему проектированное еще в 1847 году шоссе из Трапезунта к персидской границе проведено всего на расстояние ружейного выстрела, да так и брошено. Дело это поручено было Исмаил-паше, который из раба, принадлежавшего смирнскому погонщику ослов, благодаря своему искусству совершать операцию обрезания, чему он обучился у одного цирульника, возвысился сперва в звание главного придворного медика, еще при султане Абду-ль-Меджиде. Когда, в 1847 г., умер ребенок султанского гарема, которого он лечил, его уволили и предложив место губернатора в Янине; но он отказался, и его сделали министром общественных работ. В это-то время в вздумали проложить шоссе из Трапезунта через Эрзерум в Баязид к персидской границе, для какой цели взяли 12 миллионов пиастров из фонда софийской мечети и вручили их Исмаил-паше. По этому случаю дан был пышный обед, на котором присутствовала вся городская знать и иностранные консулы Трапезунта. Затем, окрестные жители согнаны были на работы с платою по 3 пиастра в день с прокормом; дорогу довели до подошвы горы Баз, и этим закончилось предприятие. Исмаил-паша, quasi re bene gestа, благополучно вернулся назад, а о 12-ти миллионах ни слуху, ни духу до сего времени. Вследствие этого, еще 25 лет тому назад бывший в цветущем положении Трапезунт мало по малу сделался незначительною деревнею. Вот почему также шоссе от моря до мануфактурного города Бруссы, всего на шестичасовом расстоянии, не могло быть окончено в продолжении целых 12-ти лет; да и теперь-то оно годно для путешествия разве одних только самоубийц. Вот почему железная дорога от моря до Бруссы еще прежде, чем была окончена, потребовала громадного ремонта. Вот почему и новый мост между Стамбулом и Галатою целые 9 лет не может окончиться, а многие обрывки его, на которые еще не ступала ни одна нога человеческая, уже починяются. Когда, в 1862 году, Мюниф-эфенди, нынешний министр народного просвещения, вздумал было выступить в печати с проектом расширения и исправления константинопольских улиц, то его вся стамбульская публика почла сумасшедшим; да еще и теперь зачастую в турецких газетах встречаются диатрибы против устройства конно-железных дорог и туннеля, ведущего в гору из Галаты в Перу. Кон-стантинопольская гавань, единственная в целом мире, с которою может равняться разве гавань Рио-де-Жанейро, была бы, наверное, заперта, если бы корабельное движение по ней не давало порядочного дохода казне. Прочие же превосходные гавани, как смирнская, митиленская, варнская и др., благодаря такому варварскому взгляду на вещи, оставлены в забросе. А между тем груды денег тратились на бесполезные постройки и перестройки дворцов. Только смерть Абду-ль-Азиса помешала осуществлению проекта постройки громаднейшей мечети возле Долма-Бахче, стоимость которой определена была сметою в 800,000 лир. Сколь мало турецкое правительство обращало внимания на пути сообщения, это явствует из того, что знаменитый строитель трапезунтского шоссе, Исмаил-паша, в октябре 1873 г., вторично сделан был министром общественных работ. В ту пору носились неблагоприятные слухи о только что выстроенной Эдгем-пашою дороге из Скутари в Измид (Никомедию): говорили, что на нее израсходовано вдвое больше против сметы; а между тем она выстроена была так дурно, что доходы с нее не покрывали издержек по эксплуатации. Султан поручил новому министру произвести ревизию. Исмаил-паша со всею пышностью прокатился в Измид н обратно, и потом думал на досуге составить доклад о ревизии. Но султан тотчас же позвал его к себе и потребовал отчета. Но что же мог сказать султану цирульник, ничего не смыслящий в же-лезнодорожном деле? Хотя султан очень милостиво поступил с Исмаилом, разжаловав его из министров в градоначальники, но когда тот прочитал высочайшее повеление о своей отставке, то с ним тут же, в Порте, сделался удар.

Итак, содержание всех чиновников было понижено на 40, 50 и даже на 60 процентов; везде, где только можно было сократить расход, он был сокращен, так что надо было ожидать непременного восстановления баланса в финансах. Но не тут то было: в то время, как маленькие чиновники должны были чуть не умирать с голоду, кое-как перебиваясь на 200, 300, 400 пиастрах в месяц, жалованье служилых тузов в той же пропорции было увеличено. Напр., Риза-паша, министр без портфеля, получавший прежде 25,000 пиастров, стал получать 50,000 пиастров в месяц. Несмотря на колоссальную экономию, государство не могло уплатить 1-го января 1872 года процентов по купонам, не сделав нового займа. Декретом 6 октября 1875 года половина уплаты процентов государственного долга была произвольно отсрочена на 5 лет. Эта банкротская махинация была заранее подготовлена самым секретнейшим образом от посольств английского и французского. Еще вечером 6 числа директор банка, проведав об этом по биржевым слухам, являлся к верховному визирю удостовериться, так ли это, и Махмуд дал отрицательный ответ; а поутру 7 октября султанское ирадэ об этой операции уже напечатано было в газетах «Басирете» и «Вакыте». Послы великих держав, которые за какие-нибудь разорванные штаны у пьяного матроса в Галате готовы строчить ноту за нотой в Порту, тут только раскрыли рот и глазом не моргнули, когда целые тысячи английских и французских подданных лишались своих долголетних сбережений. А граф Зичи, говорили, даже будто бы поздравлял Порту с таким финансовым оборотом. Право-верные старо-турки только ухмылялись от удовольствия, что их верховный визирь Махмуд-паша натянул длинный нос гяурам!

И вот, такие-то мнимые. радетели блага государства, как Махмуд и К0, чтобы прикрыть свои воровские проделки, старались пускать пыль в глаза доверчивой публике некоторыми своими распоряжениями, рассчитанными на эффект, но крайне нелепыми и бессмысленными в основе своей. Чуть не каждый день издавались приказы касательно общественного благочиния, но, разумеется, не достигавшие цели. Так, во время рамазана верховный визнрь запретил христианам курить табак на улицах и в своих лавках. Несмотря на это, полицейский однажды заметил одного лавочника, который курил папиросу у дверей своей лавки. — «Разве ты не знаешь, что христианам запрещено курить в рамазан?» — «Ну, так что же? Это (меня не касается: я еврей», — отвечал нарушитель порядка. И сконфуженный полицейский остался с носом. Когда он донес о случившемся начальству, то пришлось отменить плохо формулированное распоряжение.

В первый день рамазана совершилось торжественное открытие конножелезной дороги константинопольской. Верховный визирь командировал даже одного из своих адъютантов на эту церемонию. А после обеда градоначальник Али-бей опять велел прекратить только что начавшееся движение по линии: не знали, кого слушать. Однако же компания подала протест, и так как в предприятии участвовали иностранные капиталисты, то государственная казна порядочно поплатилась за эту произвольную выходку градоначальника.

В эту пору начала свирепствовать холерная эпидемия в город и предместьях. И вот, санитарная комиссия, чтобы не отстать от других во всеобщем содоме, наложила карантин на зараженные дома — это значило, что мужчины, как взрослые, так и дети, могли, сколько им угодно было, выходить, а только особам женского пола строго воспрещалось переступать за порог своего дома.

Прочие дельцы тоже не дремали. Военный министр Эс’ад-паша, бешеный ненавистник христиан и европейцев, натравливал на них вверенную ему армию, возбуждал солдат к самому грубому обхождению с беззащитными женщинами и детьми, не помышляя о том, какому растлению подвергал он самый основной элемент военной корпорации, — дисциплину. Изо дня в день пьяные солдаты на улицах, на гуляньях, на площадях открыто нападали на женщин и девушек, и даже на детей — пачкали и рвали платье, и даже просто иногда грабили. Для большей безнаказанности они обыкновенно ходили толпами. Когда же пострадавшие жаловались, то их обыкновенно рекомендовали обращаться к капитану, майору или полковнику воинских частей, к которым принадлежали обидчики, что равнялось отказу, ибо почему могла знать оскорбленная, к какому полку принадлежали обидевшие ее солдаты. Оставалось прибегнуть к суду общественного мнения. Все почти газеты завопили, а газета «Levant Herald» даже открыла у себя особую рубрику: Бесчинства преторианцев. Но военный министр с наглостью возражал, говоря, что это делали не солдаты, а какие-то другие негодяи, переодетые солдатами; а каким образом эти лица могли добыть себе военную форму, он не считал нужным объяснять. Мало того: когда газета «Levant Herald» напечатала целый ряд жалоб на солдат за подписью оскорбленных, в числе коих были жены к дочери из почетных фамилий, из высших кружков, и при этом указывалось на ответственность военного министра за дисциплину армии, то Эс’ад-паша вчинил иск против редактора (из Витикера, конечно), м-ра М’Коана. Но на первом же заседании очевидно было, что даже самый безнравственный суд должен был обвинить истца. Правительство, чтобы не скомпрометироваться обвинением военного министра, поспешило отставить Эс’ада-пашу, и процесс канул в воду. «Но насколько дисциплина армии, — заключает автор, — была расшатана, это всего лучше доказали события 1876 года» — и, прибавим мы, варварское обращение турецких солдат с нашими пленными и ранеными в нынешней войне. Да н как было обуздывать дикую солдатскую орду, которую сам султан в одном своем приказе назвал «своими детьми»? Какой офицер мог отважиться штрафовать «дитя султана», когда оно, бывало, провинится?

Издавна существовал закон, что все проезжавшие мимо султанского дворца, верхом на лошади или в каике по Босфору, обязаны были — первые спешиваться, и все — спускать зонтики. Во время крымской войны случилось английскому послу, лорду Стратфорду Редклиффу; проезжать мимо дворца Черапана с драгоманом и слугами верхами на лошадях, как вдруг их остановил один из евнухов и потребовал, чтобы они спе-шилнсь. Но Стратфорд, вместо того, чтобы исполнить это требование, тотчас же послал драгомана Пизанн во дворец к султану заявить, что вот, мол, как оскорблять представителя ее величества королевы Виктории, солдаты которой проливают кровь в защиту оттоманской империи. Султан Абду-ль-Меджид понял суть дела, отменил нелепое правило и тотчас же приказал евнуху извиниться перед посланником. Но в конце 1871 года закон этот, не практиковавшийся уже в течении целых 15 лет, снова был восстановлен, и даже без оповещения об этом публики, и только один «Levant Herald» имел печальную храбрость признать эту меру в порядке вещей.

II.

Разделяя мечтательные стремления султана восстановить могущество Турции в прежнем ее блеске и в то же время бессильные осуществить эти мечты путем внутренних плодотворных мероприятий, наиболее деятельные и патриотичные министры времен Абду-ль-Азиса, как Фуад-паша и Аали-паша, думали наверстать свою административную неумелость дипломатическими изворотами. Вместо того, чтобы положительными мерами возвышать благосостояние и политическую репутацию своего государства, они приложили все старание к подавлению и искоренению не-мусульманских составных элементов его, и в этом обнаружилась фанатическая ограниченность воззрений даже таких людей, как оба вышепоименованные турецкие государственные мужа, которым нельзя отказать в уме и относительной образованности. Когда и в финансах, и в управлении собственной Турции все расползалось, когда в провинциях то там, то сям обнаруживались разные злоупотребления и вследствие того беспорядки и волнения, Сербия, Румыния, Египет и Тунис были совершенно свободны от анархии, — и вот коньком Фуада-паши было низвести Сербию и Румынию опять на степень простых турецких провинций и разорить их при содействии какого-нибудь нуждавшегося в деньгах паши, в чем ему ревностно содействовало австрийское правительство, и только помешали прочие державы, гарантировавшие независимость дунайских княжеств: старания оттоманского премьера не увенчались успехом.

Думая повлиять на своего повелителя и побудить его к реформам, заставив его самолично видеть плоды европейской культуры, а также, чтобы не уронить себя в глазах Европы, последовав примеру других монархов делать друг другу визиты, Фуад-паша устроил в 1867 году поездку султана в Европу и сопутствовал ему в качестве чичероне. В его отсутствие правителем государства остался Аали-паша, с которым они работали зa одно и не раз менялись своими высокими постами, чтобы дружнее и успешнее осуществлять те или другие свои замыслы: когда один делался верховным визирем, то другой занимал пост министра иностранных дел, и обратно, так что эти два имени стоят неразлучно в новой истории Турции. В феврале 1869 года умер Фуад-паша, оставив своей семье громадное состояние, а своему отечеству — политическое завещание, написанное в форме предсмертной исповеди, обращенной к султану; недоношенное им детище, Турция, осталась на попечении одного Аали-паши.

Мегемед-Эмин-Аали родился в 1815 году в Константинополе и был сын незначительного чиновника. Он получил обыкновенное турецкое воспитание, состоящее в обучении чтению, каллиграфии, корану и словесности. 15-ти лет он поступил на службу в одно из бюро Порты, по рекомендации Решид-паши, который впоследствии был верховным визирем, и с этого-то времени начал он свое образование, так как турецкое государство не имеет никаких других учебных заведений для формирования своих чиновников. Решид-паша, покровитель его, был в свое время человек, по-своему, очень деятельный, создавший целую школу деловых людей, из которой вышел между прочим и историк Джевдет-паша. Большую часть служебного времени Аали провел за границею в качестве поверенного турецких посольств в Вене и Лондоне, пока в 1852 году сделался верховным визирем. Но сперва ему не повезло, и его вскоре сместили. Побывав в разных должностях, в 1855 году он был сделан министром иностранных дел, и его имя красуется, вместе с именем Джемиль-паши, под парижским трактатом 1856 года. После того он опять несколько раз кочевал с одного поста на другой, пока в 1869 году, по смерти Фуад-паши, не сделался верховным визирем и министром иностранных дел; эти должности он и занимал до самой своей смерти, последовавшей 6 сентября 1871 года.

Эта легкость, с какою турецкие высшие сановники перемещаются с одного поста на другой, достаточно показывает, как турецкое правительство мало обращает внимания на то, насколько лица, назначаемые на ту или другую должность, знают вверяемую им специальность, и потому насколько они в состоянии, как следует, вести ту или другую отрасль государственного управления. Поэтому, кто из них чувствовал в себе, например, способности и наклонности к дипломатии, тот оказывался дипломатом не только в международных делах Турции, но и во внутренних мероприятиях. Так было с Фуад-пашею; таков был и Аали-паша. Все, что ни затевали они для улучшения экономического положения и юридического быта страны, кроме вреда ничего не приносило, как, напр., введение бумажных денег, соляного и других налогов, консолидирование государственных долгов, секуляризация выморочных недвижимых имуществ, и т. п.

Правосудие испокон веков было partie honteuse турецкого государства. При Абду-ль-Азизе и речи быть не могло о каких-либо улучшениях в юридических учреждениях. Жадность его установила порядок не выдавать чиновникам жалованья по 6 — 16 месяцев сряду; а последствием этого было колоссальное развитие взяточничества. Брат египетского хедива Исмаил-паши, Мустафа-Фазиль-паша, в бытность свою министром юстиции, выработал проект юридических реформ, который хотя и не был образцом юридической мудрости, но все же заключал в себе кое-какие хорошие и полезные соображения. Но Аали-паша почему-то был против этого проекта и никогда не представлял его султану, так что еще и теперь он валяется где-нибудь в кладовой Аали-паши и, вместе с другими бумагами, служит драгоценным материалом для продовольствия мышей. Как дипломат и приверженец Талейрановской школы, по взгляду которого язык служит только для того, чтобы скрывать мысли, Аали-паша принял проект и сказал: «превосходная работа, которою ваше превосходительство оказали бессмертную услугу его величеству и целому государству, и я считаю за величайшую для себя честь повергнуть ее на утверждение его величества и в этих видах прошу только несколько дней сроку, чтобы просмотреть ее. А пока не угодно ли вам заняться министерством финансов и расследовать, что там такое натворилось; министр финансов производил свои частные спекуляции на бирже на казенные деньги и причинил этим казне страшные убытки; опечатайте там все». На другой день Фазиль-паша представил доклад о своей ревизии. «Очень хорошо», сказал великий визирь: «я вижу, что министр финансов дольше не может оставаться на своем месте; я вас прошу принять на себя эту должность». — «А что же, ваше превосходительство», заметил египтянин, «будет с моим проектом юридической реформы, если я теперь оставлю министерство юстиции?» — «Теперь мне нужен пока министр финансов, и для этого никого нет способнее вашего превосходительства; а что касается до вашего великолепнейшего проекта, то я yж сам возьмусь провести его». Таким образом Мустафа-паша сделался министром финансов, вскоре был смещен, а о юридической реформе не было вовсе и помину, так как у Аали-паши не было вовсе и в мыслях приниматься за какую бы то ни было реформу, а тем более осуществлять ее. Воспитанный в принципах Решид-паши и, благодаря своей дипломатической карьере, узнавши по опыту, как мало требуется для того, чтобы бросать, сколько угодно, дипломатической пыли в глаза, он только и хлопотал, что о каких-нибудь фразах да газетных статейках: этого ему было довольно.

Для выработки гражданского кодекса учреждена была особая комиссия. Она не нашла ничего лучше, как составить сборник из юридических сочинений средних веков, когда мусульманский мир более, чем на три четверти состоял из номадов; эти сочинения заключают в себе массу параграфов о контракте, залоге, обязательствах, купле-продаже, и т. п., изложенных бестолковейшим языком, и столько же пригодны в настоящее время, сколько, например, Ликурговы законы или Зороастрова Зенд-Авеста приложимы к британскому торговому флоту. Свидетельство христиан против мусульман в провин-циальных судах до сего времени еще не допускается. Исполнение же судебных приговоров еще плачевнее, так как турецкие исполнительные власти издавна привыкли соображаться в своих действиях с своими собственными взглядами или интересами.